"спасение"

12 июля, штат Миссисипи. Время 23:34 Темная ночь накрыла штат медленно, отчего казалось, что небо затягивает тяжёлый дым, плывущий и дальше, на Восток. Температура на улице была приятная, без всякой прохлады или даже намека на неприятный ветер — оттого каждый звук и стрекотание насекомых становились оглушительными. Атмосфера располагала к себе, предлагала пройтись по участку и поговорить о чем-то с родными сердцу людьми, глядя на звёзды, открываясь. Однако выходить в этой деревне теперь было некому. Потому что порядок, установленный ложными спасителями предполагал теперь рай только для них. Пока остальные мучаются в агонии... — И куда ты собираешься после разорения бедного населения? - задаёт вопрос Баззари издалека, не особо надеясь что его благополучно впишут в чужие планы. Как бы ему не хотелось стать частью чужой жизни, задумываясь об этом как-то достаточно легко и непринужденно, он не может повлиять на чувства и мысли Гавриила — фальшивого ангела, что создан из лжи и ей же разбрасывается вне зависимости от ее качества, количества и подачи. Его скорее теплила мысль о том, что пока есть время, которого катастрофически мало до последнего решающего рывка, он может им пользоваться и без зазрения совести рассматривать чужое чистое лицо, заглядывая в глаза, в которых было отражение неба и леденящая пустота. В последнее время он слишком часто ловил себя на мысли о том, что вот этот вот невербальный контакт между ними ему безумно нравится. Просто перекинуться взглядами, случайно дотронуться рукой и провести по плечу — все это оставляло какое-то жаркое послевкусие, сокращённое чужими тёплыми и часто от этого красными ладонями. Они давали Баззари больше чем расслабление, давали почувствовать себя хозяином ситуации и тем, у кого каждое дело в шляпе, будь то даже внушение людям о вселенском правительственном заговоре об НЛО, в который американцы охотно верят каждое десятилетие. Он чувствовал чужую жестокость и "механичность", и сливаясь на его спокойном нраве, он явно краснел от прилива крови к лицу. Можно ли это назвать чем-то большим, чем союз из-за одной цели? Священник хотел верить в это. Не задумываясь и тем более не заморачиваясь, он определенно хотел бы, чтобы все это время остановилось и не заканчивалось. Чтобы ангел, которому хотелось расписать крылья углем в виде своей именитой фамилии и настоящего имени, никогда не покидал его, кошмаря каждую ночь. Даже если ему придется каждый день сталкиваться с гуманоидной нечистью, с ярким и безумным нравом крылатого создания, знавшего все наперед и имеющего хороший опыт во внушении всякой дряни в чистый мозг, заражая. Даже если он и сам когда-нибудь станет жертвой "обстоятельств", ловя огромное копьё грудью и выплевывая темную кровь, попутно хохоча от восторга... Жестокость Гавриила была ему по душе, и даже больше. Он влюблен в нее равносильно тому, как влюблен в ее хозяина — сокрушительная власть и своя высокость, смешанная с низменностью — он в нее горячо влюблен. То, как чужой хаос разрушает всё, сметая и взрывая всех живых созданий на планете. То, как чужой хаос способен словить дзен, бегая глазами по его небольшому домику, и заострится где-то в противоположном углу комнаты... Все это отзывалось как пламенное послание, огненный поцелуй, вызывавший боль и последующую агонию. Начиная касаниями, которые ему не снились никогда в его "святой" жизни и не настоящей службе, заканчивая чужим безумством и лицом, что даже искаженное в зеркалах и в чужих познаниях, с отвалившийся челюстью и громкими нечеловеческими воплями ломает все кости себе, чтобы дойти до жертвы. Его любовь была вечная. Но пока для него лишь как лёгкое развлечение. —На другой объект. Мой план разгром продолжается, мне мало... Знаешь, веселье началось только под конец, поэтому, я возможно, не до конца понял, - улыбается тот, пихая чужой бок и приставая на локтях. - Никто не понял и не раскрыл моих актерских способностей здесь. Говорят, в крупных городах с этим получше. - громко смеётся существо, заражая и другое. —Ты прав, тебе давно пора вырваться в место побольше. - отвечает Баззари, привставая. На это послышалось оглушительное молчание. —...Тоесть, ты останешься скитаться по маленьким деревням и медленно травить полудохлых 3,5 старух вместе с их неубиваемыми маленькими собачками?... Скажи что ты шутишь. —Я всегда был за тишину. А тишина не любит свет, - поворачивается Пик, глядя в чужие глаза и подбивая что-то мощным хвостом. Его веки для него неформально раскрыты, а чернющие как нефть глаза рассматривали чужую светлость, пятная её чернилами. Ещё чуть-чуть, и Гавриилу тоже бы не нашлось что ответить. Соскребая последние свои мысли и параллельно с этим пытаясь понять чужую мысль, он щуриться, сводя челюсти. —Кинешь меня вот так? Компаньон, я знал, чертям нельзя верить... - шепчет он, свободной рукой начиная искать на чужой прикроватной тумбе сигареты. Ангел устал, ангел хочет отдохнуть. —Ну почему же... Ты продолжишь вершить свое, я же не натравлю на тебя гору старух с маленькими собачками, которых ты так боишься, - хихикает, снимая цепочку креста. Теперь ему незачем притворяться тем, кем он не является. Сейчас на его лице нет маски, а снисходительность, не привычная никому, выступала и прогиналась под тяжёлым весом огромных крыльев. —Я не оставлю тебя гнить в какой-то жопе США, нет. Ты слишком забавный. —Забавный? - переспрашивает черт, выключая свой свет в комнате и рассматривая чужую светлость без всяких приукрас и игры. Он на пару минут даже забылся во всем этом, замечая абсолютное смятение чужого лица, подсознательно уплывающего куда-то особенно далеко и куда не надо. И снова он стреляет глазами. В этот раз не жалея патронов, он дырявит в нем новую черную дыру, которых на лице и так уже было предостаточно. Радужки очей, сливаясь с желтоватым светом лампы, совсем пропадали, оставляя только зрачок... *** ... Склоняясь над темной фигурой, мокрые кудри спадают с плечей так же, как и солнечные лучи пробиваются сквозь тучи в пасмурные дни. Их обладатель, надвисая над чужим телом, расстёгивает последние пуговицы темной одежды, раскрывая всю настоящую сущность в виде наготы. Священник, который им и никогда не являлся, больше не мог плести бред про законы жизни и о чем-то связанном с неправильностью из похоти, ибо сам был рогатым существом с закрученным хвостом-кисточкой. Сейчас он выглядел будто сбежал с желтоватых страниц, где кляксы от пера расплылись по его лицу и переделали невозмутимый вид в новое шизофреническое видение. Где он плывет и оживает, начиная громко дышать и, как в самых страшных ужастиках, вылазить на свою жертву. Будто нарисован одной единой линией, которая лаконично, но отображала всю его сущность, делая ее ещё более красочной, однако не совсем чтобы предсказуемой. Будто чернющие глаза, прикрытые веками, как и брови, нарисованы углем когда-то давно и далеко, не в этом мире и не человеческой рукой... Останавливаясь и заостряясь на чужом лице, Гавриил опускает крылья, будто чувствуя, как перья сыпятся с них на пол, показывая голые "элитры" и конечно же демонстрируя тот факт, что до ангела ему далеко. Сейчас он становился тем, кто больше не мог скрывать от чужой реальности свою реальность. Кто доверился настолько, что был готов сейчас прислониться к теплой шее, где бьются возле кадыка большие сосуды. Весь его мир и приоритеты рассыпались перед ним, оставляя его обезоруженым и таким же нагим, каким он пытался сделать себя сейчас, считая и своего спутника. Фальшивый ангел был раскрыт и повержен, а его мания владеть и всё это существо вылезло из него как из ада, срывая голову и устраивая из нее кровавый фонтан, демонстрируя позвонки и все другие связующие. И может быть, понимая это всем своим нутром, чувствуя, как теплые руки сходятся на его спине, под чужие тяжёлые и успокаивающие вздохи, чья длина равнялась самым скучным паузам между репликами в драматичных и старых сумерках, если не больше, он решается принять эту близость. В которой их души воссоединятся до конца под громкий щелчок и звон в ушах после него. Как от удара в гонг, конечно же. Черт не отводит глаз с чужих, рассматривая их из подо лба и демонстрируя не только свою давно известную личность, но так же и какую-то особенную дерзость, которая ждёт продолжения. Ждет чего-то особенного, нового уровня, которого они до этого не достигали и даже не думали о нем. Ждёт чего-то, что далеко отходило от их основной миссии. Утилизаторы, уничтожающие все живое как те, кто "имеют на это право", теперь познавали любовь на кончиках пальцев, на губах, что сминались неуверенно, но достаточно чувственно для того уровня, который они могли из себя всеми усилиями выдавить. Как никак, а тяжело стараться быть самым нежным после всего-того, что они наделали с деревней и планировали наделать, продолжая апокалипсис и устраивая свой триумф, победу и подчинение. Потому каждое лишнее движение — не меньше чем пылкость, не больше чем попытка развязаться и вникнуть в процесс, как это обычно всем легко удается. Собственно, почему бы и не им. Чёрт сомневается и явно мнется, разглядывая чужие скованные движения и аж щурясь от чужих глаз, которые передавали в себе всю ту бурю эмоций, которую держал внутри безумный Гавриил, склоняясь. Он — бесконечность, на которую стоит смотреть ради яростного начала и дикого продолжения. Он — больше, чем яркая звезда и непроглядная тьма. Он все вместе взятое, отображеное в ярких красных яблоках глаз и маленьких зрачках. Он — вселенная, нить, ведущая в никуда и проходящая через черные дыры, как дорога в американских жилых комплексах. Потому Баззари любил его — он любил всё, и всё то, что читалось между и на его объекте чувств. Сравнения каждой части тела с особенным ландшафтом были бы избыточны, если перечислять их по порядку, спускаясь все ниже и ища тайну там, где ее нет. Потому он просто принимает его как нечто большее, чем один несчастный пейзаж или мысль. Потому что его любовь — это большая паутина, огромный клубок проводов в Тайланде, висящий на улице прямо над головой людей. Как сеть, в которую путаются рыбы. Его любовь необъятна. И её границы, заключённые в тело Сатаны — не более, чем лаконичное сокращение. Не менее, чем всё. Баззари хочет произнести имя своего нового сердечного ритма, но ему не дают, громко шурша крыльями и стреляя взглядом. —Вару. Мое настоящее имя Вару. Не путай меня, отныне не смей, - шипит как змея мужчина, медленно спуская чужую черную рубашку. Теперь не было смысла представляться не своим именем — слышать о посторонних даже если кто-то и верит в подставную личность. Хотелось слышать, как с уст слетает желанное, то, на что научили откликаться первым делом. То, что делает его тем, кто он на самом деле, а не тем, кем он становится уже в осознанности и ответственности. Да и в принципе через такой жест чувствовалось больше, чем близость. Это был бой насмерть между клетками мозга, отвечающими за упоение в полном его понимании и всех его формах. —...Верю, Вару, - шепчет он, заводя чужие волосы за широкую спину, совершенно не стесняясь ни положения, ни своего внешнего вида. Идеальная прическа растрепалась, а темные глаза, желтеющие в моменте и сопровождаемые шлепками от хвоста по матрасу давали больше, чем послание. Что-то вроде азбуки морзе. — И я не Скотт. Ни в каком веке... *** ... Кажется, этот момент был создан для того, чтобы его не было и он снился в каком-нибудь супер абсурдном сне. Но к счастью или сожалению, все выдумки человечества не ограничивались принципами. Как и действия чертей, что притворялись святыми ради не благих целей. Все те крылья, сейчас расправленные назад и свисающие с кровати, святость, показанная в церкви — всё это было не больше чем фальшивым знаком, маркером, который показывал все то, что захотят его хозяины. Открываясь же, они не могли больше притворяться этими надписями — они не совпадали с содержимым их души, прогнившей с самого рождения. Они были рождены сокрушать, но по крайней мере, пользовались маскировкой для того, чтобы сделать это трусливо. Или с искусством, как того душа пожелает. Но отложить все эти разговоры о настоящем стоило бы. Сейчас между ними не могло возникнуть ни одной лишней лжи, даже если бы она была уместна. По крайней мере не между ног Баззари, который оказывается всё это время был безымянным чёртом с именем Пик — вершины, которую надо достигнуть и не сдохнуть от неподготовленности или погодных условий. Сюр — больше чем эта ситуация, что между существами. Во первых, потому что комментировать это было невозможно ни одним из лиц. Во вторых — потому что логичного и понятного объяснения этому не было. Следуя за смертными и повторяя их придуманные вещи, они познавали мир по новому и не там, где это было бы привычно в рамках приличия. Не там, где ожидалось для них, но всё ещё в тех же оболочках, которым они принадлежали. Черт выдыхает, опуская голову и разглядывая чужую макушку — грязный-желтый теперь ему казался странным зелёным, а глаза, до этого чистые как кристальная вода, теперь краснели от любого движения вместо щек. Это настолько странно выглядело, что даже было интересно наблюдать за таким явлением, выговаривая какие-то обрывки из фраз и преподнося их как высший акт любви, по крайней мере на ту, на которую они способны. Да, не так порядочно и совсем выходящее за какие-то рамки, но тем не менее между ними — когда это интимная обстановка один на один, они позволяли себе всё. Быть людьми как минимум, ловить мечту за хвост или ещё кого, при большом желании, как это было сейчас, как максимум. Возможно, сюда надо какой-то тупой отрывок из романтической песни, ибо вся картинка была будто киношная и с кучей декораций. Однако всё было по-настоящему. Люди когда говорили о дьяволе не ошибались. И когда выставляли его во всех счетах человеческих событий, в принципе тоже. Запинаясь на половине, забывая как дышать, он еле вспоминает всю суть вдоха, осчастлививая себя в полной мере. Грудная клетка медленно и еле заметно поднималась, ибо не смела закрывать обзор того, что было дальше, что казалось, полным бредом. Да если так судить, то все происходящее — от сцены в лесу, когда ангелы дрались, до теперешнего момента, действительно разнилось и очень значительно. Это бы имело значение и действительный вес, если бы кому-то было бы реально интересно всё это и рефлексия над этим. А сейчас, пока один находится между чужих ног, удерживая их чтобы они не пережали ему голову от стыда или чувств, им было всё равно. Глубоко и кристаллически насрать о всей этой морали и о том, что они сделали и не сделали. Скрываясь за длинными и кудрявыми волосами, дьявол стимулирует чужое удовольствие, сходясь на нем губами и позволяя больше, чем можно было бы. Он ни на что не смотрел в принципе — прикрытые глаза не давали этого сделать и делали все расплывчатым, пятнами. От чего какая-то такая неориентированность вызывала громкий выдох и напряжение живота, пока темные руки, цепляясь за простынь, не двигаясь выжидали собственного часа. При всем своем уважении, даже когда нервная система стремилась нажать финальный рычаг, он держался, разрешая своему ангелу делать с собой абсолютно что угодно, поддерживая его даже в самых конченный идеях и становясь главным мотиватором. Стеснительность и зажатость, характерная ему, постепенно спадала, скрываясь за частыми выдохами и еле заметнымм движениями таза, которому было больше всех неспокойно от нарастающей ситуации и всех вытекающих... Поднимаясь, крылатый сходится на чужом члене ладонями, лицом же приближаясь к чужому и определенно, ожидая поцелуя. Ему, не в праве отказать после всех тех бессонных ночей и боязни их повторить отвечают, громко чмокая и зарываясь в мягкий скрипучий матрас все больше. Хотелось пропасть или быть в ещё большей темноте чем та, которую сейчас презентовало ему освещение и привыкшие к приглушённому свету глаза. Чужие светлые — большое откровение, различающие огромные черные радужки в глазах черта совершенно путались и плыли, забываясь. А губы с солоноватым привкусом, были не столько странными, сколько желанными. И не надо врать, что это не правда. —Я даже боюсь тебя трогать, - сдавленно шепчет Скотт, пребывая в большом восторге. На это ему смеются в мягкое козлиное ухо, передавая обруч вокруг головы и ему, начиная подсвечивать все что рядом. Все как в сопливых мелодрамах, да ну. Ангел томно вздыхает, смыкая губы и кривя улыбкой, пока яркие скулы очерчивались в тенях ещё больше. Красавец, ничего не скажешь. Как и его большие крылья, сносящие в этой комнате все к херам собачьим, ещё с самого появления данной диковинки в доме и в постели Пика. Казалось, он так же беспардонно и с такой же яркой манерой ворвался в чужую жизнь, начиная бомбить все старое. Причем делая это так, будто об этом и мечтал Баззари до тех дней, когда все осуществилось и продолжило осуществляться. Он не представлял теперь свою жизнь без хаоса совсем рядом с ним, того, что сейчас слышалось дыханием возле его виска, пока лёгкие надувают грудную клетку до максимального вдоха. И, пожалуй, не хотел бы представлять, пока белая кожа касается его, будто обжигаясь со всех сторон. Непривычно горячие руки ангела порождали безумие и им же занимались. Пока тот, прикрыв светлые глаза, о чем-то определенно размышлял, когда касался фальшивого Скотта под собой. Наверное, их чувства — не тот уровень любви, к которому все привыкли. Но он и никогда не станет таким. Их любовь — чудо, их нынешнее событие — не больше чем солнечное затмение. Когда яркую звезду накрывает луна, отражая все её лучи обратно... *** Добавить до сих пор оставалось абсолютно нечего. Войдя во вкус, фальшивый ангел приятно двигался, пока длинные кудри спадали с его плеч, стремясь к полу, как длинные ветви ивы. Из-за больших крыльев, которые напрягали даже больше чем лицевые нервы и все другое в организме, приходилось особенно нелегко — правда, выход всегда можно было найти, если захотеть быть находчивым. Как и теперь, смыкаясь ладонями на чужих коленях, крылатое создание, как и отродье дьявола старались вообще не предпринимать ничего сверх человеческой нормы, боясь спугнуть и прервать момент сладости и греха. Даже учитывая, что они оба те ещё дьяволы, если Гавриил ещё не Сатана, они все равно относились к этому как к какому-то нарушению. Собственно, как любители нарушать, они были только рады данной возможности получить незабываемые эмоции и хоть раз в своей жизни побыть теми, кеми не являются — обычными. Сгибаясь, оба стремятся к поцелуям сейчас, пока черный и мощный хвост с шуршанием ложится в другое положение, дабы не затек, как это бывает. Так же сделал и хранитель огромных перьевых "элитр", выгибая их под собственное сдавленное чужим языком мычание. Его руки переползли на чужие плечи, как бы опуская их до боли. На удивление, желание задушить фальшивого ангела не появилось, что казалось уже большим достижением. Или это вопрос времени — когда тот совсем сойдёт с ума и войдёт в какой-то непонятный трип. Это движение накрыли другим — руки переместились на низ бедер, сжимаясь при каждом сильном стуке сердца, которое казалось, остановилось с такими "приколами", в которых нет места смеху. Вся их совместная аккуратность просыпалась сейчас с особенной чуткостью и желанием, так как до этого в зверских убийствах она не нуждалась особо — начиная от младенца из ранних эпизодов и заканчивая недавним с полной группой людей, наивно пошедших отыскивать одну из жительниц деревни, которую по состоянию здоровья, меньше всех брала холера Баззари, над которой он так горбатился всё это время, завоевывая уважение и пудря мозги... Сейчас же, когда дело обстоит с друг другом, трясущиеся руки ходили то вверх то вниз, ища самое выгодное для них положение, где будет и удобно, и хорошо. Найдя свое пристанище на чужой голове, черт чувствует сквозь поцелуи как его закрывают от мира сего огромными и слегка пыльными крыльями. Такая защита была скорее интуитивной, нежели продуманной. Правда он не жаловался, находя и в этом свои плюсы. Особенно когда чувствовал как "фальшивый" двигался мышцами, становясь пластичнее и податливее золота — казалось, он теряет кости или сходит с ума, пока белки глаз краснеют от проявления настоящей натуры. А руки опаляют чужую кожу живота под что-то редкое и томное, что у обычных людей происходит только под одеялом... *** Как бы то ни было возможно, а Гавриил любил Баззари все так же, как умел и как увидел. Черт с возможностями змеиной кожи зацепил его ещё на какой-то не настолько значительной фигуре, развивая интерес. Причем развив его настолько, что теперь он держался за чужую шею, вздыхая и пуская из светлых глаз какие-то двойные-тройные эмоции, забывая их посыл после поцелуя в один из очей под свой же собственный стон. Сам он, дьявол с самого начала всей этой ситуации, кажется, не особо даже скрывавший данный факт, теперь сходил с ума и не понимал, орать ли ему адскими голосами всю ночь, сводя всех повесится, или наоборот замолчать, уткнувшись головой в чужое тело настолько сильно, что оттащить будет невозможно без его собственного пробуждения. Ведь, заметив что и чужая натура настолько же низкая, он бы мог таким образом признаваться в любви, но давно понял что это не работает с фальшивым Скоттом. Потому, скорее выбрав тишину и крепкие объятия, он даст выспаться своему новому любимцу, на утро строя супер грандиозные планы. Причем, достаточно грандиозные, чтобы ожидать их и не спать всю ночь. Занимаясь черти чем, к слову... Подгибая чужие ноги слегка, чёрт ложится лбом на чужое надплечье, чтобы после аккуратно подняться к чужим губам и вновь получить электрическим током по всему телу от одного лишь их прикосновения. Был ли данный процесс особенным видом мазохизма? Мог бы считаться. Был ли данный процесс от этого менее желаемым? Определенно нет. Такая же фальшивая святость терялась в своих темных волосах, надвисая над чужой, может быть в какой-то мере более смертоносной. Пока для кого-то ночь становилась все более тревожной, они, наслаждаясь и громко выдыхая и сжимаясь, ощущали себя как в самом слащавом фильме с маньяками, которые на следущий день от эйфории пойдут и перебьют пол чьего-то скота, если не целое здание. Хотя, учитывая их непредсказуемость, возможно, это вполне могло бы произойти без всяких колебаний. Так сказать, чтобы напомнить суть. Красные от прилива крови губы сходятся вновь, прогибаясь под друг другом с каким-то особенным трепетом. Настроение сразу сорвалось на чуткое, стало похожим на лезвие ножа, по которому надо балансировать и дойти до финиша, поняв суть. Однако, в этом и была своя прелесть — заторможенное лобызание, в которое сложилось нечто большее, чем существа, созданные из ненависти и для ненависти, теперь казалось совершенно неземным и правильным. Навязчивым в какой-то степени, когда ангел расслабил свои руки на чужой шее, переходя на лицо большими пальцами и совершенно никуда не давя. Черт, словив своего красавца на нежности, потерял концентрацию, позволяя себе вместо тысячи слов просто открыть глаза и как бы дотронуться до чужой души. Сходятся, пока дьявол, расслабляя крылья с лёгким шуршанием, рассматривает светлыми глазами чужие, совершенно иные. Быть настолько безумно разными их привлекало. Темные длинные волосы, струящиеся до его ключиц, черный хвост кисточка, постукивающий сейчас по матрасу редко, но будто в определенный такт. И ловя себя здесь, в этом моменте, он хочет остаться так навечно. Навсегда. —...Узнаешь мелодию? - выдает Баззари низким голосом, начиная расплываться под чужой сосредоточенностью и поднятыми всегда бровями. На молчаливый вопрос, написанный мимикой прямо на чужом лице, он продолжает, делая сейчас это более громче, чтобы перебить их общее сбитое дыхание и страсть. —Майкл Джексон... "Baby Be Mine" - неловко улыбается он, ластясь под чужие руки. —Можно считать это как за официальное признание, которое признано людьми? - выдыхает со сдавленным смехом Вару, вытягивая чужие уголки губ в улыбку с непонятной на то причиной. - И я не настолько очеловечился как это сделал ты для маскировки, чтобы знать текст песни. —Я включу тебе её, когда мы убьем последних, - шепчет Пик, стараясь укусить чужие пальцы, которые залезли ему под щеки и начали оголять обе челюсти, как будто они у стоматолога на приеме. - И если ты захочешь считать это как официальное признание, которое признано людьми...