"спасение"

21 июня, штат Миссисипи. Время 21:51 Последняя корова была загнана, все двери закрыты, вих числе была и церковь. Постепенно небо становилось темнее, а редкие звёзды неровным светом пробивались сквозь заиндевевшие окна. Жители гасили свет, доедали остатки ужина, а родители дочитывали истории своим детям, которые уже этой ночью будут давиться своей мокротой с кровью и стараться закутать трясущиеся руки сильнее в покрывало или обогреть их тёплым воздухом, тем, что на выдохе... Мужчина лежал на спине, достав руки из-под одеяла. Глазные яблоки всё двигались в стороны, а веки вздрагивали так же, как и плечи. Сон был каким-то слишком неспокойным в последнее время — будил то яростный крик прямо в ухо, то ли ещё какая-то невероятная дичь, которой до этого не было. Пот стекал со лба на постепенно закручивающиеся волосы, заставляя их слипаться, а простыню делая оттого влажной. Он крутил головой. Это было странно, хотя, скорее, не было для него характерно, ведь обычно ему ничего не мешало. Спустя годы, когда тёмные воды бессонницы окутывали сознание Скотта, словно вечный шторм, создавая в голове только яркие вспышки и треск, появилось сновидение. Пора признать, с приходом ангела всё, кажется, перевернулось вверх дном. Это был проигрыш. Проигрыш Иакова Богу. Символ его духовной войны и страданий. Иаков остался один, а после, до появления зари, вцепившись друг в друга, он борется с Богом; но Господь, увидев, что не одолевает его, коснулся состава бедра и повредил сустав у Иакова, а после произнёс: отпусти Меня, ибо взошла заря. Пока для них ревел гром и бурлила везде вода, где-то слышался голос священника, читающего этот святый текст, а после поясняющего главу бытия. Собственный монотонный шёпот, с каждой секундой становившийся громче, но неразборчивее, будто человек постепенно высовывает язык изо рта, пуская слюну. "— Плач и мольба - это не битва. Но в чём тогда заключалась эта борьба? — спросил худой старик, приподнявшись и проведя рукой по дряхлому Бытию перед ним. — Кто-то хочет уйти и всеми силами вырывается, а другой хватает и держит. В какой-то мере это сражение. И поэтому, для вас, вероятно, это выглядит так: Бог уходит, а Иаков рыдает, удерживая Господа. Никто из нас не может бороться с Богом против Бога. Единственным нашим боем может быть наше смирение и сокрушение перед Всевышним настолько, что мы можем удерживать Божье присутствие, несмотря на то, что Господь удаляется от нас. И в этот момент чем меньше у нас силы, тем больше наша зависимость от него, и, как ни странно, больше совершенно другой силы - силы Божьей." ... Служитель открыл глаза, схватив покрывало руками. Ощущение странного предчувствия, которое мучительно сжигало его изнутри, заставило вдыхать как можно больше воздуха и оглядываться на каждую сторону, перескакивая с одной вещи на другую. Ткань промокла насквозь, лицо влажное, а скальп зудел от духоты. Казалось бы оычное для него дело — просыпаться посреди ночи. Ему не привыкать, вспоминая предыдущие ночи и то, как в них была даже неприятно дышать, не то чтобы засыпать против своей воли. Но не как в этот раз, от кошмара, который казалось бы, не мог настигнуть беса или заставить того дёрнуть даже хвостом.. И вот, причина очередной тревожной волны утягивает в утрату сознания. Ещё интереснее. Не поддаваясь, Скотт, сняв перину, направился к рукомойнику, ноги были мокрыми, как и льняные штаны в сгибах колен, что щипали. Время было бессмысленно, первая половина ночи уже оставила, а в окне ничего не проглядывалось. В запыленном зеркале сбоку заметно лишь одно — лицо, изломанное тенями. Ветер бил в лицо, попутно забирая последнюю влагу. Лишь звук периодических цикад на опушке и мигающая полярная звезда, отражающаяся в луже, придавали каплю жизни в этой кромешной нескончаемой тени. Зайдя и с без того спёртым воздухом помещение, первое, что можно было почувствовать — запах хвойного масла и... чего-то кислого, напоминающего металл. Переступая порог и скрипя досками под ногами, мужчина прошел дальше вдоль стены. Ангела в его "постели" не было, но чавкающий звук за тёмной софой, куда направлялся Баззари, превращался даже не в жевание, а в перебирание густой слюны из одной щеки в другую. Парень, не до конца скрестив ноги, сильно выгнул спину в "мост" и резким движением правого крыла создал из себя, грубо выражаясь "кокон". Было видно в его резкости и неповоротливых движениях что-то животное, дерзкое и опасное. Будто он обозначает свою территорию, не давая приблизится к самому главному — еде? Больше сейчас волновало не то, где он и в какой позе сидит, а что он может делать в столь поздний час. Мерзостный запах усиливался и уже становился невыносимым, а липкий, рваный звук всё чётче и громче. — Гавриил? ... — слегка отодвинув крыло, перед ним образовалась омерзительная картина. Лужа крови, сочившаяся из трупа младенца, проникала в древесину на полу. Будто кровь, что проливалась для заключения завета между Богом и людьми. Отёкшие органы, некоторые из которых разорваны, выпадали, а наружу торчали острые обломки рёбер. Красное лицо с желтыми пятнами, запрокинутая голова, открытые глаза, налитые чем-то чёрным, и синие губы, от которых шли серые полосы, напоминающие молнии. Мёртвый малыш и последняя запечатлённая в зрачках картина; улыбка и протянутые руки для того, чтобы забрать ребёнка у измученной матери. Ангел повернул голову и обратил взгляд на другого. Выпученными глазами он смотрел куда-то мимо, опустив углы бровей. Губы разошлись в бока, создавая странную гримасу. Кровь, смешанная со слюной, вытекала, а куски плоти крепко застряли в промежутках зубов. Тянущиеся в некоторых местах волокна и полностью красный, иногда открывающийся рот, чтобы пережевать мясо, искушали. Отпустив немного маслянистое крыло, что будто покрыли воском, священнослужитель попятился назад, но не от страха. Он не отводил глаз, нет — напротив, видел всё ясно, ожидал этого не находя сострадания, сохранял привычную экспрессию. Конечно, съесть этого ребёнка не тот способ расправы, что сразу бы пришёл на ум, но ангел, некогда символ света и покоя, теперь пожирал младенца с преогромным удовольствием. Хладнокровные действия, взгляд и жуткая усмешка напоминали Скотту о их истине, настоящей цели. Он опустил руки, позволяя продолжить. На лице шок, смешанный с немой истерикой и отчётливой фразой в голове "да он конченный". Все же, это должно остаться мыслями — не потому что обидно, а потому что бесполезно говорить Сатане о том, что он знает. От этого было ещё смешнее, быть честным, но никак не менее противнее. Все таки, людоедство не входило в планы Баззари даже при большом желании, а если и практиковаться, то не настолько по животному и резкому. В любом случае, этот жест лишь подтверждение всех намерений и сущности его уже полюбившегося ангела, того, кто продолжает его путь вместе с ним нога в ногу и так далее. Кто понял его, перед кем он честен, перед кем настоящий и перед кем все его мысли лишь дополнение к итак уже прочитанной книге как личность. Мило. Достаточно мило. Священник уходит. Ему нечем крыть против того, к кому завязывается нечто большее, чем просто заинтересованность и товарищество, если это можно так обозвать. То, что теплится в груди, то, что создаёт из Гавриила не безумного психопата-машину для убийств, но так же и существо, способное как и обычный человек выражаться в рамках приемлемого и понятного всем.