Принц Август и принц Май

      Август сам не заметил, как в этой необжитой пока ещё кухне ему стало уютно. По ту сторону окна валил в темноту снег, а здесь парил в чашках крепкий чай и, похожий на сицилийского вышибалу, но очень простой и надёжный Вольтиевский увлечённо рассказывал о своей работе.       В первый же час общения с ним Август вынужден был признать, что в отличие от Маринина совсем не разбирается в людях. Вольтиевский действительно был прямо-таки идеальным для него компаньоном. На все вопросы он отвечал обстоятельно и спокойно. У Вольтиевского была ясная голова и трезвый взгляд на вещи. Он был технарь! Одного этого хватило, чтобы Август увидел в нём родственную душу. С того момента как определение выдернуло его из привычного мира цифр и кодов и бросило в туман символов и метафор, которые Августу совсем не давались и приводили своей непостижимостью в тупое отчаяние, мир впервые обрёл чёткие очертания − благодаря Вольтиевскому. Август проникся к нему горячей симпатией и решился спросить совсем уж личное, а может быть даже и секретное: про Жемчужину.       На заданный дрожащим от волнения голосом вопрос, можно ли найти в базе хранителей последнего владельца Порфирогениты, Вольтиевский ответил не сразу. Посмотрел на Августа с уважением и пробормотал: «Вот оно что».       − Это проблема? — занервничал Август.       − Я просто не сталкивался с такими эпичными определениями, − честно ответил Вольтиевский. — Вот я − мастер. И моя задача: совершенствовать своё мастерство. У всех, кого я знаю, такие же простые и понятные задачи. Хотя я никогда ещё не встречал принцев, конечно, − улыбнулся он.       — Хочешь сказать, что большинство граждан империи просто живут в своё удовольствие и занимаются любимым делом? — усомнился Август.       Вольтиевский сочувственно вздохнул и развёл руками.       — Сам посуди, чем меньше у тебя тел, тем проще тебе сосредоточиться на своей задаче. И насчёт удовольствия ты прав. Люди хотят другие миры и дополнительные тела, потому что это ни с чем не сравнимый кайф. Только всякие снобы толкуют о каком-то долге и самопожертвовании. Большинство граждан империи волнует вовсе не общественное благо.       Август слушал с открытым, как у дебила, ртом и понимал, что Вольтиевский не врёт. И как же сильно это отличалось от того, что говорили об империи родители! В первую очередь отец, конечно. Этот только и делал, что рассуждал об имперской политике и социальных проблемах. С самого детства Август привык волноваться за империю, забывая при этом себя, потому что волноваться за себя неприлично и низко. Они и с Маем обсуждали исключительно великие вопросы, не чувствуя потребности думать о своей собственной жизни. Ведь о ней позаботится империя!       — Господи, почему я так мало думал и принимал всё на веру?! — с отчаянием воскликнул Август.       Вольтиевский заволновался, сообразив, что может сейчас ненароком похерить многолетний воспитательный процесс такой редкой птицы как принц с восемью телами.       — Ты погоди с выводами. — Он стрельнул в сторону Августа тревожным взглядом. И чтобы отвлечь впечатлительного юношу от чрезмерно радикальных выводов, подлил тому чаю. — Подумай вот о чём: физическое тело разрушается, а другие тела — нет. Представь, сколько жизней ты выращивал эти тела. Да тебе, может, уже надоело всё то, от чего другие тащатся как от дозы! Потому и определение твоё с задачами других несопоставимо.       В словах Вольтиевского был резон. Мысленный вихрь сбавил свои обороты, эмоции осели, очистили воздух. В голове снова стало ясно.       — Ладно, мы сейчас залезем в такие дебри! — встряхнулся Август. — Давай лучше про Жемчужину. Как мне её найти? Вот что бы ты сделал на моём месте?       Он пытливо уставился на Вольтиевского, потому что ему действительно стало интересно, как человек с практическим складом ума подошёл бы к этому делу. В себе и своих способностях поисковика Август уже разочаровался.       Вольтиевский окунул в чашку кусок рафинада, закинул его в рот, рассосал, запил чаем. Всё это время он исследовал Августа придирчивым взглядом.       — Почему бы тебе не поговорить для начала с этим твоим Маем? — сказал он наконец. — Ты можешь встретиться с ним в любом из доступных тебе миров. Кто вас там отследит?       Август вытаращился на Вольтиевского как на пророка. В самом деле, почему он не начал с простого и очевидного? Присутствие Вольтиевского его больше не смущало. Тут же нащупав мысленно нужное тело, Август нырнул в него как в скафандр. И вот под ногами снова песок, который забивается в сандалии. Снять бы их, да обожжёшь ступни. Август шёл, будто бы точно знал куда. Он старался не всматриваться в ставшие песчинками секунды, боясь, что они поглотят его, затянут в себя и заставят созерцать один и тот же миг без конца. Время пугало его. Особенно столько времени разом! Столетия хрустели у него под ногами, осыпались в ямы его следов, сверкали на солнце искрами. Август ступал по песку и думал, что миры вовсе не созданы, чтобы обслуживать абстрактные понятия. Иначе кроме мира, где живёт время, был бы мир любви, поэзии, ещё чего-то такого. И что-то здесь явно не так с этим хроносом. Миры объединяют хранителей, мастеров, алхимиков. Но время есть везде, без него ничто не будет расти и меняться. Так чей же на самом деле этот мир, по которому он бредёт сейчас?       Над головой звонко мявкнула чайка. Август вздрогнул и посмотрел в белёсое от яркого солнца небо, по которому плыла одинокая тучка. Август изумился, заторопился, чтобы заглянуть поскорей туда, откуда они явились, и скоро увидел впереди море.       Песок и море. Время и вечность. Парадокс, в который можно нырнуть.       Слева ржавели на солнце скалы. Август пошёл к ним, огибая комки бурых водорослей. Ему показалось, что в тени кто-то есть. Заслонившись от яркого света рукой, он разглядел человека, сидевшего на рогатом сером бревне, похожем на издохшее морское чудовище. Человек вскрывал ножом раковины моллюсков, выдавливал из мякоти жемчужины и кидал их в ведро. Жемчужниц у его ног была огромная куча.       Август уже собирался вежливо поздороваться с незнакомцем, когда заметил, как на носу у того сверкнули очки. Май!       — Кого я вижу! — ехидно пропел тот и поправил окуляры тыльной стороной ладони, чтобы не заляпать их устричным соком. — Пугливый Август высунул рожки из панциря!       — Ты ждал меня? — робко спросил Август, подходя ближе.       Глянул на такие же голые, как у него самого, маевы коленки. Только сейчас сообразил, что оба одеты в короткие туники, подпоясанные крашеными верёвочками.       — Нет. — Май тряхнул русыми кудрями, которых у него отродясь не бывало. Наверное морской воздух закучерявил его. — Не ждал. Тебе же наверняка запретили со мной встречаться.       — Что? Нет! — возмутился Август. — Ты же сам прогнал меня! Когда я принёс тебе индульгенцию.       − Что ты принёс? — недоверчиво прищурился Май.       − Индульгенцию, − терпеливо повторил Август. — Она бессрочная. Если ты вдруг захочешь перейти на сторону императора, она освободит тебя от неприятных последствий.       Май обидно хохотнул.       − Ты выражаешься как старая библиотекарша. Что ещё за «неприятные последствия»? Но документик-то придержи. Авось пригодится шкуру мою спасать.       − Что ты делаешь? — Август сел на бревно рядом с Маем, который уже вернулся к своему занятию.       − Жемчуг добываю. Сам же видишь.       − Зачем? Это как-то связано… − Август так и не подобрал нужных слов и снова замялся, досадуя на свою трусливую деликатность.       − С чем? С Порфирогенитой твоей?       Август, краснея, сдержанно кивнул.       − Всё на этом свете связано, друг мой Август, − желчно пропел Май. — Но сейчас я выполняю работу старухи с косой. Я вынимаю эти жемчужины из раковин, и они больше не растут. Понимаешь? Они сразу умирают. И моллюски, которые их кормили, тоже дохнут. Жемчужина — это мёртвое. Ты не знал?       − Но Порфирогенита исключение, − нерешительно возразил Август. — У неё нет… раковины.       − Исключений не бывает, − презрительно обсмеял его Май. — Если Порфирогенита продолжает расти, как ты говоришь, значит, её надо искать внутри того, кто её кормит. При случае постучи Маринина по спине, вдруг он её выплюнет? И заметь, я не призываю тебя вспороть ему брюхо, чтобы найти Порфирогениту.       − Но надеешься на это, − упавшим голосом констатировал Август.       Май только зло хмыкнул.       Август с тоской посмотрел на уходящие вдаль пески и подумал, что все эти песчинки смогут стать перлами, только попав в океан. Но и там им нужно найти свою жемчужницу. Какое безнадёжное дело! Хотя, если впереди вечность… Он наклонился и зачерпнул из ведра горсть жемчужин. Они были красивыми, разноцветными, стучали друг об друга как камушки.       − Дарю, − спаясничал Май. — Сплетёшь своему Маринину браслетик. Выйдет очень символично.       − Придурок, − устало выдохнул Май. И выскользнул из этого пекла с запахом рыбы и водорослей.       Вольтиевский успел подставить пустую чашку, не позволив жемчужинам раскатиться по кухне.       − Поговорили? — Он с любопытством пошурудил в чашке пальцем.       Август немного попривык к электричеству, сухому теплу батареи и острому запаху снега из форточки.       − Май считает, что Порфирогениту надо искать внутри того, кто является её раковиной. Как ты думаешь, это правда?       Вольтиевский пожал плечами. Он всё ещё не мог оторвать взгляда от чашки, полной жемчужин.       − Не знаю. Звучит сомнительно. Если Порфирогенита была частью императорского венца, это реальная вещь, а не какая-то аллегория. Внутри человеческих тел ничего не растёт, кроме опухолей. Май твой тролляка ещё тот.       − Ты поищешь для меня последнего владельца той самой Порфирогениты?       Август повертел в пальцах крупную жемчужину красивого лилового цвета и уронил её к остальным.       − Попробую, − твёрдо пообещал Вольтиевский. — А сейчас пойдём спать.       Чашка, полная жемчуга, осталась стоять на столе. На фоне снежной завесы, в которую превратился снегопад, она выглядела сюрреалистично.       «Песок это снег, который не тает», − крутилось у Августа в голове, когда он засыпал. — «Песок это снег…».