Это временно

Майя с самого детства была из тех людей, которые легко заводят друзей. Пока другие стояли поодаль, вцепившись в мамину руку, с опаской поглядывая на незнакомцев вокруг, она уже вовсю болтала с первым встречным, обсуждая игрушки, мультики и на ходу выдумывая самые разные истории. Ей не нужно было время на подготовку и не нужно было привыкать к новой компании – она врывалась в неё ураганом эмоций и смеха, и уже через пару минут вокруг неё всегда собиралась толпа детей, слушающих её с открытыми ртами. В подростковом возрасте, пока остальные мучились от гормональных бурь, неловко прятали прыщи и привыкали к новым очертаниям своих тел, Майя только крепла в своей уверенности – у неё выразительные тёмные глаза, которые цепляли людей, не позволяя им отвести взгляд, и густые чёрные волосы, которые она предпочитала носить короткими, подчёркивая овал лица, делая его ещё более запоминающимся. Она всегда считала себя красивой. Не в том смысле, что она часами рассматривала себя в зеркале и восхищалась каждым изгибом, она просто это знала. Майя любила экспериментировать с макияжем. В отличие от многих её одноклассниц, которые неуверенно водили по лицу кисточкой, безуспешно пряча под несколькими слоями тонального крема свои несовершенства, она обращалась с косметикой как художник с палитрой, с лёгкостью играя с цветами и формами. Чёткий контур губ, тёмные стрелки, серьги-кольца — она знала, что выглядит так, будто сошла с обложки модного журнала. И ей это безумно нравилось. Майя видела, как на неё смотрят — и парни, и девушки. Она жадно ловила эти восхищенные взгляды, принимала их с лёгкой кокетливой улыбкой и начинала флиртовать, будто это просто игра, просто ещё один приятный способ скоротать время. Она никогда не воспринимала это всерьёз, никогда не привязывалась и не стремилась к серьёзным отношениям, но обожала сам процесс. Майя никогда не пряталась и никогда не стеснялась себя. Пока другие мучились, ища своё место в этом мире, она шла по жизни так, будто всегда знала, где её место — в центре внимания. Она никогда не боялась начать разговор первой – на вечеринках, в очереди в кофейне, даже в университете. Майя заряжала людей вокруг своей бесконечной энергией, легко располагая к себе, но при этом даже не старалась им понравиться — она просто была собой. Майя никогда не чувствовала себя одинокой. У неё было много друзей и знакомых, с которыми она болтала в университете, девчонки, с которыми ходила по магазинам, парни, которые всё ещё звали её на свидания, даже если она уже открыто заявила, что ей нравятся девушки. Она жила в своё удовольствие, наслаждаясь каждым моментом, и не боясь ошибиться, меняла свой стиль и макияж, пробуя новые образы. И ей казалось, что так будет всегда. Но к двадцати годам всё изменилось. Майя не сразу поняла, что именно случилось. Сначала это были мелочи — что-то такое незначительное, на что и внимания не обратишь. Привычная лёгкость в общении вдруг начала сменяться какой-то странной усталостью. Разговоры, которые раньше приносили ей радость, теперь стали отнимать слишком много сил. Вечеринки, на которые она когда-то бежала с нетерпением, теперь требовали усилий: приходилось буквально заставлять себя выйти из дома, улыбаться, веселиться и делать вид, что всё как раньше. Она списывала это на погоду, плохое настроение или бессонную ночь. Может, это просто зима? Витаминов не хватает или солнца мало? Или просто компания не та и музыка не такая, как раньше? Наверное, ей просто стоит выспаться. Но дни шли, а чувство тревоги никуда не исчезало, становясь всё сильнее. Майя по-прежнему смеялась громче всех в комнате. По-прежнему рассказывала истории так, что все замирали, ловя каждое её слово. По-прежнему поддразнивала друзей и с ходу находила остроумные ответы на неудобные вопросы. Никто не замечал, что за её широкой улыбкой скрывается что-то большее. Но Майя чувствовала, что что-то не так. В какой-то момент ей стало казаться, будто она играет в спектакле роль, которая больше ей не подходит. Будто все её эмоции — это просто маска, выученные фразы и хорошо отрепетированные движения. Усталость стала чем-то привычным и постоянным, почти неотделимой частью её самой. Майя жила в этом состоянии, будто двигалась в воде — медленно, с огромным усилием, словно любое действие требовало от неё невероятных затрат энергии. Она больше не чувствовала, когда приходила ночь, а когда наступало утро. Всё смешалось воедино, превращаясь в какое-то размытое пятно перед глазами. Она просто существовала, делая то, что должна и пытаясь жить, как раньше. Пыталась оставаться той же Майей, которую все знали и любили, той, которая могла болтать без умолку, той, которой всё было нипочём. Неделю за неделей она тащила себя вперёд, цепляясь за привычный распорядок — она ходила в университет и на вечеринки, флиртовала и смеялась, но шумные компании теперь давили на неё. Ей не хотелось быть там. Её раздражало скопление людей вокруг, громкая музыка била по ушам, а запах алкоголя и дешевых сигарет вызывал головную боль. Её собственный голос вдруг показался чужим, надломленным и взвинченным. И это не осталось незамеченным. Люди начали задавать вопросы. Они видели её пустой взгляд. Видели, как она растирала лицо ладонями, пытаясь прогнать сонливость. Как бесконечно перелистывала страницы, но не могла прочесть ни слова. — Майя, ты вообще в порядке? — спросила её обеспокоенная соседка по комнате, не подруга, но всё же ближе, чем просто знакомая — они ведь жили вместе. — Да, конечно. Её голос был ровным, но слишком усталым, а улыбка, которую она с трудом заставила себя натянуть, никого не обманула. Соседка скептически приподняла бровь и с удвоенной подозрительностью указала на синяки под глазами. — Ты спишь вообще? — Сплю. — Для протокола: меньше пяти часов в сутки — это не сон. Майя только пожала плечами, начиная чувствовать раздражение из-за её глупых вопросов и непрошеных советов. Она бы с радостью поспала больше. Только вот не получалось — как только Майя закрывала глаза приходили голоса, нашептывающие ей насколько дерьмовая у нее жизнь и обещающие ей все ужасы этого мира. Майя распахивала глаза, слушая колотящееся от страха сердце, и понимала, что и сегодня ей снова не удастся уснуть. Может вообще больше никогда, ей казалось, что, если она остановится — хотя бы на секунду, — то тут же рухнет замертво, быть может, тогда она смогла бы отдохнуть. — Эй, Мэй-Мэй, у тебя всё хорошо? Её старший брат, Санёль, остановился в дверях её комнаты в общежитие, замерев внушительной фигурой в проёме с обеспокоенным выражением на лице: нахмуренные тёмные брови и поджатые губы. Майя уже поняла, что своеобразного допроса ей не избежать. Его голос пусть и прозвучал мягко, но она всё же услышала едва заметную напряжённостью, которую ему не удалось скрыть. Он медленно подошёл ближе, задумчиво разглядывая её лицо, и Майе пришлось как следует напрячься, чтобы в ту же секунду не рассказать брату всё то, что её так сильно тревожило. Ей однозначно стало бы легче, если бы она это сделала — старший брат ни за что не оставил бы её страдать в одиночестве и сделал бы всё, чтобы помочь ей. Потом она ещё не раз задавала себе этот вопрос: почему же она ему не сказала? — Видок у тебя, конечно… — Санёль тактично замолчал, подбирая правильные слова. — Ты заболела? Майя не отвела взгляда от экрана ноутбука, упрямо поджимая губы и быстро думая. Легко было бы соврать сейчас, Санёль сам подсказал ей отличное оправдание. Нет ничего проще, чем сослаться на мигрень или слишком болезненную менструацию. Вот только брат со своей гиперопекой не отстал бы от неё в таком случае и насторожился бы только больше. Его не пугала ни женская анатомия, ни длинные очереди к врачу, а Майя не собиралась никуда идти, тем более с братом за ручку. Она ведь больше не маленькая девочка, бегущая к нему при любой проблеме. Она взрослая и самодостаточная, так что просто возьмёт себя наконец в руки и решит проблему сама. Она может это сделать. И сделает. — Нет, — уверенно качнула головой Майя, но судя по звуку, который издал Санёль, он ей не поверил. — Со мной всё хорошо, ты излишне драматизируешь. Опять. Попыталась отмахнуться Майя, но Санёль аккуратно дёрнул её рабочее кресло на себе, отворачивая её от яркого экрана и поворачивая к себе. — Уверенна, что ничего не случилось? Майя слегка прикусила щёку изнутри, а её пальцы сами по себе начали нервно накручивали прядь волос, наматывали, раскручивали и снова наматывали. Этот жест с недавних пор стал её привычкой, чем-то вроде заученного ритуала, помогающего хоть ненадолго унять беспокойные мысли. Его легко была замаскировать под рассеянность или лёгкий флирт, и тогда никто даже не обращал внимания на её бегающий взгляд и подрагивающие пальцы. Никто, кроме её брата, конечно. — Училась всю ночь, — пробормотала она в оправдание, хлопая ресницами и безуспешно пытаясь остановиться и сесть спокойно. — Опять? — Санёль скрестил руки на груди, прислоняясь бедром к столу. — Ощущение, что ты учишься на медика, а не на маркетолога. Ты вообще когда-нибудь спишь? Майя знала, что он не собирался читать ей мораль, не сейчас по крайней мере, но в его голосе было слишком много беспокойства, слишком много недосказанных вопросов, на которые он вряд ли получил бы честные ответы. Майя ничего не сказала. Какая разница? Если она скажет, что всё нормально, Санёль ей не поверит. Если скажет правду — это тоже ничего не изменит. Каким образом Санёль мог помочь ей с тем, что существует лишь в её голове? Как он мог побороть страх, засевший в её костях, или тревогу, грызущую изнутри? А если он ничего не мог сделать, то и не было причин беспокоить его зря. Но она врала не только ему. Она врала вообще всем вокруг: родителям, друзьям и даже самой себе. А когда скрываешь что-то — быстро учишься приукрашать и сглаживать углы. Сначала ты говоришь, что всю ночь напролёт занималась, потом отказываешься от похода в кино, потому что якобы болит голова, а затем эта маленькая ложь накладывается на другую, а затем также на следующую, сплетаясь воедино и утягивая за собой на самое дно. Это кажется простым решением, но постепенно становится тяжело самой запомнить, где находится эта грань между реальностью и вымыслом. Ведь так хочется поверить в эту сладкую ложь. Сложнее всего было с родителями. Майя не привыкла им врать, но всё равно каждый раз, когда они звонили, Майя брала трубку и говорила уверенным, ровным голосом. Голосом, который не выдавал ни малейшего намёка на то, что что-то не так. Голосом, от которого ей самой становилось не по себе. — Мэхва-я? — мама, как и всегда, звала её традиционной формой имени, и Майя была рада, что они не видят, как она закатила глаза. Майя знала, что она это делает не для того, чтобы обидеть её или огорчить. Они столько времени потратили на то, чтобы выбрать идеально имя для их любимой дочери. Так тщательно выбирали смысл и звучание, чтобы сохранить традиции и не сделать её изгоем в новой стране со своими правилами и условностями. И всё же она была благодарна, что её редко называли Мэхва, хотя она и любила значение своего полного имени. Цветущая слива: долголетие, целомудрие и выносливость. Разве не прекрасно? Вот только не подходит для такой, как она, по крайней мере не для той, кем она стала. — Как университет? Как проходят твои занятия? — воодушевлённо начинала мама, голос её был наполнен искренним интересом, и Майе ничего не оставалось, как начать играть свою роль. — Да, да, всё замечательно, Омма, — отвечала она, как по сценарию, начиная свой тщательно спланированный рассказ. Конечно, она хорошо спит, так что Санёль зря волнуется. И ест тоже хорошо, даже поправилась немного. С учёбой тоже всё отлично: она много занимается, но зато у неё идеальные оценки. И нет, папа, она ещё не нашла ту самую. И да, мама, конечно же, она им расскажет, когда это случится. Боже, с их семьёй у неё вообще нет личной жизни. — Не спеши и пей слишком много на вечеринках, — шутливо добавлял папа в конце разговора. — Хотя, я помню, как мы с твоей мамой... — Сонмин! — тут же вспыхивала мама, от возмущения переходя на корейский. — Да, моя госпожа? — нисколько не смущался отец, звуча немного насмешливо. Если бы Майя закрыла глаза, она могла бы отчётливо представить хитрый прищюр его глаз и улыбку, из-за которой мама не могла на него долго злиться. Она слышала лёгкий шорох и слегка приглушённые голоса родителей, будто кто-то прикрыл телефон рукой. — Это не для детских ушей! Майя фальшиво смеялась в ответ, уверяя их в том, что ведёт себя осторожно, хотя на самом деле она практически никуда не ходила. У неё просто не было на это сил. Даже думать о шумных компаниях теперь было утомительно. Иногда ей хотелось сказать что-то другое. Хотелось признаться, что ей тяжело, что она не ест и не спит, что устала обманывать и чувствует себя отвратительно. Чувствует себя отвратительной. Хотелось сказать, что её пугает, как резко и сильно изменилось её жизнь и всё, что раньше приносило радость. Но каждый раз она испуганно отступала, убеждая себя, что просто ждёт удачного момента, и надеясь, что разговор сам пойдёт в нужное русло. — Ури тталь, доченька, мы так гордимся тобой. — как и всегда повторяли они в конце каждого разговора. И Майя больше ничего не смела сказать, замыкаясь в себе и зажимая рот рукой, чтобы не разрыдаться прямо в трубку. Она не могла себе позволить их подвести. Не могла. А потом, будто этого было мало, начались панические атаки. Они накатывали внезапно, без предупреждения, вырывая её из привычной реальности и бросая в хаос собственного сознания. Разговор с друзьями, прогулка по шумной улице, музыка и гул голосов в университете — всё было нормально, пока вдруг не становилось нестерпимо тяжело и казалось, что она не сможет больше выдержать ни минуты. Начиналось всё с лёгкого головокружения, будто пол под ногами начинал медленно раскачиваться. Затем появлялся ком в горле, такой плотный и удушающий, что казалось, воздух стал густым, как сироп, и его невозможно было втянуть в лёгкие. Сердце ускорялось, начинало биться так быстро, что Майя боялась — ещё немного, и оно разорвётся прямо в груди. Она хватала воздух ртом, стараясь незаметно совладать с этим новым чувством, убеждая себя, что всё в порядке, что это просто стресс, усталость и нехватка сна. Но чем больше она пыталась сдержать приступ, тем сильнее он становился. Ей было страшно, что однажды кто-то заметит, узнает, насколько сильно она завралась. Боялась, что к ней подойдут и спросят: — Ты в порядке? Потому что она больше не знала, что ответить на это. Конечно же, нет. Майя давно не была в порядке. Но как объяснить это, если она сама не понимала, что с ней происходит? Тревога сидела в ней настолько глубоко, что, казалось, теперь она просто стала её частью. Постоянная тяжесть в груди, внезапные приступы страха без причины, ощущение, будто воздух вокруг становится гуще, стоило ей остаться наедине с собой. Она игнорировала это как могла, старательно привыкала и училась жить с этим новым, искаженным понятием нормы, пока её тело вдруг не напомнило, что так не должно быть. Появились пятна. Светлые, неровной формы, сначала почти незаметные на её и без того бледной коже. Но она их видела. Сначала одно — на руке. Потом ещё несколько — на плечах, на шее и на лице. Майя читала, что витилиго не вызывает боли. Но невозможно было убедить себя, что даже при отсутствии неприятных ощущений это ничего не значит. Даже без боли, это было физическое подтверждение её тревоги. Доказательство того, что её тело постепенно сдаётся, даже если разум ещё цепляется за иллюзию контроля. Она пыталась скрывать их. Начала делать всё то, что так презирала раньше. Плотный тональный крем, консилер и слои макияжа — но ей казалось, что они всё равно проступают сквозь них, словно клеймо. "Неудачница". Майя начала ненавидеть чужие взгляды, которые, казалось, смотрели слишком пристально. Ей казалось, что каждый взгляд задерживается слишком долго, что люди всё замечают, что они понимают и видят то, что она пыталась спрятать. Ей повезло, что кожа светлая — пятна не так бросались в глаза, но это всё равно ничего не меняло. Она то их видела. Знала, где расположена каждая отвратительная метка и чувствовала, как они медленно разрастаются всё дальше и дальше, захватывая её тело, будто в наказание. Это и было её наказание. "Неудачница". А потом, однажды, на очередной вечеринке, куда её буквально затащила подруга, Майя вдруг осознала: ей страшно. Страшно не из-за толпы людей вокруг. Не из-за шума, разговоров и музыки, которая била по ушам. А из-за того, что она больше не чувствовала себя собой. Она сидела среди друзей, маленькими глотками пила дорогое красное вино, смеялась над чужими шутками, кивала и подыгрывая общему веселью. Снаружи — лёгкость, беззаботность и чуть лукавая улыбка на губах. Внутри — пустота. Как будто кто-то выкрутил громкость её эмоций до нуля. Слова долетали до неё с задержкой, будто сквозь плотную вату, и Майя уже не была уверена, в какой момент начала терять нить разговора. Она просто механически кивала, улыбалась тогда, когда это было нужно, делая вид, что увлечена, хотя всё, чего ей хотелось, — это исчезнуть. После той вечеринки она стала избегать приглашений. Сначала просто пару раз отказалась, сославшись на усталость. Потом выключала телефон на вечер, чтобы никто не мог ей позвонить. А потом и вовсе перестала выходить из дома. Друзья звонили, писали, звали её погулять, но каждый раз находилась какая-то причина остаться в своей комнате. Видеозвонки и переписки стали её единственной связью с внешним миром. Майя всё реже открывала шторы, реже выходила за продуктами, чаще оставаясь одна. Когда тревога стала настолько сильной, что даже пересечь порог общежития казалось подвигом, Майя перевелась на онлайн-обучение и перестала ходить в университет совсем. Сначала её друзья пытались поддерживать контакт. Кто-то писал сообщения, кто-то звонил. "Ты куда пропала?" "Всё в порядке?" "Давай выберемся куда-нибудь на выходные?" Но она не отвечала. Или отвечала спустя дни, говоря что-то невнятное в своё оправдание и обещая встретиться позже, но так и не перезванивала и конечно никуда не шла. И постепенно даже самые близкие начали отдаляться. Некоторые обижались, считая, что она просто потеряла к ним интерес. Другие не знали, как реагировать на неё теперь. Так прошли дни. Потом недели. Майя лежала в темноте, глядя в потолок, и пыталась понять, когда её жизнь, которая ещё совсем недавно была такой яркой, вдруг стала тусклой и серой. Санёль постепенно переставал вестись на её уловки и всё чаще стал замечать, что с ней что-то не так, и настоятельно предлагать обратиться за помощью, но она только отмахивалась каждый раз, когда речь заходила об этом. — Да брось, — усмехнулась она в очередной раз. — Просто надо немного отдохнуть. Санёль смотрел на неё долго и внимательно, будто пытался разглядеть в её лице что-то, что всё время ускользало. — Ты уверена? — Конечно. Всё нормально, обещаю. Но тревога не уходила. Майя мучилась ещё несколько недель, всё больше погружаясь в кокон тревожных мыслей и окончательно теряя контроль. А потом настала ночь, которая всё изменила. Майя проснулась внезапно. Воздуха не хватало. Казалось, стены комнаты сжимаются, давят, сминают её сознание в маленькую точку. В груди что-то клокотало, как глухой шум волны перед штормом. Дыхание сбивалось. Руки дрожали. Майя не понимала, что происходит, но всё её тело твердило ей одно: опасность. И тогда, ведомая этим странным импульсом, отчаянием и страхом — чем угодно, только не разумом — она взяла в руки лезвие. Она не могла объяснить, как дошла до этого. Что толкнуло её на это в тот, самый первый раз? Желание почувствовать хоть что-то, кроме этой всепоглощающей тревоги? Или стремление наказать себя за то, что она стала такой? Или, может, просто попытка заглушить шёпот в голове? На самом деле она не собиралась этого делать, не по-настоящему. Но в комнате было темно, и она была совершенно одна, так что некому было остановить её в тот момент. Майя закрылась в ванной, села на край холодной ванны и сжала в руках телефон. Она отчаянно хотела позвонить Санёлю. Хотела рассказать ему наконец всю правду, которую скрывала долгие месяцы, о том, как она старалась столько времени в полном одиночестве, и признаться в своей неудачи: "Забери меня, пожалуйста. Помоги мне. Я не справляюсь сама." Она хотела спрятаться в его объятиях, как в детстве, уткнуться носом в его футболку, почувствовать, как он гладит её по голове и говорит, что всё будет хорошо, ведь её старший брат теперь здесь. Хотела хотя бы на минутку снова стать той маленькой девочкой, которая ничего и никого не боялась. Но Майя не позвонила ему. Её отражение в зеркале выглядело... ужасающе. Глаза покраснели, будто она не спала несколько ночей подряд, а тёмные круги под ними делали её лицо ещё бледнее, чем оно было на самом деле. Она выглядела вымотанной, пустой и какой-то чужой. Майя провела пальцами по острым скулам, замерла на мгновение, разглядывая собственное лицо так, будто видела его впервые. Потом резко открыла кран. Вода ударилась о раковину, зашумела, брызгая в разные стороны. Она зачерпнула немного ледяной воды и плеснула себе в лицо. Капли стекали по щекам, затекали за воротник тонкой кофты, оставляя после себя мокрые пятна. Кожа горела от холода, но ей было всё равно. Майя оперлась руками о раковину, опустив голову, чтобы даже случайно не посмотреть в зеркало. "Просто успокойся. Вдох. Выдох." Но дыхание, несмотря на её усилия, только сильнее сбивалось. Она так и не научилась это контролировать. Майя чувствовала, как дрожат её пальцы, как непослушные мысли хаотично носятся в голове, как тревога сжимает её горло, лишая воздуха. И тогда её взгляд зацепился за бритву. Обычная. Металлическая. Остро заточенная. Майя застыла. — Нет. Она сказала это вслух, тихо, но твёрдо, будто пытаясь остановить саму себя. Но голос сорвался, с головой выдавая её панику. "Ты ведь знаешь, что это не выход." — Нет, я не должна… я не могу с ними так поступить. "Но никто ведь не узнает." Несмотря на внутренние противоречия, её рука уже двигалась сама по себе. Просто одно быстрое движение и она уже сжимает опасную вещицу в руке. Ощущение лёгкого пластика под пальцами было странно успокаивающим, почти умиротворяющим. Майя поднесла бритву к предплечью, где позже порез легко можно будет скрыть рукавом обычной футболки. Осторожное, нерешительное касание и яркая мысль, вспыхнувшая в висках. "Ещё можно остановиться." Тонкая красная линия прорезала бледную кожу, обжигая короткой, резкой болью. Майя вздрогнула, прикусив губу. Но… она отвлеклась. Все тревоги, вся тяжесть, всё это пугающее, гнетущее ощущение наконец-то исчезло. Осталась только эта боль, физическая и реальная. Простая и впервые за долгое время абсолютно понятная. Как когда случайно порежешься бумагой, и весь день думаешь только об этом. Её пальцы сжались крепче, когда мысли начали возвращаться. Один порез — это слишком мало. На этот раз она провела бритвой глубже и длиннее, на этот раз зная, чего ожидать. Тишины. Майя старалась не увлекаться этим. Она убеждала себя, что делает это только когда становится слишком тяжело, только когда тревога накатывала волной, лишая воздуха, только когда пустота внутри разрасталась настолько, что казалось — её никогда не заполнить. Она убеждала себя, что всё под контролем. В те дни, когда даже встать с кровати было пыткой, когда голова гудела от усталости, а любое движение казалось неподъёмным, Майя просто говорила соседке, что заболела, натягивала на себя одеяло, дожидаясь, пока та уйдёт на занятия, а потом вставала. На ватных ногах шла в ванную, закрывалась на щеколду, чтобы никто не мог её потревожить, и медленно опускалась на край ванны. Купленное специально для этого лезвие ждало её там же, где и всегда, приклеенное скотчем к трубам, надежно спрятанное от чужих глаз. Она осторожно отклеивала его, брала в руки, крутила между пальцев, наблюдая, как на металле поблёскивает искусственный свет от лампы. Со временем мелких порезов стало не хватать. Они заживали слишком быстро, становясь едва заметными, и вскоре она начала резать глубже. Но и это не продлилось долго, однажды Майя посмотрела на свои предплечья в зеркале и вдруг поняла, что там больше не осталось пустого места. Всё было покрыто линиями — одни уже зажившие, превращающиеся в бледные шрамы, другие ещё свежие, наспех заклеенные пластырями. Чёрт. Она сжала кулаки, резко отводя взгляд в сторону. Запястья трогать было слишком рискованно. Это слишком заметное место. Один неловкий вопрос — и вся её тщательно выстроенная ложь тут же рухнет. Поэтому она задрала штаны. Первые порезы на ногах ощущались непривычно, но она убедила себя, что это поможет. Майя выбрала укромное место на бедре — там, где их не будет видно ни в платье, ни в шортах. Но это продолжалось слишком долго, скоро и этого стало не хватать. Порезы становились всё глубже и появлялись на её коже всё чаще. Поэтому она и не заметила, когда зашла слишком далеко. В тот день Майя чувствовала себя хуже, чем когда-либо. Пустота, которая уже давно поселилась внутри, разрослась настолько, что, казалось, заполнила всё её существо, затопила каждую клеточку, выдавив из неё последние силы. Любое движение давалось причиняло настоящую боль, мысли вязли в голове, а тревога цепко держала за горло, не давая нормально вдохнуть или позвать на помощь. Раньше ей казалось, что стоит хоть на секунду расслабиться, как мир вокруг рухнет. Но он уже рушился. Только медленно и незаметно, размывая границы между нормальностью и отчаянием. Майя в тот день осталась у брата, надеясь, что его присутствие сможет её отвлечь, но даже рядом с ним становилось только тяжелее. Когда Санёль вышел забрать доставку еды, Майя поняла, что больше не может терпеть. Она поднялась, чувствуя, какими ватными стали её ноги, забрала из сумочки запасное лезвие, и, не задумываясь, зашла в ванную. Майя закатала рукав, медленно провела пальцами по уже знакомым линиям шрамов. Кожа на бедре и выше, где она делала порезы раньше, уже не подходила. Свободного места там почти не осталось, поэтому она вернулась к руке, вдохнула, плотно сжимая в пальцах лезвие, и провела им по коже чуть ниже локтя. Острая, резкая боль пронзила её, но Майя почти не отреагировала. Только вздрогнула, наблюдая, как на светлой коже медленно проступает красная, глубокая линия. Слишком много крови. Она замерла, с лёгким испугом рассматривая порез и ощущая, как паника начала медленно подниматься изнутри. Слишком много крови, но всё же не настолько, чтобы это было опасно. Просто чуть глубже, чем обычно. Немного бинтов, кусочек шоколадки и всё будет в порядке. Её дыхание сбилось, но она старалась не поддаваться страху, не давать ему заполонить разум. Всё под контролем, это просто ещё один порез, ничем не отличающийся от остальных таких же на её теле. Она потянулась за полотенцем, чтобы остановить кровь, но в этот момент дверь ванной резко распахнулась. Она ведь не могла пропустить стук? Или могла? Майя в ужасе обернулась, встречаясь взглядом с братом, который застыл в дверном проёме. В спешке она забыла закрыть дверь. Лицо Санёля исказилось от шока. Его глаза — такие же тёмные, как у неё самой, но обычно тёплые и наполненные заботой, — сейчас были широко распахнуты, застыв на до сих пор кровоточащей ране на её руке. — Майя. Его голос сорвался, и он сделал шаг вперёд, но она отступила назад, прижимая руку к груди и стыдливо отворачиваясь, не в силах выдержать его взгляд. Она не хотела, чтобы он видел её такой, не хотела, чтобы он понимал, насколько всё плохо. Но Санёль даже не пытался остановиться. Он подошёл ближе, схватил её за запястье и молча подставил под ледяную воду, пытаясь остановить кровь. Майя вздрогнула от холода, но даже не сопротивлялась. Она просто смотрела, как вода смывает красные разводы, как дрожат пальцы брата, пока он слишком сильно сжимает её руку, пока его взгляд с нарастающим отчаянием прослеживает старые шрамы, которые раньше он никогда не видел, и как Майя надеялась никогда не увидит. — Пожалуйста, Сан, не смотри на меня так. Её голос был тихим, почти умоляющим, потому что его глаза, полные непонимания, боли и страха, давили на неё сильнее, чем любой незаданный вопрос. Родители не понимали её состояния. Они доставали её вопросами, тревожными взглядами и попытками «разобраться» в проблеме. Их давление только ухудшало ситуацию. Но Санёль... Он пытался быть её опорой. Её брат никогда не спрашивал лишнего, не лез к ней с советами и просто давал ей пространство и поддержку, в которой она так нуждалась. И Санёль явно не ожидал в благодарность за свои старания найти свою сестру в таком виде. — Ты прекратишь? В его голосе было слишком много хрупкой надежды, слишком много веры, что всё ещё можно изменить. Он хотел ей верить, и Майя не могла позволить себе снова его разочаровать, так что она кивнула. И она даже правда попыталась. По настоянию Санёля она переехала из общежития к нему в гостевую спальню, согласилась ходить на терапию и прилежно делала вид, что всё налаживается. Но это не сработало. Как бы Майя ни убеждала себя, что терапия помогает, как бы ни твердила, что не имеет право снова пугать брата — тревога никуда не ушла. Она всё ещё сидела внутри, не давая нормально жить и напоминая о себе дрожью и кошмарами. А порезы... Майя не смогла прекратить. Несмотря на обещание не смогла отказаться от единственного, что помогало ей вернуть тишину в мысли и дарило ей краткий покой. Только теперь она дожидалась ночи, когда Санёль уже крепко спал, когда тишина в небольшой квартире была настолько громкой, что Майя слышала своё дыхание, а темнота слишком плотной, сдавливая её со всех сторон. Она лежала без сна, дожидаясь заветного часа, затем кралась в ванную, тихо закрывала за собой дверь и тянулась за лезвием. Снова и снова. Их ссора началась внезапно, словно удар грома в ясном небе, но вместо привычного дождя между ними повисла оглушительная тишина, настолько густая и тяжелая, что казалась почти осязаемой. Тишина, которая только сильнее наэлектризовывала воздух вокруг, заставляя их дрожать от напряжения. Они никогда не ругались, хотя, конечно, и ссорились — как все братья и сестры. Санёль был старше Майи на целых пять лет, и к тому времени, когда она научилась внятно говорить и выражать своё недовольство не только плачем, он уже ходил в школу. Так что ругаться с маленькой сестрой на равных в таких условиях было невозможным, даже если бы он захотел. А вот Майя поскандалить любила. Санёль терпеливо выслушивал её крики и истерики, не спеша вмешиваться. Он знал, что пока она не выплеснет весь свой гнев, разговаривать с ней было бы бесполезно. А затем, когда буря наконец утихала, подняв бровь, спрашивал: “Закончила? Теперь мы можем нормально поговорить?” Так что ссориться по-настоящему никогда не получалось, они были слишком разными для этого. Майя вспыхивала словно огонь, быстро и бесконтрольно, но Санёль своим спокойствием проливался дождем на её гнев, как и всегда сглаживая острые углы и успокаивая. Жаль в этот раз все нельзя было решить так же просто. Майя сидела на самом краю дивана в гостиной брата, ссутулившись, будто пытаясь занять как можно меньше места, и в то же время внутри неё бушевало такое напряжение, что казалось, она вот-вот взорвётся. В руках она теребила бинт, на котором ещё виднелись следы её недавней слабости — того самого дня, когда всё вышло из-под контроля. А в груди горели тысячи эмоций, собравшиеся в один большой болезненный ком. Гнев, страх и стыд — всё смешалось воедино, образуя удушливый волну, который она уже не могла держать в себе. Санёль стоял напротив, скрестив руки на груди, и смотрел на неё так пристально, так неотрывно, что у неё внутри всё сжималось. В его взгляде хоть и не было осуждения, но и не было прежнего понимания. Только жёсткая, непоколебимая решимость, от которой Майе стало только хуже. Он ничего не говорил, словно ждал, что она сама заговорит первой, но она не собиралась этого делать, боясь совершить глупость. — Ты хоть помнишь, как истекала кровью? Как перестала дышать? — его голос был тихим, но тяжелым, как камень. Майя не подняла на него глаз. Она просто сидела, не двигаясь, и продолжала теребить бинт в руках. — Нет, — ответила она, почти беззвучно. Санёль на секунду закрыл глаза, словно пытаясь собраться с мыслями. — А вот я помню, — продолжил он, и в его голосе прозвучала отчаянная, едва сдерживаемая боль. — Мне было так страшно, Майя, я ничего не мог сделать. И скорая ехала так долго, а ты вдруг перестала дышать. Я был уверен, что ты умираешь, я держал тебя на руках и думал, что это конец. Что у меня больше не будет младшей сестры. Майя тихо выдохнула, чувствуя, как комок боли и вины растёт в её груди. — Мне так жаль, Сан, так жаль, — прошептала она, едва слышно, как если бы эти слова могли хоть как-то уменьшить тот ужас, который она слышала в его словах. — Я никогда не хотела этого для тебя. Санёль стоял молча, его дыхание было тяжёлым, а взгляд подавленным. Он глубоко вдохнул. — Я не могу смотреть, как ты себя уничтожаешь, — наконец произнёс Санёль, не дождавшись от Майи больше ни слова. Его голос прозвучал глухо, почти безжизненно, будто он повторял эту фразу снова и снова, прокручивал бесчисленное количество раз в голове, готовясь к этому разговору, искал правильные слова, но так и не нашёл. Майя почувствовала, как внутри неё знакомо вскипает злость, перекрывая разом всё остальное, и она вскочила с места так резко, что кружка с чаем, до этого стоявшая на подлокотнике дивана, опрокинулась и с глухим стуком покатилась по полу, оставляя за собой некрасивое тёмное пятно на светлом ковре. Намного легче было злиться, нежели гореть от стыда за то, что уже сделала. — Тогда не смотри! — вспыхнула она, и её голос сорвался на крик раньше, чем она успела осознать или подумать, что вообще собирается сказать. Но Санёль не отвёл взгляд и не обратил внимания на её крик. Он только тяжело выдохнул, словно пытался сдержать собственные эмоции, но никак не мог справиться с ними, не в этот раз. — Ты ведь обещала мне, Майя. Его голос понизился, стал тяжёлым и резким. В нём явно слышалось горькое разочарование, и Майя вновь почувствовала себя маленькой девочкой, по собственной глупости всё испортившей. — Ты обещала, что прекратишь себя калечить. Она сжала кулаки, в груди нарастало обида: на себя, на брата, на мир, в котором ей вдруг больше не было места. — Я пыталась! — выкрикнула Майя ему в лицо. Почему Санёль не мог увидеть, как ей тяжело? Почему он не мог её понять? — Я пыталась, Санёль! Я ходила на терапию, я делала всё, что ты мне говорил! Я правда пыталась! Но ты хоть представляешь, каково это задыхаться в собственном теле?! Всё вокруг раздражало её: спокойное лицо брата, его ровное дыхание, даже мягкий, приглушённый свет лампы в углу комнаты, который обычно казался уютным. Её голос дрожал от бессильного гнева. Ярость внутри искала выход, искала кого-то, кого она могла бы обвинить во всём, что случилось с ней за последний год. И её брат оказался рядом совсем не вовремя. — Каково это, когда тебя разрывает изнутри, и ты не можешь справиться с этим?! Но Санёль не отступил. Он смотрел на неё так же прямо, но в его глазах не было ни капли гнева. Только боль. Только невероятное отчаяние. — А ты понимаешь, каково это видеть, как твоя сестра режет себя? Он сделал шаг вперёд, и от этого маленького движения у Майи внутри всё оборвалось. Она не хотела этого слышать. Не хотела думать о том, что сейчас он видел её не только снаружи, но и изнутри. — Ты меня не слушаешь! Закричала Майя, и, прежде чем она осознала, что делает, её пальцы вцепились в ближайшую подушку, а затем она изо всей силы швырнула её в брата. Никакой реакции. Санёль даже не попытался увернуться или поймать её. Он просто позволил сестре ударить себя, словно она была всего лишь разгневанным ребёнком, который не знает, как выразить эмоции иначе. Её дыхание сбилось, в груди горело, но Майя не знала, от чего именно – от злости или от стыда за себя. А потом Санёль произнёс это. — Ты едешь в клинику. Сегодня же. И этот тихий, холодный приговор из уст брата словно окатил её ледяной волной ужаса. Майя почувствовала, как её дыхание сбивается, а сердце колотится в груди так громко, что, кажется, его можно было услышать с другого конца комнаты. — Нет. Её голос задрожал, и это разозлило её ещё сильнее. Она не хотела дрожать, не хотела показывать, что ей страшно. — Да, я уже обо всём договорился. Послушай, Майя, это хорошая клиника и родители... Попытался объясниться Санёль своё решение, но только подкинул дров в пламя, разгорающееся внутри Майи. — Ты сказал родителям? Я думала, что ты на моей стороне! А ты просто… ты предал меня! — слова слетали с губ сами собой, будто она даже не осознавала, что говорит. — Я доверяла тебе! Ты был единственным, кто меня понимал, а теперь ты… Она резко схватила с тумбочки раздражавшую её лампу и со всей силы швырнула в стену, не заботясь о последствиях. Треск — и она разбилась на острые осколки, разлетевшись в разные стороны. Но и этого было недостаточно. Майе хотелось разгромить аккуратную гостиную брата, хотелось стереть с его лица это спокойствие и уверенность, хотелось, чтобы он дал ей повод злиться на него. Следом в стену полетел неудачно попавший под руку телефон, но он лишь шлёпнулся на мягкий ковёр, смягчив удар и лишив её хоть какой-то разрядки. Горячие слёзы обиды уже текли по её щекам, но Майя заметила их только, когда солёная влага коснулась уголков её губ. Она резко вытерла их рукавом, но слёзы не останавливались. — Майя… — голос Санёля звучал осторожно, но от этого ей стало только хуже. — Нет! — она сделала шаг назад, сжимая кулаки и шумно дыша, с трудом втягивая воздух в лёгкие. — Ты просто решил от меня избавиться, да? Отправить в какую-то чёртову клинику, чтобы не видеть, какая я… Майя запнулась, но слова уже сорвались с губ, осыпая всё вокруг ядом. — Никчёмная?! Санёль впервые за весь разговор изменился в лице и его спокойствие сменилось эмоцией, которую он не успел спрятать — это был не шок и не растерянность, а настоящий гнев. Он нахмурил брови и сжал челюсти с такой силой что на его скулах выступили напряжённые жилки — такие же, какие появлялись у их отца, когда он злился. Санёль прикрыл глаза, провёл рукой по лицу, будто собирался с мыслями, стараясь не сказать ничего лишнего. — Ты правда так обо мне думаешь? — его голос был тихим, но полным эмоций. Может, он и не был дождём, может, он сам был похож на Майю больше, чем думал. Может, Санёль был штормом, когда-то познавшим цену своего гнева. Но Майя не видела, как брат пытался сдержаться, как глубоко дышал, стараясь успокоиться. Перед её глазами стояла пелена из слёз, которые, не останавливаясь, текли по её щекам — Думаю? — в её голосе прозвучала натянутая насмешка. Она сделала шаг назад, сжимая кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. — Я знаю! Санёль тяжело выдохнул, его плечи были напряжены, взгляд усталый, словно у него уже не было сил бороться с ней, но он всё равно не собирался сдаваться. — Да я всё бы отдал, чтобы ты просто была счастлива. В его глазах было столько боли, что у Майи внутри что-то надорвалось. Она едва заметно вздрогнула, но тут же заставила себя выпрямиться. — Но ты не счастлива, Майя. — Санёль сделал ещё один шаг вперёд, но тут же остановился, будто боясь, что она отпрянет. — Ты страдаешь. И я не могу просто стоять в стороне. Майя сжала зубы, уголки её губ дрожали, но она изо всех сил старалась держаться. — Пожалуйста, Санёль, пожалуйста не заставляй меня туда ехать, — голос её стал тихим и напуганным. — Майя... Майя громко всхлипнула, понимая, что её брат не собирается отступать. — Я обещаю, что больше так не сделаю, Сан. Даже ей показалось, что её голос звучит фальшиво. Она ведь уже обещала, обещала и не сдержала данное слово. Майя снова всхлипнула, растирая соленые слёзы по щекам и поднимая взгляд на брата. У Санёля было спокойное, совершено не проницаемое выражение лица, будто он готовился переждать истерику сестры в стороне, как и всегда, и Майя вновь вышла из себя. — Так ты серьёзно просто избавишься от меня, да? — она швырнула эти слова ему в лицо, словно надеялась, что они ранят его так же сильно как, его слова ранили её. — Сдашь, как ненужную вещь? Санёль мгновенно нахмурился, но не от злости — скорее, от горечи. — Это не так. Он сделал ещё один шаг вперёд, и теперь между ними почти не осталось расстояния. Майя замерла, ощущая его близость, но не отступила, пальцы сжались в кулаки ещё сильнее. Ногти впивались в ладони, но даже эта физическая боль не могла заглушить бурю, бушующую внутри неё. Её брат стоял прямо перед ней — высокий, крепкий и непоколебимый, как каменная стена. Спокойный. И это бесило её ещё сильнее. — Ты вообще слышишь меня?! — Майя сделала резкий шаг вперёд и толкнула его в грудь. Раз. Второй. Он даже не шелохнулся. — Ты просто возьмёшь и выбросишь меня, как ненужный мусор?! — её голос стал резче и громче. — Майя, это ненадолго. Ты вернешься домой быстрее, чем успеешь это заметить. — Нет! Не смей! Майя уже не могла успокоиться. Ещё один удар. Потом ещё и ещё. Она искала что-то, что можно бросить, разорвать, разбить, потому что не могла больше сдерживать этот ураган внутри себя. Она схватила чашку — тяжёлую, керамическую, с тёмным ободком по краю, но не успела ничего сделать. Санёль резко перехватил её руку, чувствуя мягкую ткань бинтов обернутых вокруг её запястий. Его пальцы сомкнулись крепко, но всё ещё нежно, стараясь не причинить боли. — Хватит. Его голос был низким и ровным, но в нём чувствовалась сталь. Такому голосу невозможно было возразить. — Всё будет хорошо, Мэй-Мэй. Я обещаю, с тобой всё будет хорошо. Майя резко дёрнулась в хватке брата, пытаясь вырваться, но он не отпускал, удерживая сестру на месте. — Пусти меня! Майя рывком выдернула руку, сделала шаг назад, словно боялась, что он снова её схватит. — Если ты отправишь меня туда, у тебя больше не будет сестры! — выкрикнула она, в последней попытке заставить его передумать. Её голос сорвался, стал хриплым и ломким, словно она и сама тут же пожалела о сказанном. Санёль глубоко вдохнул, его пальцы на мгновение дрогнули, будто он хотел снова схватить сестру за руку, но передумал. Он посмотрел на неё так, как не смотрел никогда прежде. — Майя, если я не сделаю этого, у меня действительно больше не будет сестры. И этим он будто поставил точку в их ссоре. Майя почувствовала, как у неё внутри всё рушится. В ушах зазвенело, а перед глазами всё померкло. — Ты… — её голос сорвался на шёпот, она качнула головой, отступая назад, будто от удара. Но Санёль не смягчился и не отступил. — Я не могу просто стоять и смотреть, как ты себя разрушаешь. — он сделал короткий вдох, переводя дыхание. — И, если для этого мне нужно стать для тебя врагом… Пусть так. И в тот же вечер её отправили в Вудхейвен. Она даже не успела осознать, как быстро всё произошло. Один момент — она кричит на брата, бросает в него вещи и требует оставить её в покое. В следующий — сидит в машине, уставившись в окно, наблюдая, как городские огни исчезают вдали, оставляя после себя пустоту. — И что теперь, вы спросите меня, как я себя чувствую, совершив такую глупость? Майя говорила тихо, почти шёпотом, смотря в белый, ровный потолок кабинета, в котором оказалась. Свет от ламп казался слишком резким, а воздух — удушающе стерильным. Доктор Штрауд не сразу ответила. Она сидела в кресле напротив, сцепив пальцы в замок и внимательно наблюдая за Майей, будто пытаясь понять её без слов. — А ты хочешь, чтобы я спросила тебя об этом? Майя пожала плечами, но не перевела взгляд с потолка на неё, будто не желая признавать, что им вообще есть о чем говорить. — Разве не это положено делать в таких случаях? Она, наконец, посмотрела на женщину напротив, надеясь увидеть раздражение или хотя бы намёк на усталость. Хоть что-то, кроме спокойного интереса. Но доктор Штрауд не выглядела ни сердитой, ни уставшей. Она чуть наклонила голову набок, глядя на неё почти с любопытством. — В каких случаях? — Нам правда обязательно это делать? Майя раздражённо вздохнула, откинулась в кресле и устало закрыла глаза на пару секунд. Она понимала, что это ещё одно наказание. Наказание за данное брату обещание, которое она не смогла сдержать. Майя никогда не забудет взгляд Санёля в тот момент, когда он застал её в ванной, и понимает, что отчасти заслужила это. Боже. Как же он тогда на неё смотрел. Как будто она уже была мертва. Всё ещё не открывая глаз, Майя сжала пальцы в кулак, затем медленно разжала, пытаясь прогнать этот образ из памяти. Глупо было надеяться, что он говорил не всерьёз. Но Майя всё равно хотела верить, что это была просто пустая угроза, чтобы её припугнуть. Но нет, её брат слов на ветер не бросал — и вот она здесь. Сидит в мягком, удобном кресле в кабинете психиатра и говорит с незнакомой женщиной о том, чего даже не было. — Твой брат выразил сильное беспокойство в связи со сложившейся ситуацией. Доктор Штрауд мягко подбирала слова, будто проверяя, какую реакцию они вызовут. — Знаешь ли ты, как он это назвал? Майя цокнула языком, открывая глаза и раздражённо прищуриваясь. — Догадываюсь. Доктор Штрауд не ответила, лишь приподняла брови будто подбадривая её продолжить. Майя передёрнула плечами, поджав губы. Ей было противно от этого ощущения, что психиатр напротив видит её насквозь, будто голую. Хотя почему будто, её не обманывал ни яркий макияж, ни широкая улыбка — Майя больше не могла скрываться за своей привычной маской и чувствовала себя по-настоящему обнаженной, выставляя напоказ все свои тёмные секреты. — Но я не пыталась покончить с собой. Голос её звучал твёрже, чем Майя ожидала в такой ситуации, он не дрогнул и не подвёл её, пока она произносила эти страшные слова. Но в груди что-то неприятно сжалось, Майя изо всех сил пыталась не думать о том, что могло бы случиться, когда и порезов ей стало бы мало. Доктор Штрауд не стала спорить с ней. Она лишь чуть внимательнее посмотрела на неё, словно увидела в этом ответе что-то важное для себя. — Знаешь ли ты, как психиатр определяет клиническую картину предсуицидального кризиса? Доктор Штрауд говорила спокойно, размеренно, будто зачитывала лекцию перед неопытными студентами. Только вот её аудитория сейчас состояла из одного человека, который не то, чтобы очень хотел находиться здесь. Майя медленно покачала головой, не пытаясь скрыть, что ей это не особо интересно. — Обычно это такие симптомы, как: эмоциональная боль. Крайняя степень беспокойства с диссоциативными или сенсорными нарушениями. Отчуждение или значительное снижение социальной активности. Избегание связей с близкими людьми. Доктор Штрауд загибала пальцы, перечисляя симптомы чётко и безэмоционально, словно зачитывала их из учебника. Она не отрывала глаз от Майи, давая ей понять, что не случайно выбрала именно их. — Сколько набрала? Майя ответила не сразу. Слова психиатра словно эхом отдавались в её голове, и признать свою неправоту, свою слабость было слишком неприятно. — Это нечестно. Вы знаете, куда давить! — воскликнула она в конце концов, раздражённо поджав губы. Доктор Штрауд и не думала смущаться. Напротив, она чуть улыбнулась, но в этой улыбке не было насмешки или гордости — скорее понимание. — Конечно, знаю. Она откинулась на спинку кресла, но в её взгляде всё ещё читалась сосредоточенность. — Но ты помнишь, что я тебе сказала в самом начале нашей встречи? Майя нахмурилась, пытаясь вспомнить, но в голове было пусто. — Что-то про конфиденциальность? — неуверенно произнесла она наугад. — И что вы никому не скажете ничего, чем я делюсь с вами здесь? Доктор Штрауд кивнула, а затем наклонилась чуть вперёд, становясь очень серьёзной. — Да. И это действительно так. Она сделала короткую паузу, прежде чем добавить: — Но это действует до тех пор, пока ты не представляешь угрозы для себя или других. Майя замерла. В груди что-то неприятно сжалось. — То, что с тобой произошло, кто-то другой мог бы назвать попыткой суицида. Доктор Штрауд произнесла это чётко, без намёка на осуждение. Но у Майи всё равно перехватило дыхание. Она всегда думала о своих порезах иначе. Никогда, даже в своих мыслях, не называла это подготовкой к чему-то большему. Это не было попыткой "уйти". Её пальцы побелели от напряжения, когда она инстинктивно сжала своё перевязанное запястье. — Но вы так не думаете, верно? — тихо спросила она, всматриваясь в лицо психиатра. Доктор Штрауд медленно покачала головой. — Нет. Она сложила руки перед собой, на секунду переведя взгляд на её сжатые кулаки, а затем вернулась к разговору. — Я бы сказала, что у тебя тревожное расстройство. Она не дала Майе времени на ответную реакцию на эти слова, продолжая развивать свою мысль. — Знаешь, тревожные расстройства — одна из наиболее частых причин панических атак. Они возникают вследствие высокого напряжения в течение длительного времени. Доктор Штрауд сделала небольшую паузу. Прежде чем продолжить, для наглядного примера она подняла в воздух раскрытую ладонь и начала медленно сжимать её в кулак. — Вегетативная нервная система человека устроена так, что может выдерживать нагрузку только определённой силы. Если нагрузка становится слишком высокой — происходит перегрузка. Она резко разжала кулак и показала Майе чуть дрожащие пальцы. Её голос был ровным, уверенным, но в нём не было равнодушия. — А это — срывы, панические атаки и самоповреждения. Как у тебя. Майя слушала молча, не спорила, но и не соглашалась. Она просто смотрела перед собой, будто оценивая услышанное, а потом пожала плечами. Доктор Штрауд не стала давить, но задала прямой вопрос. — Так скажи мне, Майя, ты пыталась покончить с собой? Майя подняла на неё глаза, и тихо выдохнула. — Нет. Голос её чуть дрогнул, как будто она проверяла сама себя. — В первый раз это была случайность. Она чуть склонила голову, словно прокручивала в голове всё, что было дальше. А затем едва слышно добавила: — А потом я просто поплыла по течению. В моём случае — очень быстрому течению. Теперь Майя жила здесь, в Вудхейвене. Она просыпалась в одно и то же время, вставала по заданному графику, ела по расписанию, принимала таблетки, ходила на сеансы терапии и следовала правилам, которые кто-то установил за неё. Жизнь стала чётко структурированной, но это не значило, что Майя от этого почувствовала себя лучше. Всё в этом месте казалось искусственным и ненастоящим. Она снова смеялась, бросалась легкомысленными шутками и даже флиртовала с персоналом. Её смех был громким, почти заразительным, но это всего лишь была защита. Способ не показывать, насколько ей страшно. Способ убедить себя и всех вокруг, что она всё ещё та же Майя, которой была раньше. Даже если она сама в это уже не верила. Но посреди всей этой выматывающей рутины, словно луч солнца, прорвавшийся сквозь пасмурное небо, появился человек, который придал её дням хоть какой-то смысл. Одри. Она появилась в клинике несколько недель спустя, и её присутствие кардинально изменило серые будни Майи. Они знали друг друга ещё до этого места — на терапии, куда Майя ходила по наставлению брата, они часто виделись, иногда разговаривали, но никогда не были по-настоящему близки. Здесь же, в Вудхейвене, всё изменилось. Теперь они виделись каждый день: делили не только одну комнату на двоих, но и свои секреты. Дни в клинике тянулись медленно, сливаясь друг с другом, но с Одри Майя наконец почувствовала, как становится легче. Они гуляли в саду, разговаривали, обсуждали какие-то мелочи, которые за пределами клиники казались бы незначительными, но здесь обретали особый смысл. Иногда Одри брала её за руку, но тут же отдёргивала себя, словно не была уверена, что имеет на это право. — Прости, я просто... — начинала она, но потом замолкала, будто не зная, как объясниться. Майя лишь улыбалась, не заставляя оправдываться перед ней. — Я не тороплю тебя, — отвечала она мягко, давая понять, что с ней Одри может двигаться в своём ритме. Одри смущалась, когда Майя дразнила её поцелуями. — Ты всегда так лезешь в личное пространство к людям? — ворчала Одри, но не отстранялась, словно её на самом деле всё устраивало. — Только если мне кто-то нравится, — беззаботно отвечала Майя. Она наклонялась ближе, почти касаясь губами её щеки и наблюдала, как Одри становится ещё краснее. — А ты всегда такая красная? — спрашивала она, лукаво улыбаясь. Одри фыркала, но не отталкивала её. — Я просто... не привыкла, — признавалась она тихо. — Привыкай. В голосе Майи не было насмешки, только нежность. Для Одри это были первые отношения с девушкой. Она не знала, как правильно себя вести. И не знала, что говорить. Не знала, как реагировать, когда Майя подкалывала её или окружала вниманием, которое, казалось, давалось ей так легко. Иногда в глазах Одри читалась нерешительность — будто она хотела передумать, спрятаться, избежать этих новых, странных ощущений, с которыми она не знала, что делать. Но Майя всегда её останавливала. Она просто была рядом — с привычной лёгкостью, с игривыми шутками, с тёплыми прикосновениями, которые со временем стали привычными. И вот однажды, вечером, когда они сидели на диване в общей зоне отдыха, Одри внезапно наклонилась ближе. Майя замерла, чувствуя, как внутри всё сжалось от внезапного осознания того, что сейчас могло произойти. И тогда Одри, почти шёпотом, сказала: — Если ты собираешься меня поцеловать по-настоящему, то сделай это сейчас, пока я не передумала. В её голосе не было уверенности, будто Майя могла этого не захотеть. Но Майя не заставила её ждать или просить дважды. Она не стала ничего спрашивать, не стала дразнить её в этот раз. Вместо этого она просто наклонилась вперёд, позволяя Одри передумать и взять свои слова назад, но та осталась на месте. Майя осторожно коснулась её губ своими в первый раз, осторожно, чтобы не спугнуть, но достаточно уверенно, чтобы дать понять, насколько она этого хотела. Одри затаила дыхание, не отводя от неё своих голубых глаз, и с робостью, делающей этот момент ещё трепетнее, ответила на поцелуй, приоткрывая губы. Осмелев Одри подняла руки, обхватывая лицо Майи своими ладонями. Майя не могла не улыбнуться прямо в их поцелуй, почувствовав, как дрожали её пальцы, когда она нежно гладила её щеки большими пальцами. Майя отстранилась первая, ласково заправляя прядь волос Одри за ухо. — Всё в порядке? — прошептала Майя, наклоняясь ближе так, что их лица замерли в нескольких сантиметрах друг от друга. Одри поспешно кивнула, будто опасаясь, что Майя неправильно могла понять её молчание. Она медленно поднесла руку к лицу, касаясь кончиками пальцев своих губ, словно пытаясь запомнить это ощущение, удержать его чуть дольше. — Я просто, просто... вау! На лице Майи появилась довольная улыбка, но не та игривая и дразнящая, которую окружающие привыкли видеть. Это улыбка была тёплой и искренней, впервые за долгое время. Она прижалась губами к уху Одри, опаляя горячим дыханием её кожу. — И это только начало, — прошептала она. Майя как раз хотела повторить их прекрасный поцелуй. Но именно в этот момент Джастин, который сидел напротив, уткнувшись в свой телефон и быстро печатая что-то, внезапно решил вмешаться. — Доверие, девочки, это очень сложно. Джастин лениво потянулся, развалившись в кресле, а потом оторвался от экрана, улыбаясь так, будто вот-вот скажет что-то крайне умное и философское. — Но и прекрасно. Попробуйте довериться кому-то, кроме себя. Майя поджала губы, стреляя в него недовольным взглядом. — Бесчисленные возможности выбора определяют нашу судьбу, — продолжил он, уже чуть тише, но с присущей ему показной театральностью. — Каждый выбор, каждый момент — это рябь на поверхности реки времени. Если ряби будет много, ты сможешь изменить поток, поскольку будущее не определено. Одри, всё ещё пребывая в мечтаниях, пропустила все его слова мимо ушей. Но Майя нахмурилась, обдумывая его слова. Они звучали странно знакомо. И тут её осенило. Майя медленно повернула голову к нему, прищуриваясь, а потом фыркнула. — Ты серьёзно только что процитировал "Людей Икс"? Джастин беззаботно пожал плечами, снова утыкаясь в свой телефон. — Ну, если классика работает, почему бы не воспользоваться? Майя спрятала лицо в ладонях, тяжело вздыхая. — Джастин, ты просто мастер испортить момент, — пробормотала она едва слышно. — Спасибо, стараюсь, — ответил он с самым самодовольным видом.