Принц Август и принц Май

      Едва Маринин шагнул за порог, отец тоже засобирался уходить.       — Ты куда? — обиженно крикнул Август ему вслед. — Жемчужину перепрятывать?       — Я вернусь и мы всё обсудим, — сдержанно ответил из прихожей отец. И деловито хлопнул дверью.       Август тоскливо и жалобно посмотрел на маму, которая ободряюще ему улыбнулась и предложила вместе помыть посуду. Допрашивать её было бесполезно. Мама начинала говорить, только когда сама этого хотела, а случалось это нечасто. Но ей удавалось так выразительно и содержательно молчать, что многие были убеждены: лучшего собеседника на свете не найти. В её молчании знакомые и незнакомые люди черпали непонятную силу, которая превращала их банальное нытьё в очистительную исповедь. Обновлённые и благодарные, они целовали ей ручки и с новыми силами упархивали во внешнюю реальность после целительного монолога, который по непонятной причине казался им полноценным обменом речами.       Когда-то этим своим молчанием мама заворожила Августова отца. Тот был разгильдяем и первым неформалом на районе, а она — загадочной дриадой с виолончелью. Эту самую виолончель юный, но уже галантный Людвиг и предложил ей помочь донести. Мама только улыбнулась в ответ, но как-то так ласково, что с тех пор Людвиг навсегда превратился в безотказного виолончеленосца. Он взялся сопровождать молчаливую деву на занятия в музыкальное училище и обратно, а также на все отчётные концерты, а потом на прослушивания и в филармонию, куда маму приняли в оркестр. Август с самого сопливого детства привык видеть маму в длинном струящемся платье, обнимающей свой чувственный инструмент посреди пустой сцены или в окружении других музыкантов оркестра. Она так чутко прислушивалась, склоняясь к корпусу виолончели, к тем звукам, которые извлекал смычок, как будто те рождались внутри инструмента без её участия. Август слушал и плыл, а иногда даже и засыпал, не помня потом, куда унесла его музыка.       Август вытер руки кухонным полотенцем с вышитыми по краю красными петушками и сел на любимое место у окна. Потаращился на глиняные горшочки с крупами, стоящие рядком на толстой деревянной полке с чугунными завитками креплений. Маме нравилось всё природное: глина, дерево, плетёные из лозы корзинки. При всей своей неотмирности она была очень земной женщиной, знающей толк в формах и фактурах. А ещё она варила очень вкусное варенье, без которого не мог жить отец.       — Получается, я для Маринина что-то вроде отмычки? — начал жаловаться расстроенный Август. Похоже, настал его черёд ныть и через это очищаться. — Его агент в стане врага. Он сказал, что выбрал меня своим сердцем! И я поверил! Нет, ну какой же я болван.       Выходило, что Маринин, зная, что определение нельзя не исполнить, что проще сразу умереть, чем отказаться, потому что оно после оглашения прошивает твою плоть навсегда, становится твоей второй неистребимой сутью, втиснул семью заговорщиков в такую ситуацию, когда они должны были предать своих, чтобы спасти сына. И ценность Августа во всей этой истории с самого начала была только в том, что он сын хранителя — одного из тех, кто украл Порфирогениту. С кого же, кроме хранителей, и требовать вернуть Жемчужину, взяв в заложники бестолкового наивного отпрыска одного из них?       Мама тихо села напротив и поначалу разглядывала Августа пристально, как незнакомца, и вслушивалась в его речь очень внимательно. Но вскоре она уже смотрела будто бы сквозь него в такую дальнюю даль, откуда возвращаются с длинной седой бородой, в которой запутались водоросли, в лохмотьях, обросших ракушками и даже немного мхами, если не плесенью. У Августа мелькнула было мысль, что он ни разу не был в тех мирах, откуда мама родом, и почему-то даже не интересовался до сих пор, что это за миры такие.       — Я не знаю, кому теперь верить, — стенал Август, одновременно созерцая ту опасную даль, которую высвечивал мамин взгляд. Это отделяло его как желток от яичного белка от всех этих жалких слов, которые он зачем-то произносил. — Я всё равно не могу считать отца плохим человеком. У меня не получается! А Игорь Валерианович? Он же вообще почти бог! Я же знаю. Я видел! В нём же заблудиться можно, настолько он велик! И как можно украсть у человека сердце? Даже если он император. Особенно, если он император! Чтобы спрятаться. Чтобы спрятать кучу сокровищ, которые не имеют смысла, если их никто не видит.       Чем больше Август говорил, тем яснее чувствовал, что распадается. Трещина за трещиной расчерчивали его ставшее тесным и жёстким тело. Когда плоть начала осыпаться, крошась и выпуская облака удушливой пыли, стала раскалываться как скорлупа защитная оболочка сердца. И вот это было уже больно. Потому что под ней сердце оказалось очень нежным, живым и горячим. Ему было зябко здесь, на ветру. И колючие песчинки впивались в него иголками.       Август прикрыл своё сердце ладонью и с тревогой посмотрел на дорогу, которая расстелилась перед ним сказочной скатертью. Стоит ли этот путь того, чтобы его пройти? Он робко ступил на твёрдую словно камень, утоптанную ногами, копытами и ещё бог знает чем тропу, и пейзаж сразу поглотил его.       Сейчас Август не помнил уюта родного дома и себя, живущего в этом доме, но всем телом чувствовал этот пасмурный лес на горизонте, низкое серое небо, с которого сеялся холодный дождик и поле колючей ржи, которую ветер изредка колыхал волнами. Ещё он чувствовал свой азарт: почти охотничий, простой и гневный. Кто-то посмел украсть у императора сердце! Неслыханное злодейство! Империя, так знал сейчас Август, это смысл его жизни. Без неё мир дик и пуст. И его, Августа, любовь сейчас зовёт — с жаром и болью — откуда-то издалека. И надо спешить. Найти Жемчужину, пока империя не начала умирать, лишённая своей воли и души. И поможет в этом его собственное, Августа, сердце. Потому что оно слышит отчаянный зов Порфирогениты.

***

      Проснулся Август один. Родителей дома уже не было и никто не собирался его утешать или объясняться с ним по поводу отвратительного и возмутительного обмана, разоблачённого вчера Марининым.       Август обиженно попыхтел в кота и пошёл завтракать. Прогуливать занятия он не собирался ни при каких обстоятельствах, да и с Марининым нужно было серьёзно поговорить.       После лекции, на которой Маринин нагнал на студентов тоски и туману, протащив их по каким-то унылым мирам фальшивой лирики, заточенной под чьё-то куцее эго, Август остался сидеть на своём месте. Маринин дождался, пока все выйдут, и предложил пойти в кафе на соседней улице.       — Здесь нам спокойно поговорить не дадут, — резонно заметил он.       По дороге Маринин курил и молчал, не глядя на Августа, но всё равно успевал дёрнуть его к себе за локоть, когда тот почти сталкивался с теми, кто шёл навстречу.       — Пока ты не начал швыряться в меня обвинениями, я хочу сказать тебе, Август, что с моей стороны твоё определение не было гнусной интригой, как ты наверное себе вообразил, — сухо сказал Маринин, наливая себе и Августу чаю из принесённого официантом чайника.       Сегодня Маринин был весь с головы до ног в непривычно чёрном. Велюровый пиджак лоснился как жирный кусок агата, и нарочито тесная рубашка с вольно расстёгнутым воротничком под ним смотрелась вызывающе сексуально. Поймав себя на мысли об императорской сексуальности, Август покраснел и почти сварился в жарком стыде. Откуда это влечение взялось, вообще? Когда и с чего зародилось? С мандаринов и пальцев в мандариновом соке?       — Вы сказали, что выбрали меня своим сердцем, — процедил раздражённо Август.       — Так и есть, — упрямо подтвердил Маринин, прикладываясь к чашке. — Жемчужина выбрала тебя сама. Но не забывай, что у империи зрячее сердце. В этом выборе сошлось сразу всё, даже то, что человек не сумел бы учесть. Для твоего отца это повод задуматься.       — Вы знали его раньше? — спросил Август, досадуя на своё простецкое любопытство, которым перебивалось его праведное негодование.       — Знал, — улыбнулся Марин, подвигая Августу свой круассан, потому что с пирожным тот уже успел расправиться. — Мы даже приятельствовали.       Август молча уставился на Маринина, ища в его глазах не рассказанные пока подробности.       — Ничего сверхъестественного, Август, — усмехнулся тот. — Я начинал свою карьеру в самом центре хранительской тусовки. Я тоже… собирал: искал и находил рукописи, знания, артефакты. Мы были очень увлечены своим делом. А после Разорения это и вовсе казалось нам важнейшей миссией. Мы хотели вернуть всё, что было утрачено. И тогда ещё никто из нас не думал о том, чтобы всё это спрятать от мира. Наоборот, мы собирали все эти иномирные сокровища не для себя, а для всех.       Некоторое время оба молча пили чай. В сердце Августа зрело решение, которое окончательно определит его жизненный путь. Маринин видел это и не мешал. Наконец он наигранно легкомысленным тоном поинтересовался:       — Хочешь отказаться?       Как император он, несомненно, мог бы, если не освободить Августа от определения, то изменить его так, чтобы Августу не пришлось сражаться с собственным отцом.       — Нет. — Август решительно отодвинул от себя чашку. — Я найду Жемчужину и верну её империи. Теперь для меня это очень личная история. Хоть я и не знаю пока всего.       — Дело чести? — с иронией подсказал Маринин.       — Да, — твёрдо ответил Август. И нервно сцепил руки в замок, положив их перед собой, как на допросе. — И я хотел бы съехать от родителей, — решительно заявил он. — Не хочу зависеть от родственных чувств, когда дело касается такого важного для империи и мира дела.       — И подставлять отца ты тоже не хочешь, втягивая его в поиски Жемчужины. Понимаю, — кивнул Маринин. — Что ж, — он махнул официанту, чтобы тот принёс счёт, — Я распоряжусь, чтобы тебе и Вольтиевскому подыскали на двоих квартиру поближе к университету.       — Да зачем он мне?! — возмутился Август.       Но Маринин решительно его осадил:       — Потому что я так сказал. Один ты жить не будешь. Вольтиевский идеальная кандидатура. Познакомишься с ним поближе и поймёшь.       Август мужественно проглотил эту обиду как горькое лекарство и позволил увести себя из кафе опять под локоток.       На крыльце факультетского корпуса он остановил Маринина и сказал с чувством:       — Я буду осторожнее. Обещаю. Вам пришлось вчера говорить с моими родителями, хотя вы не собирались, как я понимаю, раскрывать карты. Из-за меня вам пришлось разрушить такую красивую интригу… — Август через силу усмехнулся. — И всё потому что я веду себя как дурак.       — Больше не будешь? — весело подсказал ему Маринин.       — Не буду. Буду советоваться с вами по любому поводу.       — Свежо предание, — хохотнул Маринин. — Да верится с трудом. Но ты хотя бы попытайся. — Он обнял Августа за плечи и потянул к двери.       Август от этого объятия мгновенно расплавился, обессилел и мысленно стёк горячим сиропом в ботинки. «Да что за чёрт?!» — с отчаянием рявкнул он про себя.       Кажется, история с Порфирогенитой становилась для Августа уже не просто личной, а прямо-таки интимной.