Школьная любовь

— Кто это, Ин Хо? — доносится голос из наушника. Он уже заведён, машина мягко покачивается на холостых. На стекле — тусклый утренний свет, размытый и злой. Сердце дергается, как от удара током. Ин Хо на секунду зажмуривается. В голове — картинка: тёплое тело на его кровати, лохматые волосы, сонная улыбка. Ки Хун, который только что стоял в одних трениках посреди комнаты и спрашивал: «Куда ты утром убежал?» Вздох получается рваный. — Мой парень, — отзывается он коротко. Пауза. В наушнике будто на секунду пропадает звук — слишком громкая тишина. — Повтори, — ровно просит генерал. — Я сказал, это мой парень, — отчеканивает Ин Хо уже жестче. — Он тут ни при чём. Ничего не слышал. Я объясню ему позже. Где‑то рядом, чуть дальше от микрофона, различимо цокает отец. — Ты тащишь личную жизнь в операцию, — сухо произносит Ён Су. — На будущее так не делай. — На будущее вы хотя бы предупреждайте, что меня сегодня в агенты вербуете, — огрызается Ин Хо. — Не было бы его дома — не было бы вопросов. Генерал тихо фыркает, но в голосе — не злость, а деловая усталость. — Ладно, идём по плану, — подводит черту он. — Едешь к Хану. Напоминаю: никаких самодеятельностей. Задача — вытащить его на разговор. Про дочь, про аварии, про деньги. Никаких геройств, мы рядом. — Принял, — бурчит Ин Хо и выезжает со двора. Машина плавно вливается в поток. Город просыпается окончательно: грузовики, автобусы, люди с кофе навынос. Всё это размазывается в одну серую ленту за стеклом. У Ин Хо — ощущение, что он едет не по знакомым улицам, а по какой‑то чужой декорации. Плечи жмёт ремень безопасности, мешает дышать. Ладони скользят по рулю — потеют. — Слышишь меня нормально? — генерал проверяет связь. — Да. — Если почувствуешь, что он что‑то заподозрил — разворачивайся в сторону трассы, — вмешивается отец. Голос низкий, собранный. — Мы оттуда тебя снимем. — Понял, пап, — выдыхает Ин Хо, сам удивляясь, насколько автоматически это прозвучало. Он ловит себя на мысли: раньше бы на «пап» язык не повернулся. А сейчас — вылетело само. Странно. Даже немного успокаивает. Только вот в мыслях всё равно не генерал и не отец. А карие глаза, которые пару часов назад открылись совсем близко. Тёплое дыхание. Смешная помятая щека от подушки. «Куда ты утром убежал?» «Потом», — ответил он, поцеловал и убежал. Теперь «потом» превращается в целую войну. *** Офис Хан Су Вона располагался в высотке из стекла и бетона — одной из тех, что вырастают как грибы в дорогих районах города. Лифты, мрамор, зеркальные стены, охрана в одинаковых костюмах. Запах — кофе, резины, денег. Ин Хо показывает пропуск на ресепшене, на автомате улыбается. Девушка за стойкой смотрит на него с тем типом вежливого любопытства, который обычно достаётся детям богатых людей: «А, это сын того самого». — Господин Хан уже у себя, — произносит она отрепетированно‑ласковым тоном. — Проходите, пожалуйста. Путь к кабинету он знает. Ходил сюда с отцом, когда был мелким. Тогда ему казалось, что у Хана в шкафах хранятся мешки с золотом, а в ящиках стола — какие‑то секретные документы, из‑за которых взрослые постоянно ругаются. Сейчас он несёт в руках свою чёрную папку. И секреты — уже с другой стороны. — Не суетись, — мягко напоминает генерал в ухо. — Дыши ровно. Ты ему не враг, ты «дружок семьи». Ин Хо фыркает про себя, но кивает так, будто собеседник стоит перед ним. Дверь в кабинет приоткрыта. Он стучит всё равно — из вежливости, из привычки, чтобы хоть чем‑то занять руки. — Входи, — доносится уверенный баритон. Кабинет Хана почти не изменился. Те же массивные кожаные кресла, тёмное дерево, бар с дорогим виски в углу. Огромный стол, за которым он сидит, будто на троне. Только волос у Хана стало меньше, а сам он слегка располнел. Но взгляд — всё такой же: тяжёлый, оценивающий, как рентген. — Ну, кого я вижу, — губы складываются в почти дружелюбную улыбку. — Хван Ин Хо собственной персоной. Давно тебя не было. Он встаёт, чтобы подойти ближе. Идёт медленно, с ленивой уверенностью человека, привыкшего, что всё и все — под ним. Рука ложится Ин Хо на плечо чуть тяжеловато, почти собственнически. — Вырос, — продолжает Хан, всматриваясь. — Похорошел. Всё такой же… горячий? — в голосе проскальзывает пошлая насмешка, завуалированный намёк на личную жизнь. Ин Хо сдерживает желание отстраниться. Зрачки на секунду сужаются, но он тут же надевает привычную маску — лёгкую ухмылку. — Вы же всегда говорили, что из меня толк выйдет, господин Хан, — отвечает он, чуть наклоняя голову в знак уважения. — Вот, пришёл показаться. — Садись, — Хан указывает на кресло напротив стола. — Выпьешь? — Спасибо, я за рулём, — отказывается Ин Хо. — Ответственный стал, — усмехается тот, наливая себе сам. — Ну, рассказывай. Что у тебя? Вид у тебя… не скучающий. «Не начинай с обвинений, — шепчет в ухе генерал. — Сначала дай ему расслабиться. Пусть сам ведёт разговор». Ин Хо откидывается на спинку кресла, закидывает ногу на ногу. В пальцах крутит колпачок от ручки — мелкая моторика помогает не трястись. — Я вообще‑то к вам по делу, — произносит он, глядя прямо. — По семейному, скажем так. — Семейному? — Хан хмыкает. — Твой отец прислал? — Нет, — честно отвечает Ин Хо. — Отец не в курсе деталей. Это… между нами. Пауза. Хан поднимает бровь, но интересуется. Это хорошо. — Ну, интригуешь, — бросает он. — С чего начнём? С денег или с женщин? — С женщин, — отрезает Ин Хо. От этого ответа у Хана на секунду дергается глаз. Но он быстро возвращает себе снисходительную улыбку. — А-а… Ты про мою Хи Ён? — он вздыхает так, словно речь о слегка испортившемся десерте. — Что она опять натворила? Кровь в жилах на секунду вскипает, но голос удаётся удержать в ровном тоне. — Вы же знаете, что она мне кое‑что подсыпала, — произносит Ин Хо, глядя не отводя взгляда. — В ту ночь. Внутри у него стучит: «Скажи. Признай. Подпишись на этом». В ухе — тишина. Генерал не перебивает. Значит, всё идёт по плану. Хан делает вид, что удивлён. Но слишком театрально. — Подсыпала? — он театрально округляет глаза. — Ин Хо, ты серьёзно обвиняешь мою дочь в таком? Девочку? — Девочке лет двадцать, — сухо парирует тот. — И она чуть не угробила меня. Феназепам и прегабалин. Звучит знакомо? Хан на долю секунды замирает. Это видно. Он не ожидал конкретики. Он рассчитывал на проблемы уровня «она напилась, нагрубила», а не на названия веществ. — Тебе так медики сказали? — осторожно уточняет он, меняя тактику. В голосе — уже меньше насмешки, больше осторожного интереса. — Бред какой‑то. Девочка и такие препараты… — Анализы я сдавал не у районного терапевта, — поддевает Ин Хо. — И уж точно знаю, сколько алкоголя выпил в тот вечер. Почти ничего. Мы с ней обсуждали ваш контракт с «Сон Трейдинг». Я был трезвый. А потом — провал. И проснулся голый с ней в кровати. В ухе тихо шуршит бумага, кто‑то на другом конце явно что‑то записывает. — Наведи его на аварию, — негромко подсказывает генерал. Ин Хо делает вид, что ерзает в кресле от неловкости. На самом деле — выигрывает секунду. — Смотрите, — продолжает он, делая голос чуть мягче, почти заискивающим. — Я ведь не пришёл сюда скандал закатывать. Вы меня знаете. Я не из тех, кто бежит в полицию с первым же поводом. Хан криво усмехается. Поднимает бокал к губам. — Это точно, — признаёт он. — Ты из тех, кому сначала надо всё перевернуть вверх дном, а уж потом разбираться. — Но тут, — продолжает Ин Хо, слегка наклоняясь вперёд, — ваша дочь уже переходит границы. Не только со мной. Вы и сами это знаете. Пьяная езда, отказ выходить из машины, сбитый сотрудник. Мы оба знаем, как это «чудесно» замяли. Глаза Хана резко холодеют. Он ставит бокал на стол чуть сильнее, чем нужно — стекло звенит. — Кто тебе сказал про инспектора? — голос становится ниже. — Ну вы же не думаете, что в городе только у вас есть связи? — Ин Хо позволяет себе дерзкую усмешку. — К тому же, мой отец тоже не ребёнок. Он не идиот, видит отчёты, слухи, движение денег. В ухе — тихое одобрительное: — Есть. Продолжай. — Ты сюда за чем пришёл, мальчик? — голос Хана уже без показного тепла. — Шантажировать меня? Или учить, как воспитывать мою дочь? Напряжение в комнате становится почти осязаемым. Воздух густеет. Сердце грохочет так, что кажется — микрофон передаст и это. Ин Хо делает вид, что немного отстраняется, будто испугался собственной смелости. На самом деле — просто даёт Хану почувствовать сверхконтроль. — Я пришёл, — говорит он тише, глядя в глаза, — чтобы договориться. Без шума. Без… больших проблем. Для всех. — Конкретнее, — рявкает Хан. — Ваша дочь едва не разрушила мне жизнь, — отчеканивает он. — Если результаты анализов попадут, куда надо, её картина мира может резко измениться. И ваша тоже. Потому я и здесь. В наушнике — приглушённый выдох отца. Наверняка он сейчас рвёт взглядом генерала: «Смотри, куда идёт мой сын». Но вслух не лезет — дисциплина. Хан медленно откидывается на спинку кресла, сплетает пальцы на груди. Смотрит пристально. Сканирует. — Толком ты так и не сказал, чего хочешь, — произносит он после паузы. — Деньги? Сколько? — Мне не нужны ваши деньги, господин Хан, — отвечает Ин Хо. И в этот момент он понимает, что впервые в жизни говорит эту фразу искренне. — Мне нужно, чтобы ваша дочь перестала думать, что ей всё сходит с рук. Чтобы она получила по заслугам за то, что делает другим людям. И чтобы вы перестали это покрывать. Кабинет будто бы сжимается. Стены становятся ближе. Часы на стене тикают громче. — Записано, — пробрасывает генерал едва слышно. Хан усмехается. Но усмешка получается кривой, злой. — Мир, — говорит он, — никогда не работал так, как тебе хочется, Ин Хо. За всё платят. Но не всегда те, кто должен. Иногда — те, у кого меньше сил. Это реальность. Ты думаешь, если твой отец сунет куда‑то бумажку, всё рухнет? — он чуть наклоняется вперёд. — Я закрывал дела по пьяной езде, по избиениям, по взяткам, по наркотикам. Люди исчезали. Бумаги исчезали. Свидетели… передумывали. Система кормится такими, как я. И ты тоже питаешься с этого стола, хочешь ты того или нет. Слова звучат спокойно, почти лениво. Именно это и страшно. В другом конце города кто‑то нажимает на «запись» крепче, чем нужно. — Он сам всё рассказывает, — глухо комментирует генерал. — Отлично. — Ты гордишься этим? — спрашивает Ин Хо. Он уже не играет. Вопрос вылетает сам. — Я констатирую факты, — пожимает плечами Хан. — Если бы не я, твой папаша бы тоже не дорос до того, что имеет. Не надо забывать, кто кому дорогу расчистил. В ухе что‑то тяжело ударяется о стол. Это отец. Видимо, крепко сжал стакан или кулак. Но молчит. — А твоя проблема, — продолжает Хан, — в том, что ты слишком много эмоций мешаешь с бизнесом. Ты думаешь, я не знаю, кто тебя так вскружил? — он криво усмехается. — Мальчики, мальчики. Уж не он ли тебе нашептал в ухо, что надо «бороться за справедливость»? У Ин Хо внутри всё каменеет. Холодный металл вместо крови. — Оставьте его в покое, — выдыхает он. — Здесь речь не о нём. — Ошибаешься, — мягко возражает Хан. — Когда ты начинаешь вести себя, как герой, люди вокруг тебя становятся рычагами. Или мишенями. Фраза повисает в воздухе, как выстрел. — Намёки в сторону отставить, — жёстко бросает генерал в ухо. — Не ведись. Переводи разговор. Ин Хо делает вдох, сжимая подлокотники, чтобы не сорваться с места. — Вы угрожаете моему парню? — спрашивает он прямо. — Я констатирую реальность, — повторяет Хан. — Но если хочешь — можешь считать это предупреждением. *** Дверь в кабинет чуть приоткрывается без стука. Высовывается знакомое лицо. — Пап, ты ещё… — голос Хи Ён обрывается, когда она видит, кто сидит напротив. Мгновение — и на лице проступает удивление, переходящее в раздражение. — Ты? — она морщится. — Что он тут делает? — Войди, — бросает Хан, даже не оборачиваясь. — Раз уж пришла. Она заходит, хлопая дверью чуть громче, чем нужно. На ней короткое платье, слишком яркий макияж. В руках — телефон, которым она перебирает от нервов. — Мы вообще‑то собирались обсудить… — она осекается, когда взгляд Ин Хо цепляется за её глаза. В них — ни тени раскаяния. — Обсудить, как дальше подсыпать людям таблетки? — холодно уточняет он. — Ох, опять ты с этим, — закатывает глаза Хи Ён. — Сколько можно? Ты сам не помнишь, что было. Может, тебе понравилось, а теперь ты решил строить из себя жертву. — Я помню достаточно, чтобы знать, что согласия я не давал, — отвечает Ин Хо. — И что без твоих фокусов я бы не очнулся с тобой в постели. Слова режут воздух. В ухе кто‑то шипит:  — Отлично, пусть говорит. — Я ничего такого не делала, — она нервно смеётся, но звук получается звонким, фальшивым. — Господи, ты реально решил, что я какой‑то маньяк? Да ты сам за мной бегал в школе, забыл, что ли? Всегда хотел. — В школе я был идиотом, — отрезает он. — Впрочем, ты тоже. — Да попридержи язык, мальчик, — раздражённо бросает Хан, но не вмешивается всерьёз. Он наблюдает. Взвешивает. Хи Ён вздёргивает подбородок. — Я ничего никому не подсыпала! — выпаливает она, слишком быстро. — Всё выдумал! Ты просто теперь... голубой твой… этот... — она зло машет рукой. — А я крайняя должна быть? — Ходи по краю дальше, — шепчет генерал. — Дай ей сорваться. — Ты хотя бы понимаешь, — говорит Ин Хо медленно, — что если в анализах нашли феназепам и прегабалин, это не «выдумал»? Их туда кто‑то положил. В мой бокал. И ты была единственной, кто был рядом. — Это всё… — она запинается. — Это совпадение! Может, ты сам что‑то принял. Ты же постоянно в этих клубах… — она машет неопределённо. — Ты говорила, что «дать тебе немного, чтобы ты расслабился», — напоминает он. — Перед тем как мы пошли в комнату. Ты забыла? Хи Ён бледнеет. На секунду. А потом вспыхивает. — Да, и что? — срывается она. — Ничего же не случилось! Ты жив, здоров, сто раз ещё перепьёшь! — голос подскакивает. — Все так делают! В клубах, на вечеринках… Это вообще не преступление! — Вот, — тихо комментирует генерал. — Есть. Хан резко поднимается. Голос его становится стальным. — Хи Ён, заткнись, — отрезает он. Она вскидывается, как кошка. — Почему?! — кричит. — Ты всегда так! Ты всегда всё за меня решаешь, потом ещё и виноватой делаешь! Это он пришёл сюда меня обвинять, а ты на меня орёшь? Я просто хотела… — она спотыкается на слове «хотела», но поздно. — Я просто хотела, чтобы всё было, как раньше. Он был нормальный, когда бегал за мной, а потом какой‑то сопливый пидор его отбил, и всё, я должна страдать?! Тишина падает тяжёлым камнем. Где‑то далеко, в фургоне напротив здания, генерал и отец переглядываются. Никто ничего не говорит. Звук записи — ровный, без помех. — Ты даже не понимаешь, о чём говоришь, — тихо произносит Ин Хо. — Ты влезла в мою жизнь, как в какую то игру. Решила поиграть и не подумала, что люди — не вещи. — А ты думал? — огрызается она. — Когда мой папа закрывал твои мелкие проблемки? Когда ты в клубе чуть пацана не убил, а дело растворилось? Когда тебя отмазывали от всего, от чего могли? Ты тогда не задавался вопросом, сколько за это платят и кому? — она фыркает. — Так что не надо делать вид, что ты такой чистый. Фраза попадает куда‑то очень больно. Потому что в ней есть правда. Горькая. — Это сейчас не суд над твоим прошлым, — шепчет генерал. — Не ёрзай. Она сама себя топит. — Достаточно, — Хан наконец поднимает руку. — Нам этот спектакль ни к чему. Он поворачивается к Ин Хо, и в глазах — уже не игра и не раздражение. В них — расчёт. — Сколько у тебя копий этих анализов? — спрашивает он медленно. У Ин Хо по спине пробегает холодок. Вопрос задан почти будничным тоном, но в нём — угроза. — Достаточно, — отвечает он уклончиво. — И не только анализов. Он подвигает к нему чёрную папку. Хан бросает на неё взгляд, в котором — мгновенный интерес. И… осторожность. — Это что? — спрашивает он. — То, что может сильно испортить вам настроение, если со мной или с кем‑то из моих близких что‑то случится, — спокойно отвечает Ин Хо. Он сам удивляется своём голосу: он не дрожит. — Схемы, счета, движения активов, фиктивные компании. Папа, конечно, не всё называет вслух, но документы не умеют молчать. В ухе кто‑то тихо присвистывает. Возможно, это один из оперативников. — Он сам сливает, — негромко произносит генерал. — Ещё чуть‑чуть. Хан медленно обходит стол, подходит ближе. Останавливается почти вплотную. От него пахнет дорогим парфюмом, сигарами и чем‑то тяжёлым, маслянистым. — Ты понимаешь, что играешь с огнём, мальчик? — говорит он, глядя сверху вниз. — Это уже не детские игры про «она меня обидела». Это вещи, за которые людей... Он не договаривает, но смысл понятен. — Посадить можно, — завершает за него Ин Хо. — Убивают, — спокойно корректирует Хан. На секунду мир стягивается до этой фразы. В ухе — тишина. Потом шёпот: — Всех на готовность. Снаружи, у входа в здание, несколько неприметных людей едва заметно переглядываются и начинают двигаться ближе к лифту. — Ты думаешь, твой батя тебя спасёт? — продолжает Хан. — Думаешь, полицейские, которых он кормил все эти годы, побегут стреляться за тебя? — усмешка. — Люди любят сильных. А сильный здесь — я. — Посмотрим, — отвечает Ин Хо. Он чувствует, как под рубашкой к коже прилипли провода от микрофона. Они даже не нужны — каждое слово этого человека уже отпечаталось у него в голове. *** — Достаточно, — голос генерала в наушнике звучит жёстко. — Записи более чем хватит. Выходим. — Ждать команды, — вмешивается отец. — Мы берём его наверху. Не рискуй, Ин Хо. Тот медленно поднимается. — Я услышал вас, господин Хан, — говорит он вслух, игнорируя шёпот в ухе. — Довольно откровенно. Думаю, и вы меня тоже. Он берёт папку. Внутри — ничего не остается, кроме пустых файловых разделителей. Подленные документы давно у полиции. Но Хану об этом знать не обязательно. — Это ещё не конец, — бросает Хан. В голосе — уже явная злость. Он пытается сохранить лицо, но контроль уходит. — Согласен, — кивает Ин Хо. — Это только начало. Он делает шаг к двери. Открывает. И в этот момент всё происходит одновременно. *** Дверь кабинета резко распахивается из‑вне. В комнату вваливаются люди в бронежилетах. — Полиция! Всем оставаться на своих местах! — громкий, отработанный голос. Одновременно с этим на полу возле двери блестит упавший от испуга телефон Хи Ён. Она визжит, пятится к окну. — Лежать на пол! — командует один из оперативников, направляя оружие на охранника, который успел встать и потянулся к внутренней кобуре. Всё сжимается в суету: крики, топот, лязг металла. Хан пытается выругаться, сделать шаг к столу, но его уже берут под руки — двое крепких парней в форме. — Господин Хан Су Вон, вы задержаны по подозрению в коррупции, даче взяток должностным лицам, сокрытии преступлений, а также соучастии в распространении рецептурных препаратов, — чётко зачитывает один из оперативников, щёлкая наручниками. — Вы охренели?! — орёт Хан, вырываясь. — Знаете , с кем имеете дело?! Хван Ён Су! Это твоих рук дело?! Где‑то в наушнике сдержанный голос: — Да. Ин Хо стоит у стены, словно зритель чужого спектакля. Мозг как будто отстранён — только фиксирует детали: как блестит сталь наручников на запястьях, как дрожат губы у Хи Ён, как полоска света ложится на пол. — Вы не имеете права! — визжит она. — Папа, скажи им! Папа! — бросается к нему, но её отталкивают в сторону. — Госпожа Хан Хи Ён, вы также пройдёте с нами, — спокойно объявляет женщина‑оперативник, беря её под локоть. — У нас есть основания полагать, что вы причастны к...  — Я ничего не делала! — истерически кричит девушка, дёргаясь. — Это всё он! Это он всё придумал! — она кидает на Ин Хо взгляд, полный ненависти. — Я тебя уничтожу, слышишь?! УНИЧТОЖУ! Голос её ломается, но смысл ясен. — Всё фиксируется, — холодно комментирует генерал в ухе. — Молодец, Ин Хо. Выходим. Один из оперативников подходит к Ин Хо. — С вами всё в порядке? — спрашивает, заглядывая в глаза. Тот моргает, словно возвращаясь обратно в своё тело. — Да, — хрипло говорит он. — Кажется. Колени подкашиваются, но он заставляет себя стоять ровно. — Снимите с него аппаратуру внизу, — слышит он голос отца. Того самого, который всегда звучал из‑за стола, сверху. Сейчас — другой тон. — Я его заберу сам. *** Внизу, уже в другом крыле здания, в небольшой комнате без окон ему аккуратно отклеивают микрофон, вытаскивают наушник. Кожа под пластырем зудит. — Отлично отработал, — генерал хлопает его по плечу. — Прямо по инструкции . — Тебе рано ещё в опера, — бурчит один из молодых оперативников, но в глазах — уважение. — Слишком язык острый. Ин Хо только криво усмехается. Отец заходит позже всех. В костюме, идеально выглаженном, как будто никакой спешки и суеты не было. Но по сжатым губам и мелким морщинам у глаз видно — он напряжен. Дверь закрывается за ним, отрезая шум коридора. Несколько секунд они просто смотрят друг на друга. — Ты… — Ён Су делает вдох, но голос чуть хрипит. — Молодец. От него сложно дождаться похвалы. Слово звучит непривычно, почти чужеродно. Но именно поэтому — попадает прямо в грудь. — Мне было страшно, если честно, — признаётся Ин Хо, садясь на край стола. — Страшно — это нормально, — отвечает отец. — Главное, что ты не дал этому страху собой управлять. Он подходит ближе, кладёт руку на плечо сына. Сжимает. Крепко. — И… — он делает паузу. — Твой… парень. — слово даётся не сразу, но он не спотыкается. — Он понимает, во что ты влез? — Пока нет, — честно говорит Ин Хо. — Успел только показать, что на мне провода. Объяснить — нет. Отец кивает. — Скажи ему. Сам, — решительно произносит он. — До того, как он узнает это по новостям или от кого‑то ещё. Ты уже понял, что секреты дорогого стоят. В эту секунду между ними пробегает что‑то ещё. Понимание? Общий язык? Трудно назвать, но это есть. — И ещё, — отец смотрит чуть жёстче. — Я не в восторге, что он оказался в доме во время подготовки операции. — Я тоже, — криво усмехается Ин Хо. — Но у меня нет желания его выгонять из своей жизни каждый раз, когда вы что‑то затеваете. Ён Су вздыхает.  — Вот и придётся учиться совмещать, — подытоживает он. — Рабочие моменты, учебу и личное. Без этого никак. Он первым протягивает руку. Не как отец сыну, а как партнёр партнёру. И это, наверное, самый странный момент за весь день. *** Ки Хун сидит на кухне в футболке Ин Хо, которая на нём чуть великовата и сползает с плеча. На столе остывший кофе, недоеденный тост и телефон, лежащий экраном вниз. Он уже успел принять душ, успокоиться и заново заволноваться. Из головы не выходит картинка: Ин Хо с полурасстёгнутой рубашкой, под которой — провода и маленькие чёрные коробочки, приклеенные к коже. «Все потом», — сказал он и умчался. Потом прошло уже больше двух часов. Телефон молчит. Ни звонка, ни сообщения. Ки Хун ходит по квартире из угла в угол, как зверь в клетке. Останавливается у окна, смотрит вниз, не видя ни людей, ни машин. Отражение в стекле — бледное, с припухшими от недосыпа глазами. «Господи, куда ты влез? — крутится в голове. — И почему я об этом узнаю вот так?» Он не злится. Не так, как злился раньше, когда ревновал. Сейчас — тревога. Та самая, липкая, которая лезет под кожу. Он уже почти решается набрать номер, когда дверь поворачивается в замке. Ки Хун замирает посреди кухни. Сердце прыгает в горло. В прихожей слышны шаги. Хлопок двери. Шорох одежды. Ин Хо появляется в дверном проёме уставший, как будто с него сняли не только аппаратуру, но и слой кожи. Рубашка чуть помята, галстук болтается, глаза красные. — Привет, — выдыхает он. — Привет, — отвечает Ки Хун, не двигаясь с места. Несколько секунд они просто смотрят друг на друга. В этой паузе — всё: утро, страх, ожидание, новости, которых ещё нет. — Ты живой, — констатирует наконец Ки Хун. Голос чуть дрожит. — На удивление, да, — пытается улыбнуться Ин Хо. Получается криво. Он проходит на кухню, опирается рукой о стол, будто ему нужно что‑то твёрдое под пальцами, чтобы не распасться. — Садись, — говорит Ки Хун и сам садится напротив. — Объясняй. Тон не злой. Скорее твёрдый. Такой, каким он говорил на экзамене с тем преподом: без истерики, но без уступок. Ин Хо кивает. Проводит пальцами по лицу, будто стирает усталость. — Помнишь, я рассказывал про Хи Ён и её папу? — начинает он. — Про её аварию, про то, что она мне подсыпала. — делает паузу. — мы с отцом решили, что это хороший повод не только её приструнить, но и его утопить. Сегодня я был, так сказать, наживкой. Он пересказывает в общих чертах: прослушка, инструкции, встреча в офисе, разговор, признания, про то, как Хи Ён сорвалась, про арест. Без деталей, которые могут быть частью дела. Но и без попыток сгладить остальное. Ки Хун слушает молча. Сначала глаза расширяются, потом сужаются. Пальцы на кружке сжимают фарфор так, что костяшки белеют. — То есть… — он медленно подбирает слова. — Ты сейчас фактически помог посадить её. И его тоже. — Если повезёт, — криво усмехается Ин Хо. — У него адвокаты и связи. Это надолго. Но сегодня… впервые было не всё по его правилам. Он смотрит в сторону, на окно. — Знаешь, — продолжает тихо, — раньше я думал, что все эти игры «больших людей» — где‑то далеко. Что они там друг друга жрут, а я просто… "тусуюсь" где то около, — губы дёргаются. — А сегодня понял, что всё это всегда было рядом. Я тоже пользовался их грязью. Только закрывал глаза. Он смотрит на свои ладони, будто там можно прочитать прошлое. — И как ты себя чувствуешь? — спрашивает Ки Хун. Вопрос простой, но в нём — всё: «Мне страшно за тебя», «я не знаю, с кем живу», «скажи, что ты не превратишься в такого же, как он». Ин Хо долго молчит. — Грязно, — наконец признаётся. — Но… правильно. Я не знаю, как объяснить. Как будто то, что они делали все эти годы, наконец получило ответ. Не полный, не окончательный. Но хотя бы какой‑то. Он поднимает взгляд. — И как будто я впервые сделал что‑то не потому, что так надо папе, а потому что сам этого хотел. Чтобы эта сука хотя бы немного поняла, что значит быть не всесильной. Ки Хун смотрит в ответ. В глазах — целая буря. — Я боялся, — выдыхает он. — Очень. Когда увидел эти провода. Я… — он запинается, сглатывает. — Я только‑только тебя вернул и уже представить не мог, что ты можешь… — он не договаривает. Но смысл ясен. Ин Хо тянется через стол, накрывает его руку своей. — Я тоже этого не мог представить, — тихо говорит он. — Поэтому и вернулся. К тебе. И буду возвращаться, сколько бы раз ни требовали обстоятельства.  Фраза выходит немного пафосно. Но она — правдивая. Ки Хун выдыхает, чуть сжимая его пальцы в ответ. — Ладно, герой, — говорит он, уголок губ поднимается. — Поверю. Но с одним условием. — Каким? — настораживается Ин Хо. — Больше никогда не исчезаешь из постели, не сказав, куда и зачем, — отвечает тот. — Хоть одно сообщение. Хоть: «я на задание, могу умереть, целую». Ин Хо хрипло смеётся, впервые за день по‑настоящему. — Договорились, — кивает он. — Но я всё‑таки постараюсь без «могу умереть». *** К вечеру новости взрываются заголовками: «Известный бизнесмен Хан Су Вон задержан по делу о коррупции». «Дочь влиятельного предпринимателя могла быть причастна к распространению психотропных веществ». «Скандал в высших кругах Сеула». В телевизоре сухой голос диктора зачитывает факты. На экране мелькают кадры: чёрные машины у входа в здание, силуэты людей в наручниках, закрытые лица. Чон Бэ сидит у себя дома, в одних шортах, с чипсами в руках. Бросает пакет на стол, хватает телефон. — Ты это видишь?! — орёт он в трубку, даже не проверяя, ответил ли кто‑то. — Я, блять, в шоке! Это что, те самые, у которых этот... эта выдра училась?! На другом конце провода раздаётся уставший смешок Ин Хо. — Не кричи так, у меня уши после наушника звенят, — просит он. — Да, это они. — Ты тут точно ни при чём? — подозрительно щурится Чон Бэ, хотя его всё равно не видно. — А то я тебя знаю. — Спросишь ещё раз — заберу у тебя приставку, — лениво угрожает Ин Хо. — Ладно, без шантажа давай, шучу. Горжусь, если честно, — добавляет он уже серьёзнее. — Что хоть кому‑то в этом болоте дали по шапке. Он откидывается на спинку дивана, переключает канал, но мысли остаются там — в новостях. *** Мама Ки Хуна тоже видит выпуск. Она сидит за столом, перебирая какие‑то счета, когда голос диктора вдруг цепляет её внимание фамилией «Хан». Она хмурится, осторожно добавляет громкость. Слушает, как диктор зачитывает: аварии, подкуп, замятые дела. — Господи… — шепчет она. Мысли бегут: «это же… кажется, из той же школы…» Всплывает память о фамилиях на родительских собраниях, о разговорах сына. Вечером, когда Ки Хун возвращается домой на пару часов, чтобы переодеться и забрать кое‑что, она осторожно заводит разговор. — Сынок, ты и Ин Хо… не связаны с этим? — спрашивает она, показывая глазами на телевизор, где в повторе всё тот же сюжет. Он застывает на секунду. — Косвенно, — честно отвечает он. — Но со стороны… жертвы. Она вскидывает на него встревоженный взгляд. — Тебя этот человек…? — она не может договорить. — Не он, — качает головой Ки Хун. — Его дочь. Но сейчас с этим разбираются. Всё под контролем. «Под контролем» звучит слишком взрослым для её мальчика. Но она видит, как он говорит. Не прячет взгляд. Не улыбается, чтобы успокоить её, а просто… говорит. И впервые решается не задавать лишних вопросов. — Только будь осторожен, — просит она. — И… если что‑то происходит, говори мне. Ладно? — Ладно, мам, — кивает он, обнимая её крепко. Дольше, чем обычно. *** Ночь. В доме Ин Хо тихо. На кухне гаснет свет, когда они допивают чай. В спальне — полумрак, только уличные фонари рисуют полосы на стенах. Они лежат рядом, почти так же, как прошлой ночью. Но ощущение другое. Тогда между ними была хрупкая, только начавшая восстанавливаться ниточка. Сейчас — что‑то плотнее. Не стальной трос, нет. Но уже не тонкая леска. — Чувствуешь? — шепчет Ки Хун в темноту. — Что? — отзывается Ин Хо, не открывая глаз, потому что голова гудит от бессонницы и адреналина. — Как будто… какая‑то глава закончилась, — подбирает слова Сон. — Та, где нас всё время гоняли по их правилам. — он поворачивается на бок, утыкается лбом ему в плечо. — Вперёди всё равно страшно, но… чуть менее. Ин Хо открывает глаза, смотрит в потолок. — Если это и правда глава, — тихо говорит он, — я рад, что в ней ты всё ещё со мной. Он притягивает Ки Хуна ближе, пряча лицо в его волосах. Тот обнимает в ответ. Где‑то далеко, в изоляторе, человек по фамилии Хан впервые за долгое время лежит на жёсткой койке без права позвонить кому захочется. Его дочь в истерике стучит в дверь камеры, требуя «позвонить папе, он всех купит». А в частном доме два парня, которых столько раз пытались сделать разменной монетой, просто держатся друг за друга. И это — их маленькая победа. Но война с миром взрослых только начинается.