Это временно

Они двигаются слишком медленно. Одри почти ничего не съела на обед, и немного поковыряла вчерашний завтрак, и тот ужин, что она пообещала себе съесть, но так и не смогла. Её силы понемногу уменьшались, а Дилан никогда не был лёгким. Он не сопротивляется, но и не помогает — только переставляет ноги, смотря пустым взглядом в никуда. Около лестницы Одри останавливается. Её руки дрожат, а колени подкашиваются. Она даже не знает, как поднимет его наверх, а подняться им нужно, не может же он сидеть здесь в мокрой одежде весь оставшийся день. — Я помогу тебе. Одри оборачивается, замечая позади себя Тайлера. Он держит в руках потерянные Диланом очки, про которые она совсем забыла. — Если ты не против, — добавляет он, чуть неуверенно. — Можем отвести его ко мне, чтобы не мешать Дереку. Одри кивает, позволяя ему обхватить Дилана с другой стороны. Вместе им намного легче поднимать его в комнату Тайлера и Джастина, что является лучшим вариантом, раз уж они не могут отвести Дилана в его собственную комнату, в которой сейчас спит его сосед. Она плохо знает Дерека, отчасти, потому что он не особо общительный, а отчасти, потому что побаивается его. Он молчит большую часть времени и жутко таращится на людей в коридорах и общих комнатах, веря, что является вампиром. Дилану выпала участь жить с ним в одной комнате, но по рассказам друга Одри поняла, что он вовсе не такой плохой сосед, как все считали. Только нужно соблюдать пару правил, что Дилан и делает: он уважает его нежелание открывать окна или то, что Дерек в основном спит днем. — Ты как? — Одри усаживает друга прямо на кровать и вытирает его волосы мокрым полотенцем, как может. — Я в порядке, я в порядке, — повторяет Дилан, его голос дрожит почти так же сильно, как и его тело, но он всё равно это говорит. — Просто немного испугался, вот и всё. — Дилан, тебе надо переодеться. Он кивает, но Одри мнётся. — Здесь Тайлер, ты уверен? — Мне выйти? — спокойно спрашивает Тайлер, доставая одну из своих чёрных футболок, будто это не его комната, в которой он имеет полное право находиться. — Останься. Просто знай, что это были не медузы. Хотя и они тоже свой след на мне оставили. Дилан трясущимися руками приподнимает край футболки, показывая ему кривой, в форме щупальца шрам, как от сильного ожога. — Потому что не надо было плавать в море пьяным, — тихо отчитывает его Одри, с облегчением видя, как во взгляд Дилана возвращается осмысленность. — Я не был пьян, а пара глотков пива не считается, — парирует он, бросая на неё выразительный взгляд. — Они были невидимыми, клянусь. Дилан возится с мокрой футболкой, пытаясь её снять, но руки не слушаются, а ткань липнет к телу. Одри помогает ему с этим, краем глаза внимательно следя за реакцией Тайлера. Он хорошо отреагировал на шрамы Майи и Виктора, но это совсем другое. Всё тело Дилана изуродовано. Одри не нравится даже так думать, но это правда: на его коже нет ни единого живого места. — Не смотри так, вообще-то я даже люблю свои шрамы. Они отвратительные, но они напоминание о том, что всё, что со мной случилось действительно было. Я не придумал ничего из этого, а пережил. Понимаешь? Тайлер медленно кивает, а его рука непроизвольно дёргается к плечу. — Болит? — спрашивает он, справившись с шоком, и Одри кажется, будто в его голосе слишком много понимания, словно он знает, о чём спрашивает. — Постоянно, — кивает Дилан. Он сжимает и разжимает руки в кулаки, чтобы вновь обрести чувствительность, но не спешит надевать сухую футболку, так любезно предоставленную Тайлером. — Я понял, что не такой, ещё в пять лет, — неожиданно говорит он, но звучит неуверенно. — Когда мой сосед Кевин решил научить меня играть в мяч. Дилан смотрит Тайлеру прямо в глаза. — У него были, такие же как у тебя, потрясающие зелёные глаза и улыбка, при виде которой я забывал, как дышать. Дилан, не отводя взгляда, проводит кончиками пальцев по своей груди, по одному из десятков шрамов, украшающих его тело. Он всё ещё ярко-розовый, будто и не прошло всех этих лет. — Одна из моих приемных семей была религиозной. Очень религиозной, — повторяет он многозначительно, заставляя Одри вздрогнуть. — Знаешь, как такие фанатики «вытравливают» из тебя гея? Одри зажмуривается, уже зная эту историю. — Некоторые люди всерьез верят, что вода обладает какими-то священными способностями, например, очищать не только тело, но и душу, изгоняя из неё зло. — Ты же не хочешь сказать… — Тайлер бледнеет. — Ты Сам, Владыко, ныне освяти воду сию Духом Твоим Святым. И да будет она во освящение и очищение душ и телес, во отгнание всякой вражды и наветов невидимых врагов, — по памяти зачитывает Дилан, подтверждая ужасную догадку Тайлера вслух. — Они топили меня в святой воде. Видимо, надеялись, что гей во мне умрёт. Одри быстро моргает, чтобы справиться со слезами, и сжимает ладонь Дилана, и он, несмотря на тяжесть своих слов, подмигивает ей, выдавливая из себя улыбку. — Так и случилось. Вот только, к их глубочайшему разочарованию, я воскрес бисексуалом. — Ты настоящая ведьма, — шутит Одри, снимая возникшее напряжение. — Неубиваемый. — Верно. Что со мной только не происходило, — Дилан указывает на своё тело, усеянное шрамами. — Вот почему меня больше ничего не пугает. Он даже приподнимает волосы, показывая Тайлеру седые виски. — Я ничего не боялся с шестнадцати лет. Ни разу, — произносит Дилан, с полным самодовольства видом, как будто это не он всего пару минут назад задыхался от паники. — И теперь слишком рьяно пытаешься это наверстать, — ворчит Одри. Её голос звучит спокойно, но с ноткой привычного раздражения, будто она говорит это уже не в первый и явно не в последний раз. Дилан наконец надевает футболку и приобнимает её за плечи. — Зефирка, ты за меня боишься? — дразнит он её, притягивая к себе. От него пахнет хлоркой и почему-то мятной жвачкой. — Конечно, — фыркает Одри. — Ты же вечно во что-то вляпываешься. — Зефирка? — с недоумением переспрашивает Тайлер, садясь на кровать Джастина и явно пытаясь не выглядеть таким неловким в их компании. — Помнишь, я говорил, что люблю прозвища? — беззаботно пожимает плечами Дилан и, после согласного кивка Тайлера, продолжает. — Вот только с Одри я до сих пор так и не определился. Так что называю её разными сладостями, что довольно иронично, не думаешь? Одри пихает его в бок, замечая лёгкую улыбку Тайлера. Да-да, смейтесь над ней. — Ну разве она не сладкая? — сюсюкает Дилан, щипая её за щёку, словно маленького ребёнка. — Так бы и съел. Он щёлкает зубами прямо перед её носом, и Одри уворачивается в сторону, прикрывая лицо руками. От Дилана можно ждать чего угодно. — Отстань! — визжит она, хохоча, когда он продолжает пытаться ущипнуть её за щеку. — Дилан! Она даже пересаживается на кровать к Тайлеру. Он слегка напрягается, но выдыхает, когда она не предпринимает никаких попыток коснуться его. Одри делает вид, что не замечает этой заминки и поворачивается к нему. — А тебя он как прозвал? Тайлер на секунду отводит взгляд, но, видимо, решает продолжить их диалог. Его руки нервно дёргают браслет, который он носит, не снимая. Интересная вещь, особенно на взгляд Одри, привыкшей подмечать мелкие детали, такие как хорошая ювелирная работа. Браслет и правда красивый, хоть и недорогой, но, судя по Тайлеру, дело было не в цене. — Тигр, — хмыкает он, и уголки его губ чуть приподнимаются, приоткрывая вид на зубы, и Одри даже видит немного заострённый клык. Что ж, Дилан тоже умеет подмечать мелкие детали, а у Тайлера точно есть что-то от этой огромной и немного опасной кошки. Например, у него настороженный взгляд, как у хищника на охоте, и к нему тоже не стоит совать пальцы — а то откусит. — Неплохо, — одобрительно кивает Одри. — Благодарю, — Дилан по-хозяйски разваливается на чужой кровати и делает вид, что снимает невидимую шляпу и кланяется. — Давайте признаем, я мастер прозвищ. — А у тебя какое? — спрашивает Тайлер, глядя на Дилана. — А у меня его нет, — пожимает плечами тот. Дилан чуть переваливается с кровати, наклоняясь вниз и без стеснений рассматривая, что интересного есть у Тайлера в тумбочке. Одри даже немного поражена тем, что Тайлер ничего не говорит ему, когда Дилан нагло берёт в руки одну из книг, лежащих внутри, и с интересом пролистывает пару страниц, так же быстро теряя к ней интерес. — Точно, Тайлер прав. Нам надо придумать что-то и для тебя, — Одри задумчиво постукивает по подбородку. — И желательно чтобы это соответствовало уровню твоей наглости. — Если моё мнение учитывается, то мне нравится просто Дилан, — отзывается Дилан, уже наполовину свисая с кровати и проявляя явный интерес к сумке под кроватью. — Не учитывается и просто Дилан — это не прозвище, — фыркает Одри. — Нужно что-то броское, но короткое, — рассуждает Тайлер, вставая и выхватывая из любопытных рук Дилана свои вещи. — Может Бог? — с серьёзной миной предлагает он, подпирая подбородок и подмигивая Тайлеру. — Выпендрёжник, — в унисон говорят Одри и Тайлер. Они оба фыркают, начиная смеяться, а с ними и Дилан, нисколько не обидевшийся на такое предложение. Тайлер наклоняется к своей сумке, уже расстёгнутой благодаря усилиям Дилана, и вытаскивает оттуда небольшую коробочку карт. Он потрясает ею в воздухе, вопросительно глядя на них. — Сыграем? Они рассаживаются все вместе неровным треугольником на кровати Тайлера, подгибая под себя ноги и стараясь прятать карты от любопытного Дилана, пытавшегося мухлевать всеми возможными способами. Тайлер даже снимает свои очки, предпочитая щуриться, нежели давать Дилану ещё одно преимущество. Мир в эти минуты кажется таким, каким и должен быть — тёплым, живым и нормальным. До тех пор, пока в дверь не раздаётся тихий стук. Одри даже не заметила, как пролетело время, но, судя по высохшим волосам Дилана, их друзья уже должны были выйти из бассейна. — Одри? Дверь приоткрывается, и Майя заглядывает внутрь. — Что? — холодно отзывается Одри, проверяя карты в своих руках. Не лучший расклад, но если постараться, то ещё можно победить. У Дилана вообще в руках целый веер. Дилан и Тайлер переглядываются между собой. — Можно с тобой поговорить? Одри сжимает губы, но понимает, что будет нечестно не дать Майе ни шанса объясниться. — Доиграйте без меня, — говорит она, вставая. — И, кстати, Дилан мухлюет. Проверь тузы, Тайлер. Дилан издаёт возмущённый вздох и шепчет что-то про предательство, пока Тайлер проверяет вышедшие из игры карты, не находя там тузы, которые сам же и скинул пару минут назад и которые так удачно оказываются у Дилана в руках. — Не хочешь объясниться? Одри не слышит, наверняка, складную историю Дилана и выходит вместе с Майей из комнаты. Кто-то видимо забыл закрыть окно и в коридоре стало достаточно прохладно. Одри складывает руки на груди, облокачиваясь о стену и ясно давая Майе понять своё настроение. Майя тяжело вздыхает, оглядывая её показательную позу, и явно сдерживается, чтобы не закатить глаза. — Ты на меня злишься? Одри хочет съязвить, но это кажется уже слишком детским. — Да. Майя поджимает губы. — Из-за бассейна? Джастин не хотел ничего плохого, это была просто шутка. — Жестокая шутка, — говорит Одри, сжав кулаки и пытаясь сохранять спокойствие. — Но это просто случайность, мы ведь всё время подшучиваем над Джастином или Ингрид. — Разница в том, что они смеются вместе с нами, — перебивает она. — Это всё равно что смеяться над Тайлером из-за его сестры. Или надо мной из-за моей проблемы с едой. Или над тобой из-за шрамов. — Я поняла, и мне правда жаль, — она звучит искренне, и Одри чуть расслабляется. Внезапно на неё нападает ужасное чувство тоски, а по коже пробегают мурашки, словно предвещая что-то плохое. — Проблема ведь не только в этом, верно? — спрашивает Одри, и Майя слишком долго молчит. Что ж, им давно стоило об этом поговорить. Одри знает, что замалчивание не приводит ни к чему хорошему, но всё равно почему-то каждый раз наступает на одни и те же грабли. — Скажи честно, ты ревнуешь меня? — Хочешь сказать, что у меня нет для этого поводов? Майя вспыхивает. — Разве я не должна ревновать, когда он кормит тебя с ложечки, или обнимает за талию? — быстро перечисляет Майя, загибая пальцы. — О! Или, когда он целует тебя? Это, по-твоему, нормально? Одри смотрит прямо в прекрасные глаза Майи, и изо всех сил сдерживает себя, чтобы не наговорить лишнего. Но она уже чувствует, как внутри закипает злость. — Это был обычный поцелуй в щёку, — отрезает Одри. — Ты могла просто сказать, что тебе это неприятно, и я бы попросила его перестать. Я же не читаю мысли. — А ты сама этого бы не хотела? — Майя разочарованно качает головой. — Просто иногда мне кажется, что тебя всё вполне устраивает. — Ты же не думаешь, что, между нами, это всё всерьёз? Майя, мы ведь лучшие друзья, — говорит Одри, будто оправдываясь. — Я же не ревную тебя к Джастину. — Джастин гей, а я лесбиянка, — пожимает плечами Майя. — Неужели ты не видишь разницы? — Какая, к чёрту, разница?! — почти кричит Одри. — Не понимаю при чём здесь вообще ориентация? — Но ты же сама говорила, что я твоя первая девушка… Майя обрывает саму себя, но Одри и так понимает, что она хотела сказать, и отодвигается в сторону, не веря своим ушам. — Ты думаешь, что то, что между нами — это какой-то эксперимент? Что я просто проверяю, каково это — встречаться с девушкой? — Нет! Нет, но…, — Майя запинается. — Я не знаю. — Вау. — Одри невесело фыркает, слёзы подступают к глазам. — И что, по-твоему, как только на горизонте появится достаточно хороший и красивый парень, я брошу тебя? — Прекрасно. Просто чудесно. То есть ты думаешь, что Дилан красивый? — Майя! Суть не в этом, но да, я же не слепая. Ты… ты думаешь, что я могу бросить тебя ради Дилана, потому что я недостаточно… лесбиянка? Одри не верит, что они дошли до этого, но Майя упрямо складывает руки на груди. — Хорошо, ответь тогда на один вопрос: что ты сказала своему отцу обо мне? — Зачем ты… — Просто ответь. Что ты ему сказала? Кем меня представила? У Одри от обиды встаёт в горле ком. — Я сказала ему, что ты моя подруга. Майя холодно хмыкает: — Значит, просто подруга? Интересная у нас дружба получается, однако. Одри раздражённо дёргает плечом, переходя в наступление. — Ты, между прочим, тоже про меня своему брату ничего не сказала! — Это не одно и то же! — Вот именно, Майя! У тебя есть семья и брат, который всегда и во всём поддержит тебя, а у меня только мой папа! Я не могу… — Одри судорожно выдыхает, теряя запал. — Я не могу потерять его так же, как маму. И я думала, ты это понимаешь. Я думала, ты готова подождать, пока я не буду готова. Лицо Майи искажается от сожаления: — Одри, я не это имела в виду… Но Одри отстраняется от её протянутой руки, качая головой и едва сдерживая слёзы. — Нет, не надо. Знаешь, я думала, мы доверяем друг другу. — Я доверяю тебе. Просто… что, если ты поймёшь, что я — не та, которая тебе нужна? Одри резко выпрямляется, возмущение притупляет боль от её слов. — Но Дилан здесь ни при чём! — кричит она, устав повторять одно и то же. — Конечно же при чём! Как только он появился, ты стала отдалятся от меня! — Я не отдаляюсь, я просто провожу время не только с тобой. Это нормально быть иногда по-отдельности. — Да, но не с Диланом. — Почему бы и нет? С ним я могу обсудить то, что не могу с другими. — Ты можешь со мной, — возражает Майя, будто не слыша её. — Нет, — Одри кажется, что она говорит со стеной, бесконечно повторяя одно и то же из раза в раз. — Я хочу, чтобы ты оставалась моей девушкой. Ты тоже говоришь с Джастином о ваших шрамах, но не со мной. — Дилан — это не Джастин. — А я не ты, — Одри не верит, что собирается это сказать. — Ты просто не веришь в наши отношения. Не веришь в меня, судя по всему. Если не он, то будет кто-то другой, да? Девушка, улыбнувшаяся мне в кафе. Парень, который придержал дверь. Ты… ты никогда не сможешь мне довериться до конца? Её лицо напряжено, а пальцы снова и снова сжимаются и разжимаются, будто Майя не может найти, за что уцепиться. — Я пытаюсь. Правда. Я пытаюсь с этим работать, но иногда мне кажется, что ты в одном шаге от того, чтобы бросить меня. — Мы не можем так продолжать, — тихо говорит Одри. Майя застывает. В её глазах появляется настоящий страх. — Ты что, хочешь расстаться? В этой фразе столько ужаса, что у Одри не может на неё смотреть. Она закрывает лицо руками и тяжело выдыхает — Я не знаю. Она опускается на край подоконника, обхватывает себя за плечи. Сердце в груди колотится, и она не верит, что говорит это вслух. Одри больше всего на свете хочет всё исправить, но провальный брак её родителей научил её кое-чему очень важному — не стоит держаться за то, чего больше нет. — Но я не хочу, чтобы мы возненавидели друг друга, — говорит она. — Я не хочу разрушить то немногое, что у нас получилось. — Одри… — Мне нужна минутка в одиночестве, хорошо? Одри не возвращается в комнату к Тайлеру и Дилану, намекая Майе, что это ей нужно уйти. Как только она убеждается, что её больше нет в коридоре, Одри даёт волю слезам. Она снова одна, и только знакомая боль в пустом желудке остаётся с ней. Возможно, так будет всегда. — Кажется, и в раю бывают проблемы. — комментирует Дилан, внезапно оказываясь рядом. Одри даже не вытирает слёзы с щёк, выглядя совершенно разбито. Дилан легко запрыгивает на подоконник, подтягивая себя на руках и садясь рядом. — И что, мы перестанем общаться? — спрашивает он, покачивая ногой. Но несмотря на внешнее спокойствие Одри видит, что Дилан боится услышать её ответ. — Майя наконец запретила тебе дружить с таким, как я? — Она не может мне ничего запрещать, я не её собственность, — Одри переплетает пальцы с Диланом, всхлипывая. — Кажется мы расстались. — Вот чёрт, эй, иди сюда, — Одри прижимается к его груди, плача, пока ошарашенный Дилан гладит её по волосам, успокаивая. — Это из-за меня? Одри сразу отстраняется, чтобы заглянуть ему в лицо. Дилан не питает к Майе тёплых чувств, также как и она к нему, но он выглядит искренне расстроенным и виноватым. — Ты тут ни при чём, — говорит она, мягко, но твёрдо. — Да? — усмехается Дилан, и в голосе его сквозит сомнение. — Майя, кажется, была бы не согласна с тобой. — Она просто... — Одри поджимает губы, подбирая слова. — Её злит, что она не может всё контролировать. Особенно, когда я предпочитаю её кому-то другому, даже если это просто дружба. Но это не твоя вина. Дилан кивает, но выражение лица у него какое-то неуверенное, будто он всё ещё сомневается. Одри по себе знает, как больно быть причиной чужого конфликта, пусть и не по своей вине. — Прости… я не хотел всё испортить, — хмыкает он, но в этой усмешке нет веселья. — Но видимо по-другому я не умею. — Дилан, ты не виноват, — Одри помнит, как то же самое говорил ей папа в детстве, и кладёт руку ему на плечо, крепко сжимая. — И ты ничего мне не испортил и даже, если так, плевать. Она чуть подаётся вперёд, её рука всё ещё лежит у него на плече. Одри смотрит на Дилана в упор, не отводя глаз, чтобы он не пропустил не слова. — Ты — мой человек. И я не хочу терять тебя. Дилан на секунду теряет дар речи. Он быстро моргает, приподнимая брови от удивления. — Я твой человек, да? — он мягко улыбается. — Ну, тогда знай: в случае чего, именно тебе позвонят из реанимации. Прямо в три часа ночи. Извините, что разбудили, мисс, но он сказал, что вы его человек. — Ты идиот, — фыркает Одри, шлёпая его по плечу, но в её голосе уже меньше напряжения. — Дилан, я серьёзно… Он ловит её руку, крепко сжимая. — А ты — мой человек, — вдруг говорит он тихо, почти шёпотом. — Без шуток. Не знаю, что бы со мной было без тебя. Я не лучший выбор в друзья, и я знаю, что не подарок, но ты мой лучший друг, Одри. И единственная, с кем я могу поговорить обо всём. — Думаешь, когда-нибудь станет легче? — спрашивает она, отстраняясь. Дилан ухмыляется, прислоняясь к противоположной стенке от окна. — Конечно, когда умрём. — Боже, Дилан. Больше оптимизма, пожалуйста. Он выдыхает на холодное стекло, чтобы образовался пар, и рисует на нём кривое сердечко. — Ну а что? Люди всё время обещают, что будет легче. Родители, психиатры, книги по самопомощи. Даже мы сами пытаемся убедить себя в этом. Но, Одри... — он оборачивается к ней, — Будь честна: тебе когда-нибудь становилось легче? По-настоящему? Она молчит, потому что нет. Каждый раз, когда ей казалось, что всё наконец хорошо, всё становилось только хуже. — Вот и я о том же. Он дорисовывает к сердцу стрелу, пронзающую его насквозь. — А ты, значит, решил просто не ждать улучшений? — с горечью спрашивает Одри. — Почему бы и нет? Я не из тех, кто борется за светлое будущее. Я просто делаю то, что хочется, пока могу. Наслаждаюсь моментом, пока он не исчез. — А что будет, когда он исчезнет? Когда у тебя снова начнётся депрессивная фаза? — её голос едва слышен. Дилан громко смеётся, пытаясь скрыть отчаяние, мелькнувшее в глазах. — Тогда мне будет уже похуй. — Дилан, — зовёт Одри. — Соври мне? Он даже не спрашивает зачем или что именно ему сказать. — Всё будет хорошо, вот увидишь, — мягко говорит он. — Войны закончатся, люди излечатся от всех болезней, и жизнь станет чудесной сказкой с обязательным счастливым концом для каждого. — Спасибо, — выдыхает Одри. Дилан целует её в макушку, задерживая губы чуть дольше, чем обычно, как будто стараясь передать этим прикосновением больше, чем может словами. — А если и нет… — продолжает он, чуть тише, — То мы всё равно будем друг у друга, верно, конфетка? — Верно, — шепчет она. — Потому что я в этом мире — твой человек. А ты — мой. И так будет всегда. — Ты же знаешь, что я люблю тебя? — Знаю, — кивает Одри. — А как же: «И я люблю тебя, Дилан»? — дразнит её Дилан, щипая её за бок. Одри вздрагивает и слабо смеётся сквозь всё ещё не высохшие слёзы. — Говори же! — требует он с улыбкой, начиная щекотать её. — И я тебя люблю! И я! — вырывается у неё, сквозь слёзы и смех. Дилан обнимает её, и Одри утыкается в его плечо. От него всё ещё пахнет хлоркой, мятной жвачкой и сигаретами. В окно стучат ветви, потревоженных ветром деревьев, кто-то проходит мимо, но им всё равно. Потому что нет ничего важнее, чем найти своего человека.

***

После ссоры с Майей прошло уже несколько дней, но легче не становилось. Всё это время они словно живут в двух параллельных мирах. Майя изо всех сил пытается отвлечься. Она всё время держится рядом с Джастином, будто таким образом спасаясь от невыносимой пустоты, что осталась после их с Одри ссоры, и делая вид, что всё отлично. Но в те редкие моменты, когда никто на неё не смотрит, Майя выглядит несчастной. Она не выдерживает их вынужденного молчания первой и подходит к Одри уже на следующий день: — Пожалуйста, поговори со мной. — Чего ты хочешь? — отвечает Одри, даже не смотря на неё. — Кажется, мы всё друг другу уже сказали. — Лично я хотела бы, чтобы у тебя были более здоровые механизмы преодоления трудностей, — пытается пошутить Майя. Но Одри не реагирует, молча переворачивая страницу в своей книге, хотя за прошедший час не прочла ни строчки. — Тогда увидимся позже? — с надеждой спрашивает Майя уже от двери. В ответ Одри лишь невнятно мычит что-то, делая вид, что погружена в историю. Буквы на странице расплываются перед глазами. Избегать Майю было мучительно больно, но Одри чувствует себя настолько уставшей, что больше не хочет с ней спорить. У неё нет на это сил: её тело продолжает ходить, двигаться, дышать, но внутри она ощущает только всепоглощающую пустоту. И с каждым днём становилось только хуже. Одри отдалилась от остальных и замкнулась в себе, общаясь только с Тайлером и Диланом. Но даже в эти моменты что-то было не так: она стала молчаливее и медленнее. Её комментарии теперь звучат вяло или не звучат вовсе, словно даже находясь рядом с ними, на самом деле она где-то очень далеко. Тайлер и Дилан пытаются разговорить её, а когда ничего не получается, обмениваются долгими обеспокоенными взглядами. — Ты чего сегодня такая тихая, конфетка? — спрашивает Дилан, но улыбка не доходит до его глаз. Из-за неё. Она знает, что им не всё равно, но не знает, что ей сказать, чтобы развеять их тревоги. Несмотря на то, что ей редко удаётся побыть одной, она чувствует себя такой одинокой. Одри, не двигаясь, сидит на подоконнике в одном из коридоров. В руках у неё простой карандаш, а на коленях наброски. Она уже третий раз рисует и стирает одну и ту же фигурку — изящную девушку в балетной пачке, собирающуюся вот-вот сделать гран жете. Не будь она такой бездарной, тоже смогла бы так. Но её не приняли в балетную школу, и хоть мама ничего не сказала в тот день вслух, Одри знала, что она её снова разочаровала. Тайлер заспанный и с чашкой кофе в руках появляется рядом: — Мы тебя повсюду ищем, — Одри не отрывается от своего рисунка, издавая вопросительный звук. — Ты пропустила завтрак. — Я не знала, что уже утро, — она оглядывается на окно, только сейчас замечая, что солнце уже взошло. — Ты, что всю ночь здесь просидела? — Видимо, — бормочет Одри, с раздражением убирая свой неудавшийся рисунок в сторону. — Не могла уснуть. Тайлер с минуту молчит, грея руки о горячую чашку и садясь рядом, не слишком близко, чтобы не мешать ей. — Хочешь поговорить? — Нет. — Хорошо. Они сидят в тишине, наблюдая, как за окном работники забирают из подъехавшего грузовика коробки с продуктами — очередная поставка в столовую. Тайлер прихлёбывает свой кофе, выглядя до жути нормальным. — Я думаю, если бы я умела злиться по-настоящему, как ты, — вдруг говорит Одри. — Мне было бы легче. — А ты никогда не злишься? — Злюсь, наверное, но мне тяжело это даётся. И в большинстве случаев я не могу с этим справится. Тайлер ничего не отвечает, и Одри ловит себя на мысли, что ведёт себя как эгоистка. Никому, кто находится здесь не бывает просто, иначе бы их здесь и не было. Доктор Штрауд и доктор Дэвис видят, что с ней что-то происходит, но позволяют ей молчать. На групповой терапии Одри теперь даже не смотрит на Майю и сидит, уставившись в окно, ни разу не сказав ни слова. Ночью тяжелее всего. Одри кутается в тонкое одеяло, пытаясь согреться, и вспоминает, как рано утром Майя, ещё зевая, ложилась с ней рядом, ворча, что она холодная как сосулька. Как она прижималась к ней и оставляла крошечный поцелуй в уголке губ. Теперь по утрам Майя, не оглядываясь, молча выходит из комнаты. Одри ворочается. Простыня то слишком горячая, то наоборот слишком холодная. Она не может уснуть и лежит, повернувшись лицом к стене, колени поджаты к груди, а пальцы теребят край наволочки. С другой стороны комнаты, почти в полной темноте, лежит Майя. Они не разговаривают, поэтому просто выключают свет и делают вид, что всё в порядке. Но Одри скучает. Так сильно скучает. Раньше Майя рассказывал ей что-то перед сном — забавные истории из детства и глупые сны. Она шёпотом пересказывала любимые книг, которые читала ещё подростком, пока Одри не засыпала. Кажется, Майя тоже не спит, но ни одна из них не делает первый шаг. Одри сидит в общей комнате, поджав под себя ноги и закутавшись в тёплый кардиган. В руках у неё снова книга, но она не читает. Просто держит её в руках, а пальцы нервно теребят край страницы. Сара заходит бесшумно, как всегда. Она приносит с собой две чашки чая и печенье с шоколадной крошкой, ставя полный поднос на столик и садясь рядом на диван. — Ты уже третий день подряд читаешь одну и ту же книгу. — Хорошая книга, — бормочет Одри. — Такая интересная. — Ага, особенно одна и та же страница, да? Сара не давит, передавая Одри чай. Зеленый без сахара — как она любит. — Ты и Майя не разговариваете. Всё хорошо? — А у тебя? — Сара удивленно приподнимает бровь. — Я имею ввиду, как у вас с Виктором? — Ты действительно хочешь сейчас уйти от разговора о себе? — Да, пожалуйста, — пожимает плечами Одри. — Есть правила, по которым я не могу встречаться с пациентами, — объясняет она. — Понимаешь? — Понимаю, — Одри отводит взгляд. — Просто иногда хочется верить, что чувства — это самое важное. — Они важны, но, как бы печально это не было, их не всегда достаточно. Иногда в неправильных обстоятельствах они могут причинить больше боли, чем отсутствие чувств вообще. Сара делает паузу, затем продолжает уже мягче: — Суть в жизни в том, что несмотря на то, что всё зависит от нас, в тоже самое время от нас почти ничего не зависит. И нам приходится делать выбор, даже когда нет идеального момента. Особенно — когда его нет. — Мы в ссоре, — признаётся Одри. — И я не знаю, как это исправить. Сара кивает, грея ладони о свою чашку и ненавязчиво подталкивая тарелку с печеньем ближе к Одри. — Я скучаю по ней. Даже ночью — особенно ночью. Мы даже «спокойной ночи» больше не говорим. Словно мы теперь совершенно чужие. — Может, поговоришь с ней? — Я не знаю, что ей сказать, — Одри кусает губу. — И мне кажется, что, если мы заговорим, всё станет только хуже. Я просто хочу, чтобы всё стало как раньше, но не знаю, возможно ли это. Одри делает глоток горячего чай и под внимательным взглядом медсестры откусывает печенье, единственная еда, которую она за сегодня съела. — Думаю стоит хотя-бы попытаться, но, если будешь продолжать притворяться, что тебя это не волнует — упустишь свой шанс. Что тебя останавливает? На удивление ей становится чуть легче — от того, что может выговориться. — Что, если она права? Это мои первые отношения с девушкой, и что, если всё. что происходит между нами — это лишь еще один способ доказать себе, что меня могут любить? — Одри… — Что, если я её использую? — Я не думаю, что есть какая-то принципиальная разница, встречаешься ты с девушкой или с парнем, — спокойно говорит Сара. — Главное в любых отношениях — это доверие. А ссоры будут всегда и у всех, этого не избежать. — Но почему? Почему нельзя просто не ссориться? — стонет Одри. — Потому что вы — два разных человека, — Сара улыбается ей, объясняя. — С разным прошлым, разными страхами, желаниями и представлениями о том, какими должны быть «идеальные» отношения. И да, вы поругаетесь ещё не раз. Это нормально. — Звучит ужасно. — Вовсе нет. Хорошие, крепкие отношения — это не когда у вас полная идиллия. Это когда даже после ссоры вы остаетесь рядом и готовы вместе разбираться с последствиями. Когда не боитесь говорить друг с другом — даже о самом сложном. — Я просто... — Одри сжимает чашку. — Хочу спрятать голову в песок, и чтобы всё само как-нибудь решилось. Сара по-доброму смеётся: — Понимаю, но ты уже попробовала спрятаться. Стало ли легче? — Если честно, я чувствую себя отвратительно. — Тогда поговори с ней, Одри. — Мне страшно, — Одри с трудом выдыхает. — А что, если это конец? Если мы не справимся с последствиями? — Неужели лучше сидеть здесь и терзаться догадками, что могло бы быть, чем попробовать? Одри разочарованно стонет: — Обычно это Майя та, кто накручивает себя. — Думаешь, она не делает этого прямо сейчас? — спрашивает Сара. — Поверь, она переживает не меньше тебя, но ей тоже страшно. — Я поговорю с ней, обещаю. Просто хочу дождаться подходящего момента. — Только главное — не потрать всю свою жизнь в его ожидании. И в этот момент в комнату вваливается Дилан, широко улыбаясь медсестре и переводя взгляд с неё на чашки чая в их руках. — Чаепитие и без меня? — он хватает с тарелки надкусанное печенье Одри, недолго думая, отправляет его в рот. — Я, пожалуй, вернусь к работе, — говорит Сара вставая. — Займитесь чем-нибудь интересным, студия сегодня вроде свободна. — Спасибо, Сара. Дилан кивает и даже приоткрывает для неё дверь, строя из себя джентльмена. Он поворачивается к Одри, выглядя взбудораженным, дальше больше, чем обычно. — Не хочешь сходить порисовать? — предлагает Одри, решая отвлечься, раз уж чтение не помогло. — Ещё бы! — оживляется он, стряхивая с себя крошки. — Только Тайлера по пути захватим. Одри соглашается, не спрашивая, зачем им звать с собой Тайлера. За эти дни она всё больше времени проводила с Диланом, в то время как Майя монополизировала Джастина, и Тайлер оставался один. Одри была не против принять его в свою компанию. В их студии для рисования кажется есть абсолютно всё, и глаза Одри, так же, как и в первый раз, расширяются от буйства цветов и количества принадлежностей, небрежно раскиданных на длинных столах. Здесь ненавязчиво пахнет смесью масляных красок, клея и мокрого дерева. На окнах нет ни штор, ни занавесок и тёплый дневной свет беспрепятственно освещает испачканные столы и пол с засохшими яркими кляксами. Подоконник занят рисунками пациентов, скорее всего после недавнего занятия — рисунки, больше напоминающие детское творчество, абстрактные фигуры и даже изумительной достоверности портреты. На широких полках высоких шкафов у стены лежат внушительные стопки плотной, качественной бумаги, охапки всевозможных размеров кисти и коробки с пастелью, красками и фломастерами. У окна стоит несколько мольбертов, уже занятых чужими работами: женское лицо, искаженное ужасом, и зимний пейзаж. Одри больше не смущает такое странное сочетание. Раздаётся громкий грохот, и они одновременно оборачиваются. Дилан попытался достать с верхней полки холст, обрушив всю хрупкую конструкцию себе на голову. — Я это... — он смотрит на устроенный им бардак, и, пожав плечами, невинно заталкивает краски и кисти под шкаф.  — Деконструировал пространство. Не обращайте на меня внимания. — Попробуем изобразить внутреннюю боль в виде животного? — насмешливо спрашивает Тайлер, передразнивая доктора Дэвиса. Одри помнит, что Тайлер в тот раз не согласился даже за стол сесть, всю терапию простояв около окна, что доктор Дэвис ему позволил. Она, честно говоря, удивилась, когда Дилану удалось уговорить его прийти сюда сегодня, но Тайлер даже берёт с полки первую попавшуюся кисточку, на пробу проводя пальцами по упругой щетине. — Не сегодня, — качает головой Одри, пробегая взглядом по содержимому огромных коробок. — Я не хочу ни о чём думать. Вот, возьми, думаю тебе подойдёт для начала. Тайлер с небольшим скептицизмом забирает у Одри из рук набор акварельных красок. Сама она выбирает мягкий графитный уголь, от которого на коже остаются чёрные пятна, и садится за один из столов, расправляя белоснежные листы перед собой и Тайлером. — Я могу попозировать, если не знаешь, что рисовать, — предлагает Дилан, садясь рядом и с хлопком кладя перед собой выбранный огромный круглый холст. — Попозировать? — Думаешь, у меня не выйдет? — Дилан пользуясь случаем поднимает руки, напрягая бицепсы. — Взгляни на это! Или вот это! Одри не может не засмеяться, прикрывая рот ладонью и пачкая щёку угольной пылью. — Из меня бы вышел отличный Капитан Америка, — вздыхает Дилан, успокаиваясь. — Что? — переспрашивает Тайлер. — Разве ты не знал? Дилан учится на актёра только ради роли Капитана Америки. — Шутишь? — Тайлер критически его осматривает. И хотя Одри замечает его слегка задержавшийся на мышцах взгляд — в нём нет нужной искры. — Я абсолютно серьёзен и решительно настроен, — Дилан играет бровями, приподнимая футболку, чтобы показать пресс. — К тому же я вылитый Крис Эванс! — А я Железного человека больше люблю, — говорит Тайлер, и Одри стонет. Она тоже допустила эту ошибку однажды. — Боже, я не буду с тобой разговаривать, пока мы не посмотрим ту легендарную сцену, где он выходит из супермашины, будто его сиропом облили. Дилан гладит свою грудь, мечтательно прикрывая глаза. — Это та, где его сравнивают с глазированным пончиком? — уточняет Одри, опуская взгляд на лист бумаги и начиная быстро-быстро намечать свой набросок. — Да! Та самая! Из-за него я стал би, — вздыхает Дилан и, замечая, что и Тайлер уже приступил к рисунку, открывает краски, выдавливая их прямо на холст в рандомном порядке, не заботясь о логике. — Правда? Я думал это был зеленоглазый Кевин, — напоминает ему Тайлер, открывая акварель. — Кевин или Крис — какая разница? Главное, я разглядел нужное в этом фильме и раскрылся как полноценная личность. — Как-то банально, — хмыкает Одри. — Версия с соседом, с которым ты играл в мяч, мне больше нравится. — Не суди меня, твоё первое увлечение — это вообще Майя. Нет ничего скучнее, чем раскрыть свою бисексуальность, влюбившись в собственную девушку, — заявляет он, размазывая по холсту фиолетовую краску. — Не Майя, — поправляет его Одри, и Дилан издаёт шокированный вздох. — Чего?! Одри фыркает, сдерживая улыбку: — Думаю, я начала догадываться ещё до Майи. — О, Боже ты мой, Одри, кто это был? — Дилан резко подаётся вперёд, не замечая, как кисть, которую он только что держал, падает на пол, пачкая его ботинки краской. — Я тебе не скажу, — качает головой Одри, посмеиваясь и добавляя больше штрихов в свой рисунок. — Тайлер, а ты? — внезапно переключается Дилан, видимо решив, что Одри действительно ничего не скажет, и поворачивается к другу. Тайлер отвлекается от рисования, облизывая кончик кисточки, чем заставляет Одри поморщиться. — Фу, не трави себя. — А что я? — спрашивает Тайлер, игнорируя её. — Как ты понял, что ты гей? — подсказывает ему Одри, но Дилан качает головой. — Наш Тайлер не гей, так ведь, тигр? — Нет, — соглашается Тайлер, добавляя к неровному кругу два треугольника, которые видимо задумывались как кошачьи уши. — Но я и не бисексуал. Мне интересен сам человек, а не то, что у него в штанах. — О, прости, я просто подумала... Одри смущается, как никто, понимая, насколько может быть труден процесс признания своей ориентации. — Всё нормально. Я просто не говорю об этом всем подряд, — говорит Тайлер. — И не люблю ярлыки. Дилан подпирает подбородок рукой, не обращая внимания на краску, теперь пачкающую его лицо. — Я сразу понял, что тебе нравятся не только парни, но и девушки. Зачем есть только один вкус мороженого, если есть такой выбор, да? Тайлер пожимает плечами, а Одри слегка краснеет, но соглашается с ним. — Поэтому я сразу решил, что если у меня когда-нибудь будут отношения, то у меня будет список, с кем я могу переспать. И Крис Эванс однозначно займёт первую строчку. — Нам не обязательно было это знать, — фыркает Тайлер, бросая на него косой взгляд. Одри поддерживает его мычанием, выводя из хаотичных штрихов чьё-то лицо. — Одри, вот разве у тебя такого списка нет? — Нет, — она задумывается. — И не думаю, что хочу, чтобы он был у Майи или… или другого моего партнёра. От мысли, что их с Майей история действительна может закончится вот так, настроение пропадает, вновь погружая её в безрадостные мысли. — Тайлер, а ты? — У меня нет никакого списка, но есть несколько условий, — слова Тайлера привлекают к себе их внимание. — Я хочу быть с человеком, который будет оставлять меня в покое большую часть времени. Не надо желать мне доброго утра и ночи каждый день или болтать или проводить со мной все свободное время или… — Прости, что перебиваю, — усмехается Дилан. — Но ты собираешься перечислить всё, что делают нормальные люди в отношениях? — Да. — Возможно у меня для тебя плохие новости, но с такими требованиями ты останешься одиноким до конца своей жизни. — Пошёл ты. Вообще-то у меня была девушка, и она идеально соответствовала всем моим, как ты выразился, требованиям. — Ты про неё никогда не говорил, — удивляется Одри. — После всего случившегося со мной было слишком тяжело, а она не любит трудности. — Мне жаль. Тайлер пожимает плечами, возвращаясь к своей теперь косоглазой кошке, пытаясь нарисовать ей ровные лапы. Одри тоже перестаёт отвлекаться и постепенно на бумаге появляются хитро прищуренные глаза и прикушенная губа. Время идёт, пока она медленно растирает уголь, пачкая руки, но создавая узнаваемые пятна. Кажется, проходит не больше получаса, когда Тайлер откладывает кисть и поднимается, морщась: — Мне срочно нужно покурить. Дилан, ты со мной? — Ещё спрашиваешь. — Если бы вы курили электронные сигареты, не нужно было бы никуда выходить, — невозмутимо говорит Одри, даже не отрываясь от своего рисунка. — Я не курю эту дрянь и никому не советую. О попкорновой болезни слышала? — Это редкая болезнь, и то, только в долгосрочной перспективе, — возражает Тайлер, хотя выглядит не слишком уверенным. — Не хочется проверять, знаешь ли. Будет не смешно, когда лёгкие полопаются. — Это вообще не так работает… Хлоп. Дилан надувает щёки и издаёт громкий хлопок ртом, направляясь к выходу. — Дилан, там другие симптомы... Хлоп. Их голоса отдаляются всё дальше, растворяясь в коридоре, и Одри остаётся одна. Она внимательнее смотрит на законченный портрет и, кажется, впервые замечает, кого именно нарисовала. — Тук-тук, не помешаю? Одри вздрагивает, не сразу поднимает глаза на человека в дверях. Майя проходит вперёд, занимая место Тайлера рядом и удивлённо замирая. — Это я? Одри неопределённо пожимает плечами, но да, на рисунке отчётливо виден портрет Майи, задумчиво прикусившей губу и смотрящей вдаль. — Как красиво… — выдыхает Майя. — Потому что я вижу тебя красивой, — шепчет Одри, тут же поспешно извиняясь. Вдруг ей больше не стоит делать комплименты. — Извини, привычка. — Я скучаю по тебе. Голос у Майи тихий, а в глазах страх. — Я тоже. Окно открыто, и с улицы доносятся голоса пациентов, гуляющих по саду. Где-то среди них прячутся Дилан и Тайлер, пытающиеся покурить так, чтобы их не поймали. — Одри, — зовёт её Майя. — Мы можем поговорить? Пожалуйста? — Я не хочу, чтобы это переросло в ещё большую ссору. — Я тоже, но я хочу всё исправить, — она наклоняется вперёд. — И пришла, чтобы сказать, что мне очень жаль, что я причинила тебе боль. Я не хотела обидеть тебя, но всё равно это сделала. Голос у Майи надламывается, и Одри переводит на неё взгляд. — Одри, я не представляю как все между нами может вот так закончится. — Ты сказала, что не веришь, что мои чувства к тебе настоящие. Майя хмурится. — Я верю, но меня действительно смущают ваши с Диланом отношения. С тех пор, как он снова появился в нашей жизни, я всё время обдумываю всевозможные варианты. Варианты, где я остаюсь одна, и я поговорила об этом с доктором Штрауд, — Майя тяжело вздыхает, начиная крутить серьгу в ухе. — Я никогда не считал себя собственницей. Конечно, у меня были небольшие проблемы с тем, чтобы отпускать людей, но я никогда не замечала, что порой веду себя, как параноик. — Но ты ведь отчасти права… — голос дрожит. — Это мои первые отношения с девушкой. И вообще первые серьёзные отношения, но клянусь, я никогда не пыталась тебя обмануть или использовать. Одри вжимает ногти в ладони, чтобы хоть немного совладать с эмоциями. Сердце колотится, как бешеное. — То, что ты не сказала своему отцу про нас... — Почему я должна выбирать между вами? — перебивает её Одри, выглядя абсолютно несчастной. — Я хочу быть с тобой, Майя, но не могу его потерять. — Я знаю, что часто тебе кажется, будто ты должна заслужить хорошее к себе отношение или доказать, что достойна его, — шепчет Майя. — И я думаю, что ты просто хочешь быть хорошей для всех. — Но это невозможно, да? — горько усмехается Одри. — Быть хорошей дочерью и хорошей девушкой одновременно? — Нет, но и мне не стоило так на тебя нападать, — Майя трет лицо руками и сдавленно выдыхает. — Я больше не буду требовать от тебя рисковать своей семьёй. Сердце Одри пропускает удар от этих слов. Она протягивает руку вперёд, но замирает в нерешительности, всё ещё боясь, что её оттолкнут. Майя сжимает её ладонь. — Прости меня, — Майя стирает с щеки Одри след от угля. — Я контролирующая эгоистка с тревожностью. — И всё равно люблю тебя. Одри впервые смогла это сказать, глядя ей в глаза, а не только мысленно. Майя широко улыбается. — Повтори ещё раз. — Я люблю тебя, — повторяет она увереннее, улыбаясь. — Люблю. Люблю. Майя смеётся, притягивая Одри в свои объятия и осыпая её лицо поцелуями. Одри прижимается к ней, отпуская тревоги, и всё же несмотря на радость от примирения, пустота не уходит.