Лето, Которое Не Случится

Он гнал как сумасшедший. Колёса шипели по асфальту, ветер бил в лицо, а сердце стучало не от скорости — от того, что он не знал, куда вообще едет. И, честно? Ему было плевать. Главное — чтобы подальше. От дома, от улицы, от... от Эдди. Особенно от Эдди. Сначала он просто катался по району. Потом будто сам не заметил, как оказался в их переулке. У Капсбарка. У окна. Как он тут оказался он не поймёт никогда, это было что-то на мышечном уровне. Он не думал заходить. Просто... посмотреть. Просто убедиться, что он реальный. Что не исчез. Бип-бип Ричи, слишком глупая отмазка. — Сука. — пробормотал он сквозь зубы, сжимая руль, будто хотел его сломать. — Какого хрена ты смотришь на меня так, будто я тебе что-то должен? В темноте не было никого, кто бы его услышал. Только уличные фонари сзади и шорох шин.В темноте не было никого, кто бы его услышал. Только уличные фонари сзади и шорох шин. Он не хотел признавать, что знает ответ. Не хотел признавать, что взгляд Эдди — это не просто взгляд, а удар под дых. Что тот, чёрт возьми, заметил. Или хотя бы почувствовал. Может, он просто вглядывался. Может, ему просто солнце в глаза светило. Может, это не он. Может, это Ричи. — Да пошёл ты, Тозиер, — пробормотал он себе под нос. — Придурок. Он свернул в сторону парка и резко затормозил. Велосипед завалился в траву. Ричи упал рядом, распластался и уставился в небо. Там были звёзды. И ни одной инструкции, что делать дальше. Что его выдало? Бля, не надо было так часто смотреть ему в глаза... А потом голос в голове, тихий, почти мамин, прошипел: А если бы он был девчонкой — ты бы так не паниковал. Ричи выругался сквозь зубы. Повернул направо, в глушь. Дороги почти не было видно — только свет от фар редких машин на трассе. Было невероятно опрометчиво и почти сродни самоубийству ездить в таких условиях, но кто сказал что смерть так уж плоха? Иногда она может решить все твои проблемы. Боже, что за суцидальные наклонности, Тозиер? Эдди… Эдди был невероятно важным. Сам того не понимая, он стал для Ричи чем-то таким, за что стоило бы, наверное, бороться. Если бы не одно но: Ричи себя ненавидел. По-честному. До дрожи. За то, что он есть. За то, что чувствует. За то, что вообще позволил себе мечтать. Он заслуживает нормального друга. Не такого, который его обманывает в такой ужасной детали. Не такого как Тозиер. Он вздрогнул от собственной мысли. И, как всегда, попробовал превратить её в шутку — но не смог. Ни звука не вышло. Просто сидел в темноте у обочины. Один. И думал, как сделать вид, что его не существует. Родители его убьют за такой поздний приход. Он сидел на обочине ещё долго. Велик остыл, ноги затекли, но мозг продолжал прокручиваться, как заевшая плёнка. Снова и снова. Ты влюблён в Эдди. Эдди твой друг. Ты гей. Эдди — нет. Он не может так дальше. Он ведь доверяет. Он ведь правда думает, что Ричи просто... Что Тозиер — его друг. А он — врёт. Врёт каждый раз, когда улыбается. Врёт, когда делает вид, что не ловит каждый поворот головы Эдди, не вглядывается в пальцы, когда тот щёлкает замок ингалятора, не следит глазами, как тот закидывает рюкзак за плечо. Ричи закрыл лицо руками. Это было как… жить рядом с таймером. Тикающим. Каждый взгляд, каждое слово, каждое прикосновение — как будто на взводе. И вдруг в голове становится тихо. Совсем. Понимает, что должен. Он должен перестать обманывать Эдди. Нет, он не может сказать. Не может подойти и выложить это всё в лицо — это было бы эгоистично, несправедливо. Эдди не заслуживает, чтобы его загнали в эту яму вместе с ним. Но он может… отойти. Не быть рядом слишком часто. Не смотреть слишком долго. Не хвататься за внимание. Не лезть с дурацкими шутками. Не трогать. ... — Надо быть подальше, — сказал он себе вслух, глухо. — Пока не отпустит. Или пока он сам не уедет. Или пока я не вырасту и не стану нормальным. Или… чёрт знает, пока что-нибудь не случится. Может специально поругаться с ним, что-бы была причина изменившегося поведения? ... Он медленно поднялся, отряхнул джинсы, вцепился в руль. Велосипед был скрипучий, но верный. Как будто знал, что его сейчас ждёт роль спасательного круга.

***

Как оказалось, сказать было намного легче чем сделать. Он повторил себе раз десять по пути домой: держи дистанцию, не вякай, не пялься, не зацепись. Он даже придумал, как можно естественно не сесть рядом с Эдди, как ненароком отвернуться, как засмеяться, если тот спросит, что с ним. Но на утро он увидел его — и всё пошло к чертям. Эдди просто стоял у угла, обсуждая что-то с Майком. Он держал свой старый рюкзак за лямку, как всегда, и касался пальцами замка молнии, щёлкал ею туда-сюда. Он смеялся — искренне, немного хрипло. И Ричи снова потянуло. Не руками — глазами. Вниманием. Теплом, которое проклятым образом поднималось где-то внутри груди. Он сжал зубы и отвернулся. Пнул камешек под ногой. Молчи. Не смотри. Не дыши громко. — О, Ричи! — крикнул кто-то из них, кажется, Билл. — Привет чмошники! — ответил он, хрипло и чуть выше обычного. Прямо по сценарию. Только вот улыбка получилась слишком широкая, будто на резиновой маске. Он подошёл. Сел. Не рядом. Подальше, на край бревна. Уткнулся в свои кеды. Эдди повернулся к нему, уже собираясь что-то сказать. Но Ричи заговорил первым — не глядя: — У тебя что-то с лицом, Эдс, ты, кажется, наконец понял, что страшный почти как то, что я делал с твоей матерью этой ночью. Или ты случайно поглядел? — Заткнись, Балабол, — спокойно ответил Эдди, но голос у него был чуть мягче, чем обычно. Не слишком, но достаточно, чтобы Ричи сжался внутри. Потому что он узнал этот тон. Потому что именно вот так Эдди говорит, когда не против быть ближе. А Ричи не мог. Не должен. Поэтому он только фыркнул, уткнулся в траву, будто увидел там что-то невероятно интересное, и не заговорил больше до самого конца дня. Пару раз ловил взгляды Эдди. Один раз — взгляд Бев. И её он боялся даже больше. Беверли знала слишком много. Она не давила, не спрашивала, но с ней не прокатывал его врождённый актёрский талант. Смотрела — прямо в лоб. Как будто хотела сказать: Что ты прячешь, Ричард? Он вернулся домой с глухой тяжестью в груди. Не победой. Даже не облегчением. А провалом. Он всё сделал правильно. Держался отстранённо. Меньше говорил. Меньше смеялся. Даже сидел подальше. И всё равно думал о нём. Он будто застрял между прошлым и настоящим. Хотел бы быть тем, кем был — до того, как признал свою влюблённость. До того, как начал думать про Эдди иначе. Но нельзя вырезать из головы знание, которое уже проросло корнями.

***

Позже, уже дома, он достал из ящика старую кассету. Обёртка была чуть порванной, с выцветшей ручкой надписью: "Summer stuff". Микстейп, который он когда-то собирал — половина песен была дурацкими, другая половина — из тех, которые нравились лишь в определенной атмосфере. Некоторые треки казались ему глупыми, но по-своему родными. Были и те, что напоминали о лете так сильно, что в груди сжималось — от сырого воздуха после дождя, от солнца на коже, от чужого смеха в соседнем дворе. …лишь в определённой атмосфере. Когда день был медленным, воздух тёплым, а ты сидел рядом с кем-то, кто не задаёт лишних вопросов. Просто слушает с тобой один и тот же трек пятый раз подряд. Когда-то это был Эдди. Он не особо интересовался музыкой, но если у Ричи играло что-то на фоне, он не выключал. Иногда даже спрашивал: "А кто это?" — и тогда Ричи чувствовал себя нужным. Будто в нём есть что-то стоящее, раз Эдди интересуется его вкусом. Тогда Капсбарк не задавал вопросов. А Ричи ещё не понимал, как сильно он этого боится — этих самых вопросов. Теперь он не знал, что бы ответил. Даже если бы тот просто сказал: "Ты в порядке?". Он провёл пальцем по кассете. Щёлкнул замок коробки — привычно, на автомате. Но вместо того чтобы вставить её в магнитофон, просто положил рядом. В комнате было тихо. Почти слишком. Он не включил музыку. Не стал слушать. Всё, что он хотел — это немного посидеть. Один. В тишине. Там, где можно не говорить. Ричи сел у стены. Прислонился затылком. Сделал глубокий вдох. Запах лета был где-то за окном, но в комнате было прохладно. Пусто. И всё равно не получалось расслабиться. Просто — быть. Хотя бы ненадолго. Потому что он уже всё решил. Он сделал выбор. Может в нём нет и капли уверенности что он всё делает правильно, но кто его спрашивал что правильно, а что нет? Он сам выбрал быть — молча в углу.