Игра в Коноху

Рен проснулся не сразу. Сначала — медленно. Как будто его душа отлипала от тела с хрустом. Как будто что-то внутри сопротивлялось возвращению в реальность. И он понимал почему. Память, как ехидный сосед, сразу же ткнула в самое больное: — Я не верю тебе. Эти слова, сказанные спокойным голосом Какаши, звучали внутри до сих пор. Как приговор. Как похоронный звон. Но хуже было не это. Хуже было то, что его собственная привязанность выросла. Несмотря ни на что. Несмотря на отказ. Несмотря на то, что тот человек, которому он тянулся, видел в нём угрозу. Система зафиксировала +2, но Рен чувствовал это телом — как зуд под кожей, как ледяное покалывание в груди. Он больше не просто играл роль — он проваливался в неё. С головой. Он долго лежал в постели, смотря в потолок, как будто надеялся, что тот откроется и поглотит его. Но потолок был безжалостен — как и всё в этом мире. Вставать не хотелось. Спускаться — тем более. Но живот напомнил, что режим выживания начинается с банальной еды. Он спустился по лестнице медленно, будто ступеньки были из бумаги. И застыл. На кухне сидел Какаши. Без жилета. Без повязки. Без маски. Он выглядел… спокойно. Даже расслабленно. Роился в кружке, будто перемешивал не кофе, а мысли. И Рен… видел его лицо. Нет, это был не первый раз. Он уже натыкался на этот образ — в темноте, мельком, в полусне . Но, смотря на него сейчас при свете дня, в голове вспыхивал образ из второго прогона. Отчаянный поцелуй. Слёзы. Холод. И губы… эти губы, слишком мягкие для шиноби. Он резко отвёл взгляд, проклиная всё на свете — и особенно самого себя. Молчание заполнило комнату, как утренний туман. Какаши пил кофе. Рен делал вид, что ищет что-то в шкафу. Воздух звенел от несказанных слов. И тогда, естественно, вмешалась Система. [СИСТЕМА]: «Какая идиллия. Ещё немного — и вы установите мировой рекорд по неловкому молчанию. Может, стоит обсудить погоду? Хотя нет… боюсь, это тоже закончится экзистенциальным кризисом». Рен сглотнул. Он не мог. Просто не мог находиться с ним в одной комнате дольше. — Я… я пойду на полигон. Немного размяться, — сказал он, не глядя. Какаши даже не шелохнулся. — Ты не можешь идти один, — ответил он спокойно. — Указание Хокаге. Ты должен быть под наблюдением. Это прозвучало как приговор. И этого оказалось достаточно. В груди у Рена что-то щёлкнуло. — Я просто хочу сходить на полигон! — сорвался он. — Я, чёрт побери, рисковал жизнью, защищая твоих учеников! А ты не можешь позволить мне такую малость?! Он шагнул ближе, голос стал яростным: — Что дальше? Поводок? Намордник? Может, ты купишь мне ошейник, раз на то пошло?! Хочешь быть рядом круглосуточно — привяжи меня к себе! Оставь спать у своих ног, как хорошую собачку! Кухня застыла. Какаши медленно поставил кружку на стол. Рен тут же понял, что перегнул. [СИСТЕМА]: «Оу. Кажется, ты погорячился. Предлагаю: срочно покинуть помещение, пересмотреть поведение и, возможно, переосмыслить выбор сложности. Или хотя бы подать лапу и прикинуться милым». Какаши сидел на краю стола, скрестив руки и глядя на Рена долгим, тяжёлым взглядом. Затем он устало провёл ладонью по лицу, будто смывая лишние эмоции, и сухо произнёс: — Собирайся. Сегодня всё равно тренировка с командой. Выпустишь пар на полигоне, пока не закипел окончательно, как чайник. Он встал, не дожидаясь ответа, и направился к двери. Его плечи были чуть более напряжёнными, чем обычно, но шаги оставались уверенными и тихими. Рен остался стоять в кухне один. Он медленно запрокинул голову к потолку и выдохнул глухой стон — не от боли, а от отчаяния и изматывающей усталости. В груди копился вязкий комок раздражения, которому не находилось выхода. Да сколько ещё? Сколько ещё я буду метаться, как зверь в клетке? Он бы предпочёл задержаться в комнате подольше, но выбора не было. Он поднялся и последовал за Какаши, чьи шаги уже стихли за дверью. *** Дорога до полигона была тягучей и холодной, словно осенний дождь, который никак не мог начаться. Рен и Какаши шли рядом, но между ними зияла пропасть, которая казалась глубже пропасти смерти. Какаши молчал, и это молчание давило на уши сильнее крика. Рен тоже не произнёс ни слова, хотя внутри бушевал целый вихрь. Он держит меня на поводке и даже не скрывает этого. Что я для него? Объект под наблюдением? Угроза? Пологие деревья тренировочного полигона встретили их запахом сырой земли и хвои. Там уже ждала Команда 7. Наруто первым заметил их приближение и замер, словно почуяв неладное. Рен шёл с непроницаемым лицом, глаза опущены в землю, а Какаши выглядел таким же отрешённым и холодным, как в день их первого знакомства. — Эм… это я один чувствую, что стало только хуже? — шёпотом спросил Наруто, наклоняясь к Сакуре. Даже он сейчас боялся говорить в полный голос. — Между ними… что-то случилось, — так же тихо ответила Сакура, исподтишка поглядывая на Рена. — И не похоже, что хорошее. Саске, как всегда, выразился лаконично. Он просто фыркнул и отвернулся, показывая всем своим видом: какая разница, что у них там происходит. Какаши громко хлопнул в ладоши, привлекая внимание. — Прежде чем мы приступим к тренировке, — ровно сказал он, — вы трое сядьте в сторонке и понаблюдайте за нашим спаррингом. Генины замерли и переглянулись. Последний раз, когда их сенсей и Рен сражались, всё закончилось странными словами и внезапным уходом Какаши. Сакура невольно сглотнула, но никто не возразил. Они отошли чуть в сторону, наблюдая. Рен занял позицию напротив Какаши. Джоунин стоял непринуждённо, руки в карманах, голова чуть наклонена — в его позе не было ни малейшего напряжения. — Ну что, можем слегка поиграть и выпустить пар, — лениво бросил он. «Поиграть»… — от раздражения Рен прикусил губу так сильно, что почувствовал вкус крови. Он даже не воспринимает меня всерьёз. — Хатаке, — процедил он сквозь зубы, — я сотру эту самодовольную ухмылку с твоего лица, даже если она спрятана под маской. Схватка началась. На этот раз Рен был другим. Тело слушалось его на уровне инстинкта. Каждый блок, каждый выпад был выверен. Он скользил по полигону так, будто наконец-то стал частью этого мира, а не посторонним зрителем. Удары были точными и смертоносными. Разум успевал просчитывать траекторию атак, а тело подчинялось без запоздания. Он впервые применял пассивный навык «Шпионаж» в полную силу: движения стали менее предсказуемыми, удары — скрытнее. Он использовал тени деревьев, подстраивался под дыхание противника. Сейчас я не проиграю так быстро. Но Какаши, казалось, всё предвидел. Он отражал каждый удар с хищной лёгкостью, будто играл в шахматы, а Рен лишь безуспешно пытался его догнать. Прошло тридцать минут. Пот стекал по лицу Рена, мышцы горели огнём, но он не сдавался. И всё же… Приём был тот же, и поза та же. Он вновь оказался на земле, спиной прижатый к ней под давлением нависшей над ним фигуры, а к его шее приставили холодное лезвие куная. В третий раз. Какаши смотрел сверху вниз, как на учебный манекен. И в этот момент что-то в Рене сломалось. Он взял руку Какаши и прижал кунай к своей шее сильнее. — Ну же, сенсей, — его голос был тихим, но в нём звенела сталь, — если это так просто… почему ты не сделаешь этого? Какаши вздрогнул едва заметно. Его единственный глаз расширился. — Ведь это легко, да? — продолжил Рен, не отводя взгляда. — Один толчок. Один сантиметр — и всё. Минус одна угроза. Минус один провал. Минус один… чужак. Какаши молчал. Но рука его дрогнула. Рен смотрел прямо в глаза сенсея, и в его взгляде не было ни страха, ни злости. Лишь уверенность. Слепая, обжигающая. Это было невыносимо. Какаши почувствовал, как участился его пульс. Он сам удивился этому — и возненавидел себя за это. С раздражением он надавил кунаем сильнее, оставляя тонкую линию крови на шее Рена. — Не будь таким самоуверенным, — произнёс он, голос был хриплым, — я могу убить тебя в любой момент. Он ожидал увидеть в глазах Рена страх, панику, хотя бы злость. Но тот… улыбнулся. Улыбка была яркой и дерзкой, словно он выиграл что-то гораздо большее, чем спарринг. И в тот же миг в голове Рена вспыхнуло уведомление: [Изменение уровня привязанности: Какаши Хатаке +5] Текущий показатель: 29/100 Рен понял. Какаши соврал. Его голос дрогнул. И в этот момент Рен почувствовал себя победителем. Какаши резко отстранился, вернув на лицо привычную маску равнодушия. — Если ты наигрался, — сказал он холодно, — будь добр, постой в стороне. У меня тренировка с командой. Рен, обретя странное, почти болезненное спокойствие, уселся под тенью дерева, откинувшись на ствол. [СИСТЕМА]: «Ваши отношения всё больше напоминают что-то извращённое. Может, стоит записаться на приём к психологу? Или хотя бы к семейному консультанту?» Язвительный комментарий Системы не смог испортить его настроения. Он закинул руки за голову и наблюдал за раздражённым Какаши и шокированной Командой 7. Наруто, хлопая глазами, повернулся к Сакуре и Саске. — Вы можете объяснить, что сейчас произошло? Сакура устало вздохнула и покачала головой. Саске лишь презрительно оглядел его и отвернулся, словно говоря: тебе не понять, добе. Наруто почесал затылок и пробормотал себе под нос: — Кажется, один я тут ничего не понял… Тренировка команды 7  больше напоминала выматывающую полосу препятствий, чем привычную работу с новичками. Какаши гонял их без пощады — снова и снова, на износ, заставляя выполнять задания с таким уровнем строгости, будто им завтра идти на фронт. Он не кричал. Он не терял самообладания. Он просто отдавал команды ровным, безжизненным голосом. И именно это — отсутствие эмоций — пугало и раздражало больше всего. Рен сидел в тени дерева, как и было велено. Он наблюдал за происходящим с внешне безразличным выражением лица, но в груди… в груди будто гремел набат. Он срывается на них. Из-за меня. Из-за себя. Из-за того, чего мы не сказали, но оба знаем. Внутри Рена зашевелилась тень вины, и, как обычно, Система не упустила шанс прокомментировать: [СИСТЕМА]: «Как трогательно. Вместо того чтобы поговорить, вы решили травмировать трёх подростков. Очаровательная терапевтическая модель». К вечеру генины были выжаты досуха. Даже Саске не смог скрыть дрожащих рук и медленной, почти обречённой походки. У Наруто сбился ритм дыхания, а волосы прилипли к лбу от пота. Сакура, хоть и держалась, выглядела так, будто любой ветерок может сбить её с ног. Но самое страшное — в их глазах читалось раздражение. Не только от усталости, но и от бессилия перед чужими взрослыми конфликтами. Какаши наконец опустил руку, дав знак остановиться, и произнёс, почти равнодушно: — У вас есть пара дней отдыха. После этого продолжим. Эти слова прозвучали для них как команда к побегу. Наруто, словно только и ждал, подскочил на ноги и, махнув рукой: — Ичираку ждёт своего героя! Пока, сенсей! Пока, Рен! Он понёсся прочь, оставляя за собой шлейф пыли. Саске метнул в сторону двух джоунинов долгий, презрительный взгляд. Лицо его ничего не выражало, но походка… походка была раздражённо волочащейся, с лёгкой хромотой. Он даже не обернулся. Сакура медлила. Рен краем глаза заметил, как она стоит, будто сомневаясь — уйти или остаться. Затем она внезапно обернулась. Голос её был негромким, но отчётливо слышимым: — Знаете… Если вы думаете, что никто не видит, как вы молча убиваете друг друга взглядом, — вы ошибаетесь. Какаши поднял голову. Рен слегка повернулся в её сторону. — Я не знаю, что между вами происходит. Но… мне кажется, что вы оба дорожите друг другом гораздо больше, чем хотите признать. И это видно. Особенно когда вы делаете вид, что вам всё равно. Она покраснела до ушей, осознав, что сказала, и, не дожидаясь реакции, развернулась и убежала, почти спотыкаясь. Как будто сама испугалась правды, которую вырвала из себя. На полигоне повисла густая тишина. Какаши стоял неподвижно, спина прямая, взгляд устремлён в землю. Рен медленно повернулся к нему, в груди тёплым эхом отозвались слова девочки. Она права. Он не сказал этого вслух. Но, возможно, Какаши и так понял. Рен медленно повернул голову в сторону Какаши. Тот всё ещё стоял, будто укоренившись в землю, словно пытаясь переварить сказанное Сакурой. Рен сжал губы и чуть прищурился. — Хей, сенсей, — негромко бросил он. — Не хочешь опрокинуть по стопочке саке? За… неудачи в общении? Какаши едва заметно вздрогнул от неожиданности, медленно обернулся. Его единственный глаз прищурился, а бровь поползла вверх, выдавая смесь лёгкого удивления и насмешки. — Я бы лучше выпил зелёного чаю, — ответил он после короткой паузы, голос был ленивым, почти дразнящим. Рен невольно усмехнулся, уголок губ дрогнул. Он и сам не был уверен, зачем предложил выпить. Это был не зов к сближению и не провокация. Скорее жест усталого перемирия. Он больше не хотел воевать. Хотел тишины, в которой слова не были минным полем. Он уже собирался пройти мимо, когда вдруг… Рука Какаши неожиданно схватила его за запястье. Рен вздрогнул, обернувшись, глаза широко распахнулись в немом вопросе. — Что ты…? Но слова оборвались. К его шее прикоснулось что-то мягкое, прохладное. Шёлк. Он почувствовал, как Какаши аккуратно обвязывает вокруг его шеи тонкий тканевый платок, прикрывая небольшую, но яркую рану от утреннего спарринга. Движения были быстрыми, но… бережными. — Ты выглядишь как жертва домашнего насилия, — с едва заметной иронией пробормотал Какаши. — Я же только слегка надавил, а уже кровь. Что за шиноби такой… хрупкий. Он замолчал. На секунду показалось, что он хотел сказать что-то ещё, но передумал. Его пальцы отпустили запястье Рена, и он, развернувшись, двинулся прочь, как будто ничего не произошло. Без объяснений. Без оглядки. Рен остался стоять, уставившись в спину джоунина. Пальцы машинально сжали ткань на шее, ещё хранившую тепло его руки. Он хлопал глазами, как сбитый с толку ребёнок, пытающийся осознать, что только что произошло. [СИСТЕМА]: «Оу… Если бы я не знала, что это Какаши Хатаке, я бы решила, что это была попытка проявить заботу. Ты уверен, что не включил режим симулятора свиданий?» Рен шумно выдохнул и прошипел: — Иди к чёрту. [СИСТЕМА]: «Это не отказ». Он закрыл глаза, пытаясь успокоиться. Но внутри уже что-то зашевелилось — бестактная, неудобная, предательская надежда. Он ведь мог просто уйти. Но не ушёл. Он мог проигнорировать. Но не стал. Платок всё ещё касался кожи — не как напоминание о боли, а как след прикосновения, которого не должно было быть. На ветке высокого дерева, теряющегося в кронах у края тренировочного полигона, стояла изящная фигура, почти сливаясь с листвой. Ветер играл её длинными тёмными волосами, а в глазах блеснуло что-то острое, цепкое — как у охотницы, заметившей странное поведение своей добычи. — Вот это интересно… Юхи Куренай, джоунин и мастер иллюзий, мягко спрыгнула с ветки и бесшумно догнала идущего чуть впереди мужчину. — Какаши. Он обернулся не сразу. Лишь бросил в её сторону короткий взгляд и сухо отозвался: — Куренай. Голос был ровным, даже отстранённым. Он, как всегда, играл в образ ленивого, вечно уставшего сенсея. Но она знала его слишком давно, чтобы обмануться. Угол его плеч чуть дрогнул, дыхание стало на миг менее равномерным. Он почувствовал угрозу — эмоциональную, не боевую. — Знаешь, — начала она, с лёгкой улыбкой подходя ближе, — я только что застала довольно… любопытную картину. Он напрягся. Незаметно, но Куренай заметила. Она всегда замечала. Какаши отвернулся, нацепляя на лицо хорошо знакомую маску равнодушия. Глаз вновь стал полуприкрытым, а голос — лениво-ироничным: — И что же ты увидела, Юхи? Очередную «иллюзию»? — Нет, — её улыбка стала тонкой и чуть хищной. — На этот раз всё было по-настоящему. Она подошла ближе. Легко, с почти кошачьей грацией, ткнула пальцем в его грудь — прямо в область сердца. — Мне кажется, я увидела, как твоё тщательно запертое сердце… начало приоткрываться. Какаши не ответил. Он замер. Даже не моргнул. — Нет-нет, не хмурься, — мягко продолжила она, перехватив его хмурый взгляд. — Я вовсе не смеюсь. Наоборот… я за тебя рада. Ты слишком долго носил этот панцирь. Тебе не нужно быть вечной тенью, Какаши. Он вздохнул, но всё ещё молчал. Плечи были напряжены, как у зверя, загнанного в угол не кунаями — чувствами. Куренай, немного смягчившись, добавила тише: — Просто… будь осторожен. Потому что если тебе снова сделают больно… ты закроешься окончательно. А если ты закроешься снова — то, боюсь, уже навсегда. Она не дожидалась ответа. Легко, как и появилась, Куренай повернулась и ушла, оставив его одного — со своими мыслями, со своей неловкой заботой и тем, что он прячет под маской. Какаши стоял долго. Затем взъерошил волосы, пробормотал что-то себе под нос и снова надел свою извечную маску. Но в груди — там, где давно было пусто, — что-то дрогнуло. Слишком живое, чтобы игнорировать. Слишком опасное, чтобы признать.