Это временно

— Моя мама всегда говорила, что тебя любят ровно настолько, насколько хорошо ты выглядишь, — тихо признаётся Одри. Она не смотрит на доктора Штрауд, только в окно. Словно боится, что если поймает её взгляд, то жгучие слёзы, которые уже и так с трудом удаётся сдерживать, подступят к глазам и хлынут наружу. Одри уже устала плакать, поэтому она просто смотрит на улицу, замерев, и стараясь даже не дышать слишком громко. Сквозь стекло Одри разглядывает, как солнце лениво выглядывает из-за пушистых облаков, окрашивая лес вокруг в теплый золотистый цвет. На зелёных ветвях елей ещё держится нерастаявший снег, но под тёплыми солнечными лучами он уже начинает медленно исчезать, оставляя после себя влажные следы на иголках. Одри делает глубокий вдох, представляя, как прекрасен воздух за окном, наполненный лёгким ароматом леса, морозной свежестью и скорой весной. Маленькие птицы, щебеча свою радостную песенку, садятся прямо на подоконник, будто подглядывая за ней. Отец Одри всегда говорил, что птицы на подоконнике — это плохой знак. — Они вестники дурных новостей, — ворчал он, стуча костяшками по стеклу так резко, что маленькие гости вспархивали в испуге и исчезали в небе. Одри с сожалением смотрела им вслед и молча не соглашалась. Ей нравились эти неожиданные визиты, когда птицы прилетали к ней, чтобы прощебетать радостное приветствие. Она тихо шептала птичкам ответное «привет» и улыбалась, когда те постукивали маленькими клювиками по стеклу, привлекая её внимание. Сейчас разглядывая маленькую гостью с не самым заметным окрасом и забавным хохолком на её крошечной головке, Одри думает о том, какие новости на этот раз ей принесли. Рука непроизвольно дёргается, и она едва сдерживается от желания встать и постучать по стеклу, как это делал её отец, чтобы не навлечь на себя беду. — Каждый думает, что с ним этого никогда не случится, — продолжает Одри чуть громче. Сжав руки в кулаки, она с облегчением замечает, что птица будто уловив её мрачное настроение, встряхивается, слегка взмахивает крыльями и через секунду уже исчезает среди деревьев, решив вернуться к своим друзьям, оставляя Одри одну. После неё остаётся только мелькнувшая между ветвями тень и лёгкая грусть. — Я тоже так думала, — выдыхает Одри. Её голос срывается, становясь тише. — Но именно это и случилось. Она медленно отворачивается от окна. Шея неприятно ноет — слишком долго сидела неподвижно, и теперь вся боль наваливается разом, тянущая и пульсирующая, словно тысяча острых иголок, пронзающих её одновременно. Одри слегка покачивает головой из стороны в сторону, чтобы размять мышцы, но всё ещё не поднимает взгляда на молчащего напротив врача. Вместо этого она сосредоточенно рассматривает свои руки: бледные и тонкие, с резко выпирающими костяшками и такими хрупкими запястьями, что кажется — их можно сломать одним лишь рукопожатием. Несмотря на то, что она всё ещё выглядит стройной, Одри всё равно не может удержаться от старой привычки — это сильнее неё. Почти незаметным для чужих глаз движением она обхватывает запястье пальцами другой руки, складывая их в маленькое кольцо, измеряя себя. Большой и указательный палец легко соединяются друг с другом, даже оставляя немного свободного пространства между собой. Одри меняет пальцы, пробует снова и снова, пытаясь найти утешение в этом подтверждение. Затем она повторяет этот же жест на другом запястье, и только когда её пальцы снова легко обхватывают запястье, Одри делает короткий выдох, чувствуя странную смесь облегчения и вины. — И это было буквально повсюду... — продолжает она еле слышно. Одри поднимает глаза к потолку, быстро моргая, пытаясь загнать назад слёзы, которые уже собираются на ресницах. — Я включала телевизор, и там — реклама за рекламой... — голос её становится более напряжённым. — Заходила в интернет, а там одна лишь еда. Сначала рецепт нового дессерта. А потом новая диета, обещающая невероятные результаты всего за десять дней. Еда... и снова диета. Одри коротко усмехается — горько и безрадостно, будто сама смеётся над собственным бессилием. — Видео, где люди на камеру обжираются вкусной, сочной и жирной едой, — перечисляет она, глядя в одну точку на потолке, — а сразу после — очередная фотография худой, улыбающийся девушки в бикини, которая говорит, что ненавидит себя. И тут же аккаунт с новой диеты: йогурт и пара орешков в день, которые уж точно помогут сбросить пару лишних фунтов к лету. Одри резко выдыхает, словно выплёвывая накопившееся раздражение. — Диета. Диета. Диета. До и после... До и после... — голос её срывается. В комнате ненадолго воцаряется тяжёлая, напряжённая тишина. И вдруг, впервые за долгое время её монолога, в разговор мягко вступает доктор Штрауд: — А где в этом всём находишься ты? Её голос настолько спокоен, что звучит почти неправдоподобно на фоне хаоса внутри Одри. Она молчит пару долгих секунд. Затем выдыхает, стирая предательскую влагу со щёк тыльной стороной ладони и чувствуя себя маленьким ребёнком, который старательно делает вид, что не плакал. — До, — уничижительно фыркает Одри, наконец встречаясь с психологом взглядом. В глазах у неё — злость, боль и ставшая уже привычной безысходность. — Я всегда "до". Доктор Штрауд не отводит внимательного взгляда. Она складывает руки на коленях и, слегка подавшись вперёд, спрашивает: — Тогда, когда же наступит твоё "после"? Когда ты сможешь посмотреть на себя в зеркало и остаться собой довольна? Одри молча пожимает плечами. Короткое, едва заметное движение. Она чувствует, как мягкая тонкая ткань её платья стягивает кожу, задевая обострившиеся от напряжения нервы и очерчивая каждую складочку на теле. Каждое лишнее прикосновение и каждое движение напоминают, насколько же она уязвима. Слова доктора Штрауд эхом отдаются у неё в голове, будто дождь стучит по стеклу, болезненно громко и бесконтрольно. Одри опускает задумчивый взгляд на свои руки, машинально постукивая по выпирающим костяшкам ногтем, словно в этом движении она сможет найти нужный ей ответ. Но пальцы дрожат, и Одри на мгновение кажется, что доктор Штрауд видит, насколько она уродливая и жалкая. Что такое её "после"? Это когда исчезнет стыд и жуткая тяжесть в животе от каждой съеденной крошки? Или это когда она сможет съесть что-то и не чувствовать себя заплывшим жиром монстром? Или может это когда нечаянно брошенный утренний взгляд в зеркало не будет началом бесконечной пытки, растянувшейся на целый день? Она хочет сказать: "Никогда." Одри чуть сжимает губы, чтобы не произнести это вслух. Никогда — это слишком страшно. Никогда — это значит остаться в этом бесконечном замкнутом круге, из которого ей самой не выбраться. Она вспоминает, как вертелась перед зеркалом, стягивая футболку руками за спиной, чтобы казаться худее, как с трепетом проводила кончиками пальцев по болезненно выпирающим рёбрам и ключицам. Как думала, что ещё одна неделя, ещё пара сброшенных фунтов и пару дюймов в талии и тогда жизнь станет совсем другой. И каждый раз она оказывалась всё дальше от этого мифического "после", которое кажется ей уже не просто мечтой, а чем-то пугающе недостижимым. Одри делает короткий вдох. Она отчётливо чувствует свой живот, появившийся за время пребывания здесь и мягкие руки, и ей хочется блевать от одного только этого ощущения. — Я не знаю... — наконец произносит она шёпотом, таким тихим, что её слова почти теряются в тишине кабинета. — Наверное... наверное, его просто нет. Не для меня. Она отваживается снова посмотреть на доктора Штрауд, ожидая увидеть в её глазах осуждение или жалость. Но находит только спокойствие и тёплую, даже удивительно терпеливую грусть. И почему-то это пугает её даже больше. Одри отворачивается, чувствуя, как ком подступает к горлу. Доктор Штрауд не спешит с ответом. Она сидит спокойно, склонившись чуть вперёд, будто бы стараясь сделать расстояние между ними чуть меньше, но всё же сохраняя ощущение безопасности. — Может быть, "после" — это не точка, к которой необходимо стремиться, — тихо говорит она. — Может быть на самом деле это путь, а не цель. Одри несколько раз быстро моргает, злясь на лекарства, которые ей дают, и на себя за собственную чрезмерную эмоциональность, превратившую её в человека, который плачет по любому поводу. — Иногда, — продолжает доктор Штрауд, мягко, явно опасаясь спугнуть её, — мы так сильно сосредотачиваемся на результате, что забываем заметить каждый шаг вперёд, который несмотря ни на что мы уже сделали. Даже самый крошечный. Она делает короткую паузу, давая время переварить свои слова. — Ты здесь, Одри. Ты сидишь здесь. Ты говоришь со мной. Ты стараешься. Это уже твой путь, и он начался задолго до этого кабинета или этой клиники и будет длиться ещё дольше после. Пальцы Одри неосознанно сжимают тонкую ткань подола своего платья, нервно теребя её. — Иногда, — снова шепчет Одри, — я думаю о том, что хочу вернуться назад. Когда всё было проще и я не была такой. Она почти слышит, как стучит сердце в груди. — Это вполне естественное желание, Одри. Иногда прошлое, и не без оснований, кажется нам легче, но это лишь потому, что мы его уже знаем, — Доктор Штрауд чуть наклоняет голову. — Мы знаем всё, что произойдёт дальше, в отличии от будущего, которое всегда остаётся для нас загадкой до самого конца. Но ты заслуживаешь большего, чем просто вернуться туда, где тебе было плохо. Ты так не думаешь? Она делает небольшую паузу, а затем добавляет ещё тише: — Ты заслуживаешь быть в мире, где тебе не нужно доказывать своё право на счастье, цифрами на весах. Одри сидит на краешке большого кресла, словно в любой момент готовая сорваться с места. Она чуть поёживается, тонкими пальцами теребит выбившуюся из шва нитку на своём платье, скатывая ткань в плотный комок между ладонями. — Я не знаю, — честно признаётся она, не поднимая глаз. — Я не верю, что когда-нибудь до конца поправлюсь. Голос Одри звучит тускло, словно даже эти слова ей приходится вытягивать изнутри с огромным усилием. Доктор Штрауд медленно приподнимает брови, не перебивая и давая ей необходимое пространство. — И что же для тебя значит — до конца? — спокойно уточняет она, снова пытаясь разговорить её, что не плохо, но Одри так устала думать. Она глубоко вздыхает, с усилием разгибая вечно холодные пальцы. В голове шумит — от переутомления и бесконечных вопросов, на которые почему-то никогда нет простых ответов. Тянущая боль собирается и пульсирует где-то в висках. Одри пришла сюда не просто так, и пусть ей далеко до идеального пациента, но она правда старается поправиться. — Не знаю, — выдыхает она, едва слышно. — Может... когда я перестану чувствовать себя такой... мерзкой. Одри передёргивает плечами, будто скидывая с себя что-то отвратительное. Её кожа зудит от невидимой грязи и фантомной липкости, которую невозможно смыть сколько бы она ни пыталась. Ей кажется, что вместо пота из пор сочится густой жир, и стоит только чуть-чуть прикоснуться к ней как на руках тут же останется маслянистый след, словно погладил блин. Доктор Штрауд смотрит на неё внимательно, но не спешит с утешениями. Она не говорит ни о том, что все люди по-своему красивы, ни о любви к себе в стиле лживых постов из интернета, ни даже о столь популярном принятии себя такой, какая ты есть. Одри слышала это сотни раз на разных группах и терапиях ещё до Вудхейвена. И эти слова никогда ей не помогали. — Ты так долго училась искать в себе недостатки, что теперь ты замечаешь только их, — наконец спокойно говорит она. Одри вздрагивает, когда их взгляды встречаются. Доктор Штрауд не отводит глаз, удерживая её, словно тихо говоря: я здесь, я выдержу твою боль, ты можешь мне доверять. — Вместо тонкой талии ты видишь мягкий живот, — продолжает она. Одри машинально прикрывает его ладонью, свою самую нелюбимую часть тела, слегка сгибаясь в кресле, будто стараясь стать незаметнее. — А вместо красивых стройных ног — целлюлит на бёдрах. Одри судорожно кивает, чувствуя, как начинают дрожать губы. В груди нарастает знакомый комок острой смеси стыда, боли и безнадёжности. Доктор Штрауд тепло, по-человечески улыбается, как будто сама когда-то была на её месте и знает все её тёмные мысли. — Поверь мне, я знаю, что это такое, — говорит она мягко, будто слыша её мысли. — Но, Одри, согласись: всегда найдётся кто-то богаче, красивее и стройнее. Лучше. Она бросает короткий взгляд на дверь и машет рукой в её сторону, словно где-то там уже выстроилась очередь безупречных моделей и успешных бизнесвумен с обложек глянцевых журналов, готовых вот-вот утереть ей нос. Одри слабо усмехается сквозь слёзы, еле заметное движение губ. — Но это не должно влиять на твою самооценку, — продолжает доктор Штрауд, её голос становится чуть тверже. — Не важно, как ты выглядишь в глазах других. Она качает головой, её слова звучат как обещание, будто она вот-вот даст Одри тот самый ответ на все её незаданные вопросы. — Важно только то, как ты выглядишь в своих собственных глазах. Одри не выдерживает, коротко всхлипывает и тут же зажимает рот обеими руками, чтобы заглушить этот позорный звук. Её трясёт мелкой дрожью, а слёзы катятся по щекам горячими, солёными дорожками. Всё в её теле напрягается, будто она пытается удержать всю эту боль внутри, но она всё равно вырывается наружу, слишком острая и тяжёлая. — Я ужасно боюсь, что другие увидят меня такой, какой вижу себя я, — шепчет она, её голос срывается на последнем слове. — Что Майя меня такой увидит. Доктор Штрауд кивает. — Это очень страшно, — соглашается она, и в её голосе звучит не просто понимание, а настоящее сочувствие. — Открываться людям, а тем более показывать им свои самые уязвимые части — это настоящая смелость. Особенно, если это наши близкие и любимые. В кабинете наступает тишина, тяжёлая и оглушающая. За окном шумят деревья, потревоженные ветром, а сквозь плотно закрытое окно пробивается приглушённый солнечный свет, тёплый и рассеянный, словно и он не хочет потревожить Одри. — Да, но...я всё время пытаюсь убедить себя, что со мной всё в порядке, — Одри тяжело сглатывает, чувствуя, как комок в горле становится всё плотнее. — Что мне просто нравится быть худой и лёгкой. И с удовольствием смотреть на себя в зеркало. Доктор Штрауд не перебивает, ждёт пока она не закончит, замолкая. — Тебе это действительно нравится? Всё это, а не только стройность? — спокойно спрашивает она. — Голод? Головокружение? Боль в мышцах и костях? Она не осуждает, просто перечисляет факты, один за другим, как маленькие ножи, которые осторожно вскрывают то, что Одри так долго пыталась скрыть внутри. — Волосы на руках? Одри вздрагивает и инстинктивно проводит рукой по, как и всегда, гладкой коже предплечья. — Откуда вы…? — шепчет она, сбитая с толку, будто доктор Штрауд обладает особой суперсилой видеть своих пациентов насквозь. Доктор Штрауд чуть улыбается, но улыбка её грустная и понимающая. — Я давно работаю психиатром, Одри, — немного снисходительно объясняет она. — И поверь, я встречала немало девушек, страдающих расстройством пищевого поведения, чтобы знать все неприятные последствия. Одри опускает глаза. Голос её неуверенный, словно она тщательно подбирает каждое слово: — Мне говорили об этом в больнице, что такое бывает... Но мне это не нравится. Я... — И ты всё сбриваешь? — заканчивает доктор Штрауд. — Так? Одри пожимает плечами, беспомощно, как ребёнок, пойманный на чём-то постыдном. — Красота требует жертв, верно? — пробует она пошутить, но голос её звучит глухо. — Вовсе нет, — твёрдо говорит доктор Штрауд. Она медленно встаёт с кресла, её движения спокойные, почти медитативные, и подходит к своему рабочему столу, заставленному бумагами и папками с документами, которые ей ещё видимо только предстоит разобрать. На мгновение в кабинете слышен лишь скрип ящика, который доктор Штрауд медленно открывает и тяжёлое дыхание Одри, пока она пытается не нервничать так сильно. Доктор Штрауд, не оправдывая тревоги Одри, достаёт всего лишь небольшое зеркало в тонкой металлической оправе. Одри смотрит на зеркало с осторожностью, почти с ужасом, будто это не безобидный предмет, а капкан, готовый вот-вот поймать её в ловушку. Доктор Штрауд, делая вид, что ничего не замечает, протягивает его ей. — Давай проведём небольшой эксперимент, — предлагает она. — Посмотри на себя, Одри. Одри нерешительно протягивает руки вперёд и послушно делает то, о чём её просят, хотя сердце сжимается от страха. Она берёт зеркало, тяжёлое и холодное из-за металлической оправы, и крепко сжимает его, словно надеясь, что оно каким-нибудь невероятным образом случайно разобьётся, выскользнув из трясущихся пальцев. Вообще-то Одри привыкла смотреть на себя в отражении витрин, в экране телефона и даже в окнах, проезжающих мимо автобусов, но это всегда был короткий, быстрый взгляд, чтобы проверить: всё ли в порядке и всё ли выглядит "правильно". Но смотреть на себя в кабинете своего психотерапевта: на заплаканную, с опухшим носом и красными глазами Одри не горит желанием и все же смотрит. Зеркало в её руках из настоящего стекла, а не того безопасного пластика, которое висит во всех их ванных, и не настолько маленькое, как то, в которое обычно помещается только её лицо, когда они с Майей красятся по утрам, а большое, так что можно рассмотреть и выступающие из под тонкой водолазки ключицы и длинную шею, а при желании даже талию если наклонить зеркало под определённым углом. Одри снова всхлипывает, громче и прерывистее, некрасиво шмыгая носом. Она хватается за белую салфетку из коробки на столике, специально на такой случай, и быстро вытирает глаза, осторожно сморкаясь и тут же вспыхивая от стыда за этот звук. — Простите, — шепчет она, комкая салфетку в одной руке и зажима её в дрожащий кулак. Доктор Штрауд слегка улыбается уголком губ, жестом показывая, что извиняться здесь абсолютно не за что. — Посмотри на себя внимательно, — повторяет она тихо, но настойчиво. Одри глубоко вздыхает, чувствуя, как воздух царапает её горло, и, крепче сжав зеркало, медленно поднимает его на уровень лица. Ничего нового. Та же опухшая от слёз кожа, красный и натёртый салфетками нос. Одри с болезненной точностью отмечает, как округлились её щёки и как блестят покрасневшие глаза. Она заранее знает, что будет дальше, и ей уже хочется спрятаться и закрыть лицо руками, чтобы не смотреть. Зеркало дрожит в её руках. — Что ты видишь? — спрашивает доктор Штрауд. Одри открывает рот, чтобы что-то сказать, но слова застревают у неё в горле. Слёзы застилают глаза, и отражение расплывается перед ней. Она видит боль, страх и себя настоящую — отвратительную. — А теперь повторяй за мной: я прекрасна, — диктует доктор Штрауд, видимо понимая, что ответа не будет. Одри недоверчиво морщится. Они уже говорили об этом раньше: верить в эти слова сразу не обязательно, нужно просто произнести их вслух. Снова и снова. Научить таким вот несложным способом свой мозг новым мыслям, даже если внутри всё этому сопротивляется. Доктор Штрауд продолжает, её голос звучит тепло и спокойно, будто укутывает Одри невидимым пушистым пледом: — Я достойна любви. И я достойна счастливой жизни. Каждое слово, произнесённое с расстановкой, будто тонкой иголкой прокалывает Одри, заставляя её сдуваться в кресле. Она тяжело сглатывает, глядя на своё заплаканное отражение, и заставляет себя, как актриса на сцене, шевельнуть губами. — Я... прекрасна, — шепчет Одри, будто боясь, что зеркало в ту же секунду разобьётся от такой наглой лжи. — Я достойна л... любви. И я достойна счастливой ж... жизни. Слова, слетев с её губ, оставляют после себя горьковатый привкус на языке, словно она только что проглотила нечто несъедобное. Одри морщится, невольно сжимая пальцы на ручке зеркала, будто тот огромный поток боли, стыда и неверия можно было бы удержать так, одной лишь хваткой. Она опускает зеркало на колени, не решаясь снова поднять на своё отражение взгляд. Ей кажется, что любая минута здесь, в этом кабинете, обнажает её сильнее, чем любое зеркало на свете. — Очень хорошо, ты большая молодец и можешь гордиться собой, — говорит Доктор Штрауд, но видимо поняв, что на большее Одри сегодня не готова, решает закончить их встречу, хотя звонка об истечении часа ещё не было. — Можешь идти. Словно на ватных ногах Одри поднимается, пряча глаза, и направляется в общую комнату, по пути выкидывая смятую влажную салфетку в мусорку. Каждое её движение будто натянуто хрупкое, надломленное, но при этом полное какого-то упрямого, едва теплящегося желания верить, что однажды она сможет сказать эти слова и почувствовать их настоящими. Остальные пациенты вяло слоняются по коридорам, словно медленные тени, отбрасываемые догорающей свечой. Кто-то, пользуясь редким благословением — свободным временем без занятий и терапии, направляясь в бассейн, лениво волоча за собой полотенца. Другие, радостно щурясь от тёплого, ласкового солнца, выходят в небольшой сад, поднимая бледные лица к небу. Одри, зажав в руках край платья, держится ближе к стене, стараясь избегать случайных встреч и разговоров ни о чём. Она почти уверена, что успеет проскользнуть незамеченной, но всё равно сталкивается с парочкой малознакомых ей девушек у поворота. — Ой, извини, — быстро бормочет Одри, тут же отступая в сторону и опуская взгляд на девушку перед собой. Она старается незаметно потереть красный нос, чувствуя себя неловко за свой внешний вид. И хотя головой Одри понимает, что нет ничего плохого в слезах, особенно когда выходишь от терапевта, но всё же ничего не может поделать с этим чувством ужасной никчёмности, вспыхнувшим внутри от направленного на неё насмешливого взгляда. — Под ноги вообще-то смотреть надо, — поучительно фыркает одна из девушек, складывая на груди руки и намерено пропуская извинение мимо ушей. Её подруга тут же начинает хихикать, словно это самая смешная шутка на свете. У Одри мгновенно возникает сильное чувство дежавю, будто она уже была в такой ситуации раньше — верно, пусть и не с ней, но она уже видела такую сцену в миллионе и ещё одном фильме про старшую школу, где самые популярные девчонки непременно должны зажать невзрачную новенькую в тёмном углу, показывая ей её место в школьной иерархии. Вот только Одри уж точно не была невзрачной, и хоть она и предпочитала быть тихой и молчаливой, несмотря на своё не самое лучшее состояние, печаль и красное от слёз лицо, над которым так удобно было посмеяться, она не собиралась молчать, когда её пытались так посредственно унизить. Одри судорожно напрягает память, пытаясь вспомнить имя этой язвительной особы, но в голове совершенно пусто. — А тебе не помешало бы поучиться манерам, и раз твоим родителям очевидно было плевать на твоё воспитание, я тебе помогу, — спокойно произносит Одри, проходясь сверху вниз по, явно не ожидающей такого ответа, девушке перед собой взглядом. — Запоминай: когда человек вежливо извиняется — можно просто кивнуть, закрыть свой рот и пойти по своим невероятно важным делам, а не пытаться самоутвердиться за чужой счёт, будто тебе пять лет и ты пытаешься показать подружкам какая ты крутая. Запомнила? Одри не дожидается ответа и, едва сдерживая желание толкнуть девушку напротив плечом, аккуратно обходит её, делая вид, что не замечает неприязненных взглядов и ядовитых ухмылок. Она не будет опускаться до их уровня. Не будет. — Высокомерная сука. Нет, ну ты видела? — громко восклицает одна из них, когда Одри отходит на достаточное расстояние, и её безымянная подруга снова с радостью поддакивает. — Кажется, ей уже и коридора мало — не помещается, — говорит она, нарочно повышая голос до громкого «шёпота», чтобы Одри точно всё услышала. — Жирная свинья. И она слышит. Каждое слово больно бьёт её в спину, но Одри не замедляет шаг, точно зная, что нет смысла тратить своё время на то, чтобы доказать слепому, что небо голубое, а трава зелёная — ей от неминуемой ссоры легче не станет. Но она слышит, как они продолжают показательно смеяться за её спиной, и не может не думать о том, что они обсуждают именно её. Одри знает, как нужно поступить: не горбиться, не показывать эмоций и не плакать, ни в коем случае не плакать. И она, как и всегда, отлично с этим справляется. Одри проглатывает острый комок обиды, сохраняет прямую спину и высоко поднятый подбородок, поворачиваясь и показывая наглым девчонкам средний палец, даже не утруждая себя словами. Только вот её сердце всё равно предательски сжимается в груди, а по телу прокатывается горячая волна стыда. “Жирная свинья.” Конечно, объективно она знает, что выглядит хорошо, что даже с двадцатью возвращёнными фунтами на новой диете её тело остаётся красивым. И что коридор вполне вместителен для пятерых таких, как она. Но слова, пущенные в спину чужими людьми, находят самую уязвимую точку. Они сказали это, чтобы задеть её, уколоть побольнее и у них получилось. Проблема в том, что Одри тоже так о себе думает. Из двадцати четырёх длинных, мучительных часов каждого дня здесь Одри чувствует себя нормально от силы пару часов. Когда мысли не терзают её острыми когтями, когда она забывает о растущем весе, о зеркалах и о чужих взглядах. Всё остальное время она просто терпит себя. Терпит это тело, эти навязчивые ощущения и эту пустоту внутри. И усталость от борьбы с самой собой становится такой всепоглощающей, что даже дыхание даётся ей с огромным трудом. Она устала, хотя ничего не делает — мысли сжирают её изнутри, оставляя после себя лишь опустошенную оболочку без сил и желания жить так каждый день. У поворота Одри останавливается, закрывает глаза и делает глубокий вдох, втягивая в себя сухой больничный воздух. А потом делает шаг вперёд — пружинящий, почти танцующий, и буквально вплывает в общую комнату, добавляя в унылую монохромную обстановку клиники цвета. Сегодня утром, после долгих раздумий, она явно отдала предпочтение синему и его многообразным оттенкам. На ней лёгкое платье небесно-голубого цвета, струящееся по фигуре живыми блестящими волнами. Дорогой атлас ловит солнечные лучи, падающие сквозь широкие окна, и отражает их, будто Одри сама несёт в себе крошечное солнце. На её шее играет в свете колье из белоснежного жемчуга. На запястье сияют тонкие серебристые браслеты, весело позвякивая каждый раз, когда она откидывает волосы с лица, высоко вскидывая подбородок. Её группа — не единственная предпочла провести свободное время здесь, в общей комнате. Люди сидят на диванах, облокачиваются на подоконники, валяются прямо на полу, уставшие от безделья. Некоторые лениво листают журналы, кто-то играет в настольные игры, кто-то просто бездумно смотрит в окно. И всё же когда Одри входит, на неё сразу обращают внимание. Она чувствует на себе их взгляды — сначала скользящие, как бы случайные, потом всё более открытые, задерживающиеся на ней, чтобы оценить. И ей это в какой-то степени даже нравится. Нравится ловить на себе восхищение, чувствовать, как зависть слегка жжёт воздух вокруг — будто они готовы отдать всё, чтобы стать ею, хотя бы на мгновение. Что ж, Одри усердно работала ради этого. Работала долго и мучительно: морила себя голодом, считала каждую крошку, каждую калорию, ночами тряслась от холода и голода только ради одного — чтобы однажды гордо поднять подбородок и знать, что чужие взгляды не найдут на ней ни единого изъяна. Но теперь, в клинике, она переживает, что это всё меняется слишком быстро. Одри ощущает это каждой клеточкой. Её ноги больше не выглядят болезненно тонкими, как раньше. Кости, которые некогда выступали наружу даже сквозь одежду, теперь скрыты мягкой, живой плотью. Кожа налилась цветом, а щеки чуть округлились. Она поправляется. Она выздоравливает. Одри знает, что так и должно быть. Что она должна набрать вес, чтобы снова стать здоровой и что, то, что она делала раньше было неправильно. И всё же, идя сейчас к своим друзьям, Одри с трудом удерживается от того, чтобы не прикрыть свой живот руками. Майя слышит приближающиеся шаги и сразу же оборачивается на звук. Конечно, они уже видели друг друга сегодня утром, и Майя видела и её наряд, и её саму, но всё же при виде Одри она едва слышно ахает, а её глаза расширяются от благоговения будто она смотрит на нечто невероятно потрясающее, а не на девушку, выздоравливающую после нескольких лет издевательств над своим телом и здоровьем. Этот взгляд — этот искренний, неподдельный трепет разливается в груди Одри тёплым, обжигающим чувством. В этот момент всё остальное становится абсолютно неважным. Ни чужие взгляды, ни ядовитые шёпотки за спиной больше не имеют для неё никакого значения. Только Майя, только её влюблённый взгляд, в котором нет ни капли зависти — только восхищение и нежность. Одри подходит ближе и широко улыбается, ощущая, как искренняя радость разливается по венам сладким, тёплым медом. Она легко крутится на месте, демонстрируя свой сегодняшний образ друзьям. — Какая ты красивая, Одри! — восклицает Ингрид, в её голосе звенит неподдельный восторг. Одри смеётся и чуть наклоняется, чтобы покрутить на запястье браслеты, видя, как горят глаза у Ингрид от желания "позаимствовать" их. Она почти подпрыгивает на своём месте на диване, с упоением разглядывая её украшения. И Одри ловит в её взгляде хорошо знакомую им всем искорку: явно думает, как бы незаметно прикарманить хотя бы один. Одри внутренне усмехается её слабой попытке скрыть это и делает мысленную пометку держаться сегодня от Ингрид чуть подальше. Или хотя бы лучше следить за своими вещами. Она-то знает, где спрятан её личный тайник в палате, но всё равно не хочется терять любимые украшения из виду. Одри краем глаза замечает, как Виктор, сидящий в кресле, чуть подаётся вперёд, внимательно изучая её взглядом — не вульгарно, нет, а с тем самым очарованным изумлением, которое заставляет Одри ещё выше поднять подбородок. — Просто невероятно, — тихо произносит он. Виктор кивает, немного с опозданием подтверждая слова Ингрид, и улыбается Одри своей редкой, немного застенчивой улыбкой. И именно в этот момент Майя резко оборачивается к нему, её глаза сверкают, словно молния. — Не заглядывайся на мою девушку, Виктор, — предупреждает она с игривой угрозой, но в голосе её звучит реальная, почти осязаемая ревность. Виктор широко разводит руками, демонстративно сдаваясь, и с ухмылкой откидывается на спинку кресла. — Всё-всё, сдаюсь без боя, — смеётся он. — Я просто констатирую факт. Разве Одри не выглядит чудесно? От их внимания Одри чувствует, как к щекам приливает жар, покрывая их лёгким румянцем. Эти слова — "моя девушка" — звучат так легко, так естественно в её исполнении, что всё внутри Одри дрожит от эйфории. Да, она её девушка. А Майя — её. Вот так легко и просто, что не вериться, что это не сон и всё действительно происходит наяву. Она — её, и наоборот. Её охватывает странное, какое-то искрящееся, словно пузырьки дорогого шампанского в бокале чувство — смесь смущения и восторга. Но она стоит прямо, с гордо поднятым подбородком и расправленными плечами. Одри не позволяет себе съёжиться, не позволяет отвести взгляд, словно признавая, что она этого не достойна. И пусть внутри всё ещё живёт страх, всё ещё шепчет своим ядовитым голосом где-то на краю сознания — сегодня он недостаточно силён, чтобы победить. Сегодня она будет сиять. Майя снова смотрит на неё, одним лишь взглядом обнимая и прогоняя все тревоги. Тёплый, нежный, восхищённый взгляд, словно она, несмотря ни на что, видит перед собой что-то драгоценное и хрупкое, что ей хочется прижать поближе к сердцу и беречь. — Ты сегодня... ты вообще всегда красивая, но сегодня ты просто сногсшибательная, — шепчет Майя, вставая и подходя к ней. Её пальцы дрожат, словно она хочет аккуратно поправить прядь волос у лица Одри, нежно касаясь её щеки кончиками пальцев, и она себе в этом не отказывает. Одри давно заметила, что Майя вообще редко отказывает себе в таких порывах, особенно если они касаются её чувств к ней. Руки у Майи горячие, а прикосновения ласковые и едва уловимые, когда она неторопливо заправляет светлую прядь ей за ухо. — Ты даже не представляешь, какая ты потрясающая. У Одри перехватывает дыхание. Она улыбается, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле, как её переполняет радость, волнение и что-то похожее на надежду. В этот момент для неё не существует никого и ничего, кроме Майи и её сияющих глаз. И впервые за долгое, долгое время она позволяет себе поверить, что с ней всё действительно будет хорошо. Она на секунду теряется в этих ощущениях. Её тело становится лёгким, почти воздушным, и кажется, что, если бы не Майя, крепко державшая её за руку, Одри могла ба даже взлететь. И вдруг — чьи-то сильные руки неожиданно касаются её плеч, словно то ли обнимая, то ли пытаясь удержать на месте. Одри рефлекторно вздрагивает и дергается в сторону, сердце болезненно сжимается от внезапного ужаса и неизвестности. Она отпускает руку Майи, резко оборачивается и тут же выдыхает с облегчением. Это всего лишь Джастин, незаметно подкравшийся к ней сзади с какой-то своей очередной идиотской задумкой. — Ты меня напугал, придурок, — шипит Одри, толкая друга в грудь. Голос её дрожит от пережитого страха, который всё ещё отзывается ноющей болью глубоко за рёбрами. Одри пятится от него на шаг назад и складывает руки на груди, словно пытаясь защитить себя. За спиной смеющегося Джастина появляется недовольный Тайлер. Он выглядит не так, как вчера: глаза потускневшие, а плечи ссутулены и опущены вниз. Он бросает на неё короткий, незаинтересованный взгляд, будто вообще не замечает её, и садится в кресло подальше, немного нервно поправляя очки и хватая лежащий неподалеку пушистый плед. Одри провожает его обеспокоенным взглядом, внутри сразу зарождается неприятная тревога — пусть он и недолго с ними, но теперь Тайлер часть их группы, и Одри волнуется за него. Она помнит, насколько тяжело даются первые недели здесь, поэтому и задаётся вопросом: что же всё-таки случилось? Ещё вчера Тайлер смеялся вместе с ними, а сегодня... Может, он плохо спал прошлой ночью? Кошмарами здесь никого не удивишь, да и побочные эффекты от лекарств тоже, к сожалению, не редкость. Или он снова поссорился с Джастином по дороге сюда? Одри хочется верить, что это не так. Тайлеру нужен друг, а Джастин, по мнению Одри, несмотря на свой не простой характер, замечательно подходит на эту роль. — Так-так, а ну-ка повернись! — командует Джастин, упирая руки в бока и щурясь оценивающе, будто строгий судья на конкурсе красоты. Одри стряхивает с себя тревожные мысли и фыркает, всё равно подчиняясь. Не ради Джастина, конечно, ради Майи, которая всё это время стоит рядом и не сводит с неё глаз — её взгляд мягкий, как прикосновение тёплой ладони к щеке. Как тихое обещание, что в этом мире, полном страхов и боли, всё-таки есть место, где она может быть собой. И это место — прямо здесь, рядом с ней. Одри невольно улыбается уголками губ, чувствуя, как удовлетворение от её внимания заполняет всё её существо. Яркая ткань платья струится вдоль её ног, и в животе у Одри начинают порхать маленькие, нетерпеливые бабочки. — Девять из десяти, — наконец заключает Джастин, кивая как настоящий эксперт. Одри резко разворачивается к нему, приподнимая бровь в преувеличенном возмущении. — Что, прости? — уточняет она, указав на себя пальцем. — Я десять из десяти. Не меньше. Твёрдо заявляет Одри. Она мечтает, чтобы эти слова звучали не как бравада и маска дерзости, а как реальная уверенность в себе. Чтобы внутри не всплывал голос матери, с лёгкой усмешкой произносящий: "У тебя такая огромная самооценка, что она вероятно упала в самый низ — вот почему с тобой всё это случилось." Как будто Одри действительно когда-то “любила” себя настолько сильно, что за день позволяла себе съесть только два варёных яйца и небольшое кислое яблоко, после которого есть, как назло, хотелось ещё больше. — Платье потрясающее! — щёлкает пальцами Джастин, пытаясь подобрать нужное слово. — Оттенок... морская волна? Ночной бриз? Райская лагуна? — Сапфировый, — подсказывает Ингрид с дивана. — Синий, — прерывает их Одри, закатывая глаза. — Просто синий. Не усложняйте. Джастин театрально поднимает глаза к потолку, будто моля высшие силы о пощаде. — Нет, ну ты её слышал, Вик? — восклицает он, оборачиваясь к Виктору и прося у него поддержки. — Полное отсутствие творческого настроя. Твоё мнение? Виктор чуть прикусывает губу, задумчиво глядя на то, как ткань платья переливается на свету. Его взгляд мягкий, но чуть отстранённый, как у художника, оценивающего произведение искусства. — Что-то между синей сталью и лазурно-синим, — наконец произносит он, пожав плечами. Пока Джастин что-то ещё бурчит, начиная спор о цветах и всевозможных оттенках голубого, Виктор беззлобно ухмыляется, отказываясь вступать с ним в полемику. А вот Ингрид вовсе не против поговорить и с радостью присоединяется к размышлениям Джастина, кивая в нужный момент и вставляя пару слов от себя. Майя тихо, почти неслышно подходит ближе. Одри ощущает, как тепло её тела вдруг оказывается рядом — совсем рядом. Сердце начинает стучать быстрее, и Одри настораживается, чтобы точно не пропустить ни одного движения. Майя наклоняется вперёд, её коротко стриженные волосы мягко скользят по плечу Одри, а тихий шёпот касается её уха — лёгкий, еле различимый, словно шелест, потревоженных ветром деревьев: — Кажется я влюбилась в тебя. Одри резко втягивает воздух, глаза сами собой прикрываются на мгновение, пытаясь справиться с признанием, таким же чувственным, как и в самый первый раз. Шёпот Майи дрожит в ней, будто тонкая серебристая ниточка, привязанная прямо к сердцу. Всё вокруг — разговоры, смех, лёгкая суматоха — будто бы на секунду замирает. Она открывает глаза и сталкивается взглядом с Майей. В этом взгляде нет ни шутки, ни иронии, только понимание. Одри улыбается — робко, как будто ей страшно поверить в это по-настоящему, и виновато, за то, что пока не может сказать того же вслух. Она не знает, что делать, мысли в голове путаются, оставляя Одри совершенно беспомощной наедине с охватившими её чувствами. Майя едва заметно касается её пальцев своими, быстро и осторожно, почти незаметно для остальных: “всё хорошо, ты не обязана ничего говорить в ответ”, вот что означает этот жест. Своим спокойствием Майя будто приглашает её в тихий, невидимый мир, где существуют только они вдвоём и где можно молчать, бояться и радоваться — и всё это вместе. Бабочки в животе у Одри расправляют крылья, трепеща с новой силой. Майя всё ещё стоит близко, так близко, что Одри чувствует тонкий запах её шампуня — что-то сладкое и едва уловимое, как мёд и весенний воздух, наполненный полевыми цветами. Одри пытается сделать шаг назад, чтобы прийти в себя, но Майя вдруг ненавязчиво касается подола её платья. — Здесь, — шепчет она, едва заметно улыбаясь, — чуть завернулось... Её пальцы осторожно разглаживают ткань на бедре Одри, движение почти невесомое, трепетное, будто Майя боится напугать её или разрушить этот хрупкий момент. Одри замирает, не смея даже дышать. Кожа под лёгким прикосновением будто вспыхивает огнём, разгоняя этот жар по всему телу. Бабочки в животе не просто трепещут — они взлетают целой стаей, подбрасывая её вверх, в головокружительном, пьянящем чувстве безграничного счастья. Майя отступает на полшага назад, её пальцы неторопливо поднимаются вверх и скользят вдоль талии Одри, не спеша отпускать. — Готово, — тихо говорит она, словно сообщая что-то очень важное. Одри улыбается — широко и ослепительно, с тем особенным счастьем, которое невозможно спрятать. — Спасибо, — хрипло выдыхает она, едва справляясь с дрожью в голосе. Ингрид тяжело вздыхает, подпирая щеку рукой, и долго, задумчиво смотрит на Одри. — Хотела бы и я... Она обрывает себя на полуслове, быстро прикрывая рот рукой, будто слова вырвались сами, без разрешения. Майя бросает на неё предупреждающий взгляд — короткий, но очень выразительный. Ингрид вздрагивает и тут же морщится, начиная нервно теребить край диванной подушки, как будто извиняясь без слов. Одри сразу догадывается, что именно она собиралась сказать. Человеку с диагностированным расстройством пищевого поведения лучше не делать таких замечаний, даже самые невинные, даже искренние комплименты могут ранить куда глубже, чем кажется. Фраза вроде "О, ты так похудела! Отлично выглядишь!" может обернуться ядом. Потому что человек слышит не похвалу — он слышит, что раз сейчас он выглядит отлично, значит раньше было хуже, раз он похудел, то значит раньше был лишний вес и раз теперь он нравится людям больше таким, то ему стоит постараться ещё немного. Надо голодать ещё строже и тренироваться ещё изнурительнее, даже не понимая зачем это. Ещё, ещё и ещё, и так, по дюйму, шаг за шагом, человек перестаёт видеть в зеркале себя. Он видит только лишние фунты округлившиеся щёки, бедра, которые кажутся слишком широкими, даже если окружающие уверяют его в обратном — в зеркало он не видит ничего кроме них. Так что Одри понимает, что хотела сказать Ингрид, а точнее чем она хотела восхититься. И понимает слишком хорошо. Когда она шла сюда, она судорожно ловила своё отражение в каждой отражающей поверхности, сверяясь сама с собой: не увеличился ли вдруг живот, не опухло ли лицо и не обвисла ли кожа на руках за эти несколько минут. Она рассматривала себя в окнах и даже в блестящих ручках дверей, желая убедиться, что всё в порядке. И все же осталась недовольной. — Мне всё нравится! — с напускной лёгкостью восклицает Джастин, нарушая повисшее напряжение своим вечно весёлым голосом. Одри благодарно ловит этот спасательный круг и улыбается чуть шире, чем хочет на самом деле. — Тогда почему же всего девять из десяти? Прищурившись, спрашивает она, позволяя Майе усадить себя рядом с собой на диван и тут же незаметно сдвигается ближе, так что их плечи почти соприкасаются. Джастин только равнодушно пожимает плечами, лениво провожая её взглядом. — Прости, милашка, — драматично вздыхает он, прижимая ладонь к груди, — но я снял один балл за придурка. Он кивает в сторону Виктора с такой театральной грустью, что Одри невольно смеётся над его реакцией. Виктор только поднимает руки вверх, как бы говоря: "Я тут вообще ни при чём!" — Ты, между прочим, глубоко ранила мои чувства, — продолжает Джастин, вытирая мнимую слезу со щеки. Тут с другого конца комнаты раздаётся глухое бурчание. Тайлер, полулёжа на диване, с головой укрывшись пледом, язвит даже сквозь зевок: — Какая трогательная картина. Не хватает только взяться за руки и дружно начать петь про любовь и единорогов, улетающих в закат. Ингрид смущённо хихикает, а Джастин ухмыляется, лениво подтягиваясь: — Ну вот, кто-то опять в ударе. Он кидает взгляд на Тайлера, видит, как тот зарывается лицом в подушку, и голос его становится чуть тише, серьезнее: — А вообще... не обижайтесь. Это он не потому, что нас терпеть не может. Просто, — Джастин пожимает плечами, — тяжело быть душкой после ночи, полной кошмаров. Ингрид беспокойно кусает губу. Виктор будто хочет что-то сказать, но потом только вздыхает и отводит взгляд. Но Одри больше не обращает внимания на Джастина или Тайлера— весь её мир сейчас сужается до одной-единственной точки: Майя. Она сосредотачивается на ней, на её тепле, на её руках, на её дыхании. Майя с радостью принимает её в свои объятия, обнимает крепко, но бережно, словно Одри — что-то хрупкое и драгоценное. Одри прячет лицо на её плече, вжимается так плотно, как будто хочет спрятаться от всего мира. Она чувствует, как мягкая ткань футболки Майи приятно шуршит о её щёку, а само плечо чуть вздрагивает от её тёплого дыхания. Майя тихонько хихикает и, не размыкая объятий, проводит рукой по её волосам — нежно, терпеливо, будто разгоняет с Одри невидимые тени. Одри машинально поднимает руку, и Майя ловит её запястье, зубами стягивая заранее подготовленную синюю резинку со своей руки. Спокойно и сосредоточенно, она начинает пальцами аккуратно перебирать её непослушные локоны, будто бы расчёсывая их без расчёски, только руками, чувствуя каждую прядь. Одри медленно сползает ниже, сворачивается клубком на её коленях, так чтобы Майе было легче до неё дотянуться, и та с улыбкой чуть подгребает её ближе, устраивая поудобнее, чтобы ни одна часть тела Одри не затекла. — Что желаете сегодня, мисс? — шепчет она, склоняясь к самому уху Одри. — Французскую косу или рыбий хвост? Могу сделать на свой вкус... но тебе может не понравиться результат. Одри ощущает, как на неё накатывает тяжесть — усталость после долгой терапии, тяжёлых разговоров и напряжения всего дня. Она еле-еле пожимает плечами, не открывая глаз. — Всё равно... потом если что попрошу Виктора переплести, — бормочет она. Майя смеётся тихо-тихо, как будто боится потревожить её, и лёгонько дёргает за прядку волос. Одри, несмотря на вялость, не может сдержать лёгкий смешок, который сам собой срывается с её губ. Где-то за пределами их маленького мира раздаётся смех Виктора, а потом и громкий, игривый голос Ингрид, умоляющей его заплести и её тоже. Но Одри это почти не касается — все посторонние звуки проходят словно сквозь воду. — Грубиянка, — нежно шепчет Майя, продолжая массировать кожу её головы, аккуратно распутывая волосы. — Ага, я ужасна, — сонно соглашается Одри, чувствуя, как каждое прикосновение Майи растворяет остатки тревоги. И вдруг она чувствует мягкий поцелуй в висок, тёплый, почти невесомый. И сразу за ним — тихий, искренний шёпот: — Ты самое лучшее, что со мной случалось за всю жизнь. Одри замирает на мгновение, затем крепче жмурится, словно хочет сохранить эти слова в памяти. И всё же она не может удержаться от колкой, привычной реплики: — Грустная, однако, у тебя была жизнь. Майя только тяжело вздыхает в ответ на её иронию, но её пальцы не останавливаются — всё так же мягко скользят по волосам, по коже головы, словно заколдовывая Одри. Где-то рядом, будто сквозь вату, до неё доносятся обрывки разговоров. — Я бы тоже хотела, чтобы мне кто-то так заплетал волосы каждый день, — мечтательно вздыхает Ингрид, судя по звуку, перебирая в руках подол своего свитера. — Могу тебя тоже заплести, но только если не будешь жаловаться потом, — смеётся Виктор. — Я же самоучка. — Главное же внимание, а не идеальная причёска! — настаивает Ингрид, и Одри слышит, как она хихикает, чуть по-детски. — А мне большего и не надо! Джастин тоже вмешивается, его голос ленивый, полушутливый: — Тогда, если уж на то пошло, я хочу, чтобы мне делали массаж головы двадцать четыре на семь. Кто запишется добровольцем? — Только если сначала ты начнешь приносить мне свежесваренный кофе прямо в постель, — парирует Виктор. — Будешь добровольцем? Они перебрасываются короткими колкими фразами, смех периодически вспыхивает и гаснет, словно маленькие огоньки в ночи. Одри улавливает всё меньше и меньше слов. Отдельные фразы всплывают в её сознании, путаются и сразу же растворяются. И вскоре под неслышные разговоры и ласковые прикосновения, Одри, сама того не заметив, медленно и окончательно засыпает на коленях у Майи — спокойно и тихо, впервые за долгое время чувствуя себя в полной безопасности. *** Одри была невероятно счастлива. Внутри неё всё пело и звенело от радости, словно хрустальные колокольчики, ведь наконец-то она открыла для себя тайну стройности. Теперь ей не нужно было мучительно считать калории или судорожно читать состав на упаковках. Больше не было страха перед сыром, мясом, газировкой или даже шоколадом — всем тем, что раньше казалось запретным плодом. Всё, что нужно было — это просто мило улыбнуться и на минутку «отлучиться» под предлогом поправить макияж. — Я идеальна, — шептала она себе под нос, едва слышно, почти убедительно. Одри уже безошибочно выполняла заученные действия. Отработанным до автоматизма движением она вставала на колени, опиралась тонкими руками о холодный кафель и аккуратно засовывала два пальца себе в рот, глубоко, давя на основание языка. Её тело тут же пронзала неприятная, но ожидаемая дрожь. Кислая, обжигающая волна поднималась вверх по горлу, и в следующий миг она освобождалась от всего лишнего. Когда всё заканчивалось, Одри, тяжело дыша, стирала с уголков рта влажные пятна. Она поднимала глаза на своё отражение в зеркале — на бледную, уже ставшую болезненно серой кожу, растрёпанные волосы и потёкший макияж. Но главное — на обострившиеся скулы и на худую, словно выточенную в камне фигуру. Её губы, побелевшие от напряжения, медленно растягивались в натянутой улыбке. Ногти стали ломкими, покрытыми слоями прозрачного лака, словно бронёй, чтобы скрыть растущие трещины. Дома она давно перешла на зубную щётку — это было намного эффективнее, но всё равно не спасало от всех проблем: её кожа, несмотря на многочисленные крема, стала суше, болезненнее на ощупь, но густой тональный крем надёжно скрывал все изъяны. Волосы... Она машинально проводила по ним пальцами: красивые на вид, они на деле стали жёсткими, ломкими и лишёнными жизни. Запах... едва ощутимый привкус рвоты смешивался с её любимым парфюмом и сладковатым привкусом мятной жвачки. — Я идеальна, — упрямо шептала Одри, сжимая тонкие пальцы на краю раковины так сильно, что костяшки белели. В глазах стояли слёзы, и она быстрым движением их стирала — не хотелось, чтобы глаза опухли ещё больше. — Осталось ещё немного. Глубокий вдох. Слабая дрожь в коленях. Она смотрела на своё отражение, на девочку-призрака с натянутой кожей и воспалёнными глазами, и сжимала кулаки так, что ногти врезались в ладони. — Я идеальна, — говорила она почти умоляюще. Она вставала боком, напрягала живот, расправляла плечи и с придирчивостью скульптора осматривала контуры своего тела. Бёдра — тонкие. Талия — узкая. Рёбра — будто бы вот-вот проступят сквозь кожу. Одри удовлетворённо выдыхала, чувствуя секундное облегчение, но чем дольше она смотрела на себя, тем больше недостатков начинала видеть. Маленькие складки на животе, неправильный изгиб бедра, слишком круглые щёки и покраснение у уголка губ. Сердце начинало стучать чаще, а пальцы снова дрожали. — Всё ещё недостаточно идеально, — шептала она в пустоту, и в её голосе звучала тихая, безжалостная ярость. Сначала Одри пыталась обмануть своё тело, жуя слишком калорийную и слишком опасную для фигуры её мечты еду и выплёвывая её в салфетку. Но удержаться было просто невозможно: после каждого кусочка ей хотелось ещё и ещё. И в итоге она съедала гораздо больше, чем собиралась, пока живот не становился круглым и уродливо натянутым, неприятно выпирая из-под облегающих кофточек и лёгких платьев. Хотя, в сущности, это не было важно. Всё равно через несколько минут она, наклонившись над унитазом, избавлялась от этой мерзости. Потом Одри пробовала другую тактику — одно яблоко в день. Только одно. Мелкое, зелёное и настолько кислое, что её скручивало изнутри. Она сгрызала его до самого хвостика, но вместо чувства контроля приходил только нестерпимый голод. Ей хотелось есть настолько отчаянно, что она снова срывалась, жадно глотая всё, что попадалось под руку. А затем — снова зубная щётка, снова холодный кафель ванной комнаты, снова болезненные судороги в животе. И вот тогда Одри приняла опасное решение: не есть вообще. Сначала это ощущалось как пытка: живот сводило адской болью, в ушах шумело, а перед глазами всё время плясали чёрные пятна. Но через несколько дней она к этому привыкала. Физическая боль стала знакомой и понятной, почти приятной. Она заглушала то, что было гораздо страшнее — внутреннюю пустоту. Знакомые в университете, и даже первые встречные на улице, не переставали ей восхищаться, из раза в раз повторяя как хорошо она выглядит и что новая диета однозначно ей к лицу. Девушки умоляли её поделиться своим секретом, а парни оборачивались ей вслед, роняя книги и тетради из вмиг ослабших рук. Они даже не представляли, какую страшную цену ей приходилось за это платить. — Ах, ты такая красивая, Одри! — восхищённо шептали её однокурсницы, бросая завистливые взгляды украдкой. — Вот же тебе повезло... И Одри научилась жить этой похвалой, этим восхищением с завистью в голосе. Это стало её игрой, неким испытанием и новым смыслом: стать ещё идеальнее. Насколько долго она сможет продержаться вот так без еды совсем? День? Два? Неделю? Она верила: если смогла один раз, сможет и снова. К её глубокому разочарованию тело быстро начало сдаваться, показывая миру её истинное лицо. Больше не помогал ни плотный слой тонального крема, скрывающий синеватые круги под глазами, ни толстые свитера, до этого так хорошо прятавшие впалые плечи. Она всё ещё улыбалась себе в зеркале, натянуто, как марионетка, пока в голове гудело неприятным фоном одно слово: «Недостаточно». Возможно, никто бы и не обратил внимания — Одри отлично скрывала все следы и ловко отводила возникающие подозрения даже у самых внимательных. И ей бы всё сходило с рук и дальше, если бы не то, что она упала в обморок прямо в середине лекции, на которую она приходила только ради зачёта: Одри почувствовала, как стихают звуки вокруг, а перед глазами увидела пляшущие темные пятна и на едва держащихся ногах попыталась выйти из аудитории. Она успела только подняться со своего места и сделать пару неуверенных шагов к двери прежде, чем упала. Всего секунды хватило, чтобы сотня глаз обратилась на неё только вот в этот раз Одри не была рада вниманию — она уже лежала на холодном полу, слыша вокруг себя испуганные вскрики, видя склонившиеся над ней обеспокоенные лица и с трудом борясь с потерей сознания. Эффектно, конечно, но это имело свои последствия, особенно когда медсестра сняла с неё мешковатый свитер и увидела то, чего не должна была. Одри отвезли в больницу прямо из университета.