Игра в Коноху

Прощание было до странного тихим. Неделю назад они вошли в эту страну под покровом лжи и тумана, а покидали её под ярким, почти безжалостным солнцем, которое высвечивало каждую деталь: свежие доски на почти достроенном мосту, усталые, но полные надежды лица жителей и глубокие тени под глазами друг у друга. Цунами обняла каждого из генинов. Когда её руки коснулись плеч Рена, она на мгновение замерла, а затем сжала их чуть крепче. — Спасибо, — прошептала она, и в её голосе была искренняя, незамутнённая благодарность. — За всё. Рен лишь молча кивнул, чувствуя себя донельзя неловко. Его взгляд невольно скользнул к Инари. Мальчик стоял рядом с Тазуной, упрямо сжав губы. Он больше не плакал. В его глазах плескалась ещё детская, но уже твёрдая решимость. — Когда-нибудь… — громко заявил Наруто, нарушая тишину и указывая на мост большим пальцем. — Когда-нибудь вы назовёте его «Великий мост Наруто»! Сакура тут же стукнула его по затылку, но смех, который пробежал по толпе, был тёплым и совсем не обидным. Рен смотрел на эту сцену, и стеклянная стена между ним и реальностью на мгновение стала тоньше. Он чувствовал это — хрупкое, мимолётное единение, рождённое из общей крови и общей победы. И это пугало его до дрожи. Он поспешно отвёл взгляд и наткнулся на единственное, чего хотел избежать — пристальный, изучающий глаз Какаши. Джоунин стоял чуть поодаль, и его молчание было тяжелее любых слов. Обратный путь превратился в изощрённую пытку тишиной. Воздух между Какаши и Реном был натянут до предела. Они шли на расстоянии друг от друга, но Рен чувствовал его присутствие каждой клеткой кожи. Это было похоже на хождение по минному полю, где каждый взгляд, каждый случайный жест мог привести к взрыву. Генины, шедшие чуть впереди, тоже ощущали это странное, ледяное напряжение. «Что с ними такое?» — думал Наруто, хмуро пиная камень. «Они ведут себя так, будто… будто что-то произошло. Что-то, о чём мы не знаем. Рен снова стал колючим, как ёж, а Какаши-сенсей… он будто вообще не здесь. Смотрит, но не видит». «Это не просто злость», — анализировала Сакура, украдкой поглядывая на учителей. «Это… неловкость. Почти стыд. Как будто мы застали их за чем-то… личным. Очень личным. И теперь они оба не знают, как себя вести». Саске, как всегда, был более прямолинеен в своих выводах. «Слабость. Оба показали слабость, — пронеслось в его голове с холодным презрением, которое, впрочем, было смешано с долей непонятного любопытства. — Один — сломался. Другой — поддался импульсу. И теперь этот провал висит между ними, как туман. Раздражает». Каждый из них повзрослел за эту неделю. Они увидели смерть, почувствовали вкус собственного страха и чужой крови. Мир перестал быть чёрно-белым. Герои могли быть жестокими, а враги — умирать с честью. Эта новая, уродливая сложность мира путала, давила и заставляла смотреть на своих товарищей и учителей по-новому. У ворот Конохи Какаши остановился. Его голос прозвучал ровно, почти механически. — Миссия завершена. Отличная работа. Наруто, Саске, Сакура — можете быть свободны. Отчёт я сдам сам. Он даже не посмотрел на них, когда говорил. Его взгляд был устремлён куда-то поверх их голов. Затем он повернулся к Рену. — Иди домой. Нам нужно будет поговорить. Позже. Не дожидаясь ответа, он развернулся и почти бегом направился в сторону резиденции Хокаге. Это было не просто уходом. Это было бегством. Хирузен Сарутоби отложил трубку, выпуская в воздух кольцо ароматного дыма. Вечернее солнце заливало его кабинет тёплым, золотистым светом, но атмосфера в комнате была холодной. Перед ним стоял Какаши. Без жилета, уставший, с тёмными кругами под единственным видимым глазом. — …таким образом, угроза со стороны Гато была нейтрализована силами самого Забузы. Мост будет достроен. Миссию можно считать успешно выполненной, — закончил он свой сухой, почти безэмоциональный отчёт. — Ясно, — кивнул Хокаге. — Потери среди гражданских и команды минимальны. Хорошая работа, Какаши. Он сделал паузу, внимательно изучая своего лучшего джоунина. — А что насчёт объекта? Твой отчёт о наблюдении. Какаши на мгновение замолчал, собираясь с мыслями. Он начал говорить тем же отстранённым тоном аналитика, перечисляя факты. — Объект «Рен» продемонстрировал исключительные боевые навыки, в частности, в тайдзюцу и владении холодным оружием. Контроль чакры безупречен. Его аналитические способности выходят за рамки стандартных. Он успешно спровоцировал Забузу, используя точные психологические манипуляции, основанные на общеизвестных фактах его биографии. В бою действовал рационально, принимая на себя роль щита для защиты команды и клиента. Он говорил правильно. Он говорил то, что от него требовалось. Но слова казались чужими, пустыми. — Однако… — Какаши запнулся. В его голосе что-то неуловимо изменилось. Профессиональная отстранённость дала трещину. — Его эмоциональное состояние крайне нестабильно. Он демонстрирует признаки глубокой психологической травмы, которые противоречат его профилю хладнокровного шпиона. Его реакции… они нелогичны. Он может быть циничным и жестоким в одну минуту, и до ужаса… хрупким в следующую. Он замолчал, и его взгляд расфокусировался, словно он смотрел не на Хокаге, а на собственные воспоминания. — Он… — Какаши сглотнул, сам не понимая, почему продолжает, почему переходит эту черту. — Он похож на человека, который отчаянно пытается удержать внутри себя что-то страшное. Что-то, что постоянно рвётся наружу. Вся его броня, весь его сарказм — это не нападение. Это крик о помощи. В кабинете повисла тишина. Хирузен перестал дымить трубкой. Он смотрел на Какаши, и его старые, мудрые глаза видели гораздо больше, чем просто отчёт о миссии. Он видел перед собой не Копирующего ниндзя, не капитана АНБУ. Он видел человека. — Какаши, — мягко произнёс он. — Ты только что перестал говорить как надзиратель. И начал говорить как… Он не закончил фразу, но это и не требовалось. Какаши вздрогнул, словно очнувшись от наваждения. Осознание собственных слов ударило по нему, как пощёчина. Он сжал кулаки, злясь на себя, на свою непростительную оплошность. — Прошу прощения, Хокаге-сама. Это было лишнее. Просто наблюдение, не имеющее отношения к делу. — Ошибаешься, — тихо возразил Хирузен, и в его голосе прозвучали нотки почти отеческой печали. — Это имеет отношение к самому главному. Он снова затянулся трубкой, глядя на Какаши, в глазах которого впервые за долгие, долгие годы увидел не пустоту, а смятение. «Так вот оно что, — подумал старый Хокаге. — Эта аномалия, этот мальчишка… он не просто загадка для твоего ума, Какаши. Он — ключ. Ключ к той двери, которую ты запер много лет назад. Двери, за которой ты похоронил собственное сердце». Какаши вернулся, когда сумерки уже окончательно поглотили дом. Он двигался бесшумно, но его присутствие ощущалось, как сквозняк в запертой комнате — холодное и тревожное. Он пришёл не отдыхать. Он пришёл за ответами, и Рен это знал. Рен стоял на кухне, механически помешивая ложкой в чашке с остывшим кофе. Ещё несколько дней назад одна мысль о том, чтобы остаться с Какаши наедине, вызвала бы у него приступ ледяной паники. Он бы искал любой предлог, чтобы спрятаться за спинами генинов, лишь бы не активировать проклятый протокол «Душевной уязвимости». Но сейчас всё было иначе. После прошлого унизительного срыва, после того, как он рыдал на плече у своего надзирателя, казалось, что хуже уже быть не может. Дно было достигнуто. А во-вторых, он просто устал. Это была не физическая боль и не ментальное истощение. Это была глубинная, всепоглощающая усталость души. Не было ни гнева, ни раздражения, ни острой тоски. Лишь глухое, тупое желание отдохнуть. Хотя бы один день. Один чёртов день перед тем, как снова броситься в отчаянные попытки выжить. Именно поэтому он был спокоен. Он был уверен, что сегодня настал тот день, когда они впервые смогут поговорить нормально. Без масок, без провокаций, без системных ограничений. Однако он также понимал: эта «нормальность» — всего лишь иллюзия. Он не мог рассказать Какаши о Системе, о спасении мира, о миссии по завоеванию его сердца или о том, что его собственная душа — чужеродный имплант в этом мире. Значит, их разговор должен быть откровением, которое не даст ни одного ответа. «Система», — мысленно обратился он, его голос был на грани срыва. — «Я больше не могу импровизировать. Он загонит меня в угол, и всё закончится. Я должен знать. Расскажи мне. Кем был… тот, кто жил в этом теле до меня? И… как я возвращался? Что происходило после… провалов?» Наступила долгая, давящая тишина. Рену показалось, что на этот раз ответа не будет. [СИСТЕМА]: «Твой уровень стресса критический. Эта информация может вызвать необратимый сбой». «Хуже уже не будет!» — мысленно закричал он. — «Я должен знать!» [СИСТЕМА]: «...Запрос принят. Обрабатываю... Возвращается не "ты". Возвращается твоё сознание. В исходную точку. За несколько мгновений до того, как ты кликнул на баннер с игрой. Твоя память о провале стирается, но подсознательный отпечаток, эхо пережитого ужаса и привязанностей, остаётся. Именно поэтому ты, в третий раз подряд, неосознанно делаешь тот же самый выбор. "Адский режим". Джоунин-лазутчик. Какаши Хатаке. ». Кровь застыла в жилах Рена. Замкнутый круг. [СИСТЕМА]: «Что касается предыдущего владельца… Его звали не Рен. Имени у него, по сути, не было. Он был сиротой из Деревни Скрытого Дождя, воспитанником одной из подпольных программ по подготовке шпионов. Его готовили как "спящего агента" для инфильтрации в Коноху. Он был оружием. Но он сломался ещё до первого выстрела. Провалил финальный тест на лояльность. Был признан браком и ликвидирован. Его смерть стала идеальным окном для твоего переноса. Я могу использовать только недавно освобождённую оболочку». «Значит, он… он даже не был шпионом?» — прошептал Рен. [СИСТЕМА]: «Он был заготовкой для шпиона. Поэтому его навыки так сильны, а прошлое — абсолютно пустое. Легенду о беженце и отце из Конохи создала я, чтобы дать тебе хоть какой-то шанс на интеграцию. Но, как видишь, получилось не очень. Слишком чистое досье для таких навыков. Отсюда и подозрения». Теперь он знал. Не всё, но достаточно. Он не был готов к этому разговору. Но теперь у него хотя бы были обломки правды, из которых можно было попытаться что-то построить. Он обернулся. Какаши уже стоял в дверном проёме. — Нам нужно поговорить, Рен. — Я знаю, — тихо ответил Рен. Они сели за стол. Тишина была густой, как патока. — Я устал от твоих масок, — начал Какаши. Его голос был ровным, безэмоциональным, и оттого пугал ещё больше. — Что с тобой происходит? Рен смотрел в свою чашку. Он не знал, с чего начать. Поэтому он начал с единственного, в чём был уверен. — Я не знаю… кто я, — прошептал он. Какаши напрягся. — Я помню… обрывки, — продолжил Рен, его голос дрожал, и эта дрожь была абсолютно искренней. — Холод. Тренировки. Постоянное чувство, что я — не человек, а инструмент. Что меня готовят к чему-то… но я не знаю, к чему. Я помню, как меня учили быть тенью, быть никем. Но я не помню, чьи приказы я должен был выполнять. Он поднял на Какаши растерянный, полный боли взгляд. — Иноичи ведь копался в моей голове. Он нашёл там пустоту, да? Заблокированные воспоминания? Какаши молча кивнул. — Я не блокировал их, — с отчаянием сказал Рен. — Их там просто нет. Или… они не мои. Я не знаю! Я очнулся в камере Ибики с чужими навыками, чужими инстинктами и с историей о беженце в голове, в которую я и сам не верю! Он закрыл лицо руками. Это не было игрой. Это была истерика, рождённая из правды его положения. Он действительно был чужаком в этом теле, в этом мире. — Я не знаю, шпион я или нет! — его голос сорвался. — Я не знаю, враг я вам или нет! Я каждый день просыпаюсь в этом теле, и оно двигается само по себе, оно помнит то, чего не знаю я! А я… я просто зритель! Он замолчал, тяжело дыша. Он рассказал всё, как было. Почти всё. Он лишь умолчал о самом главном — о Системе, об игре, о том, что он из другого мира. Но его отчаяние, его растерянность были подлинными. — В доме у Тазуны … — тихо начал Какаши, и его голос был уже не таким жёстким. — Твоя реакция на меня… Что это было? Рен вздрогнул. Он вспомнил сон. Отчаянный поцелуй. Ледяной отказ. — Кошмар, — прошептал он, не в силах поднять глаз. — Мне приснился плохой сон. Какаши понял, что дальше давить бессмысленно. Он смотрел на него, и его аналитический ум лихорадочно работал. Эта версия… она была безумной. Но она объясняла абсолютно всё. Противоречия в его поведении. Боевые рефлексы и панику в глазах. Знания, которым неоткуда было взяться, и провалы в элементарных вещах. Он не был шпионом, притворяющимся жертвой. Он был жертвой, которую заставляли думать, что он может быть шпионом. На мгновение Какаши ощутил почти непреодолимое желание протянуть руку, сказать что-то утешительное. Сказать, что не имеет значения, кем он был раньше. Что сейчас он в Конохе, и здесь всё будет по-другому. Этот порыв был настолько сильным и неожиданным, что он едва не поддался. Но тут же, следом, его захлестнула волна холодной, острой злости. Злости на самого себя. Что это за слабость? С каких пор он, Копирующий ниндзя, позволяет эмоциям брать верх над профессионализмом? Этот человек перед ним — всё ещё угроза. Неразрешимое уравнение. И его работа — не утешать, а анализировать и контролировать. Эта внезапно возникшая слабость была предательством. Предательством его прошлого, его долга, всего того, что делало его шиноби. Он медленно выдохнул, заталкивая неуместное сочувствие в самый дальний угол своей души, туда, где оно было похоронено вместе с его друзьями. Лёд снова сковал его сердце. — Я не верю тебе, — наконец произнёс Какаши, и его голос был тихим и окончательным, как удар молотка судьи. Рен вздрогнул. Провал. — Я не могу тебе верить, — продолжил джоунин, поднимаясь. Его фигура отбрасывала на Рена длинную, давящую тень. — Какой бы логичной и трагичной ни была твоя история, она слишком идеальна, чтобы быть правдой. Идеальные объяснения — это всегда ложь. Поэтому ничего не меняется. Я продолжу за тобой следить. Каждый твой шаг, каждое слово, каждый вздох. Он уже взялся за ручку, но на мгновение замер. Голос, который прозвучал дальше, был уже не таким жёстким. В нём проскользнула едва уловимая, почти неохотная нотка чего-то иного. — И я надеюсь, что сказанное тобой не было ложью. Дверь за ним закрылась. Рен остался один в густой, звенящей тишине. Он должен был почувствовать облегчение от того, что выкрутился. Но вместо этого его захлестнула острая и до смешного детская обида. Несмотря на то, что его слова были ложью, несмотря на то, что реакция Какаши была единственно верной, часть него глупо и наивно надеялась, что Какаши снова обнимет его и скажет, что всё в порядке. Эта несбывшаяся надежда и породила горькое, едкое чувство. Именно в этот момент, словно в насмешку, перед глазами вспыхнул системный интерфейс. [ИЗМЕНЕНИЕ УРОВНЯ ПРИВЯЗАННОСТИ] Цель: Какаши Хатаке Изменение: -1 Текущий показатель: 24/100 (Растущий интерес/Замешательство) Рен горько усмехнулся. Логично. Но следующая строка заставила его замереть. Привязанность к цели [Хатаке Какаши] +2 текущий показатель : 43% Он смотрел на цифры, и холодный ужас сковал его сердце. Его собственная привязанность выросла. Выросла в ответ на отказ и подозрение. Его душа, вопреки логике, тянулась к своему потенциальному палачу. В этой войне он проигрывал самому себе.