буду твоим песиком

— Мх-мм, Си-им, — протяжно протянул Глеб, когда все его тело покрылось мелкой дрожью оргазма. — М? — с лёгким смешком, но немного заторможено отозвался Серафим, изливаясь Глебу между бедер, чтобы не вынуждать его вымывать из себя сперму с утра пораньше. Простыни отмыть легче. Наверное. — Что? — Люблю тебя, — Глеб лениво повернул к нему голову, так как лежал к своему парню спиной, и молчаливо надул губы, выпрашивая поцелуй. Серафим открыл один глаз, заслышав шорох, и с лёгкой улыбкой потянулся вперёд, оставляя нежный, тягучий поцелуй на губах Глеба. — Мм… — Просыпайся, малыш, — еще хриплый ото сна голосом прошелестел Серафим, сам при этом обратно роняя голову на подушку и закрывая глаз. — Пора вставать… — Мм! — уже недовольно промычал Глеб, удобнее устраиваясь на чужой груди, — чай-кофе-поебемся-спать, — почти по слогам выговаривая каждое слово, отозвался он. — Очевидно, мы пошли с конца, — буркнул Серафим, вздыхая и силясь открыть глаза. Глеб хмыкнул у него под ухом и замер, его дыхание начало выравниваться. Серафим почти было сдался, тоже начиная медленно засыпать, как со стороны спины завибрировал мобильник. Ему пришлось оторваться от макушки Глеба, куда он уже успел удобно пристроиться, дыханием еле заметно ероша кудряшки, извернутся (Глеб лежал на одной его руке, мешая полноценно шевелиться) и выхватить телефон с тумбочки. Часы показывали половину двенадцатого дня («утра», — поправил бы Глеб), а вибрацией оказалось напоминание о блинах. Серафим нахмурился, пытаясь вспомнить, о каких блинах шла речь, когда Глеб завозился, повернул свою тушку лицом к парню, чтобы с сонной улыбкой оставить поцелуй на носу Серафима, а затем заглянуть одним глазом в экран телефона. Его лицо тоже затуманилось задумчивостью, но он, похоже, знал о блинах больше, потому как затем на его моське отразилось понимание, радость, и сон, кажется, сняло рукой. Глеб радостно заворочался, пытаясь выпутаться из рук Серафима и пут одеяла. Последний безмолвно наблюдал за этими действиями, ожидая мгновения, когда ему соизволят объяснить, что происходит. — Сим, ну Сим, ну ты чего лежишь? — возмутился Глеб, уже стоя перед кроватью в чем мать родила и Серафим запачкал. Парень с кровати заухмылялся, наблюдая за нижней частью тела Глеба, и тот, проследив за взглядом, имел честь тоже лицезреть стекающие с бедер потеки спермы. — Серафим, мать твою!!! С этим недовольным визгом он унесся в ванную, а Серафим зашелся в кашляющем смехе, стуча ладонью по постели. По законам кармы шлепнул он именно в лужицу своей спермы, что стекла с тела Глеба и теперь разбрызгалась во все стороны, пачкая сильнее и простыни, и самого Серафима. Парень скривился, скосив глаза на свой нос, куда так удачно приземлилась капля белесой жидкости. Вытерев с лица текущие капли уже вхлам испачканными простынями, он сгреб постельное белье в одну кучу и понес в ванную. Глеб шумел внутри душевой, пока Серафим запихивал грязные вещи в стиралку и с умным видом тыкал на кнопки, подбирая режим стирки. Он закончил, когда Глеб с грохотом уронил шампунь и с громогласными матами наклонился за ним, позволяя Серафиму лицезреть самое ценное, что у него было. К счастью (или к сожалению, тут как посмотреть), Глеб всегда мылся в кипятке, потому прозрачные дверцы и стенки душевой запотели, лишая Серафима возможности рассмотреть все прелести своего парня. (И чего он там не видел?) Глеб продолжил намыливать свои кудри под собственные маты, а Серафим принялся умываться под этот же аккомпанемент. — Так что за блины-то? — спросил Серафим Глеба, что замер напротив зеркала, критично осматривая свою внешку. Серафим успешно не понимал, что тот пытается найти в своем обернутом в полотенце теле. — Хлебушек, ау. — А? А. — Многословно отозвался Глеб, отрывая таки взгляд с себя любимого. — Так ты обещал мне пожарить блинов. И чтобы ты уж точно не забыл, я поставил тебе напоминание в календаре. Серафим ошалело промолчал. Когда он успел пообещать Глеба блинов? Парень усиленно зашевелил извилинами, пытаясь восстановить подробностей прошедшей недели и понять, когда он имел неосторожность ляпнуть такую глупость. Глеб, видимо, по лицу понял, что воспоминание не воспоминается, закатил глаза и напомнил уже сам, что на тот момент они оба были пьяными и неудивительно, что Серафим не помнит ничего. А Глеб, очевидно, подозревая такое стечение обстоятельств, решил установить напоминание для них обоих. Серафим тяжело вздохнул и направился на кухню, отказываясь спорить или что-то доказывать. В конце концов, что может случится страшного, если он решит пожарить любимому парню блинов? Разве что отжарит самого Глеба, но это скорее явный плюс, чем минус. С этими мыслями он разблокировал телефон, намереваясь найти лёгкий рецепт домашних блинов. Пока он занимался готовкой, Глеб в своем неуемном характере носился вокруг, пытаясь то помочь, подавая кухонную утварь, то помешать, роняя или снося собой предметы в порыве танцев под музыку. В ход пошли и Моргенштерн, и тренды тиктока, а к моменту обжарки непосредственно блинов на сковороде Глеб крутил дискографию Пошлой Молли. — Взрослые думают, что я тупица и голубой, тупица и голубой, — театрально завывает Глеб, крутясь по кухне за спиной Серафима, — тупица и голубой. Он подбегает к Серафиму, прижимаясь всем телом к парню, что сосредоточенно следит за тем, чтобы очередной блин не сгорел прямо под его носом, потому не сразу обращает внимание на прильнувшего к его уху Глеба. — Пиздец, ты воскрес, меня дёргает везде, — поет он дальше, целуя Серафима в ухо, и тот, улыбаясь краешками губ, переворачивает блин другой стороной и поворачивает голову к своему парню, продолжая строчку: — Ну, а что потом? — улыбка его растягивается дальше. — Буду твоим пёсиком, — зеркаля улыбку, отвечает Глеб, оставляя ещё один поцелуй, уже на губах Серафима, и отбегает, больше не отвлекая. Серафим ухмыляется ему вслед, в его глазах блестит хитринка, а мыслях рождается идея, но Глеб этого не видит, продолжая напевать строчки в другом углу кухни. Взмокший от стояния рядом с плитой Серафим выкладывает блины на тарелочку с каёмочкой, завернув в каждый второй дольки шоколада для Глеба. Тот сидит за столом, с счастливой улыбкой тянется рукой к ближайшему блину и получает по ладошке ладонью Серафима, что качает головой, дразнясь, и Глеб обиженно надувается. — Хорошие мальчики послушно ждут разрешения, — с абсолютно серьезным лицом вдруг выдает Серафим, на что Глеб давится чаем, который только успел отхлебнуть из чашки. — И ведут себя культурно, — на что Глеб совсем выпадает в осадок. Серафим с тем же лицом садится напротив, наконец двигая к парню ближе тарелку с блинами, и берет первый сам, откусывая кусок и запивая его чаем. Глеб с подозрением на лице наблюдает за его действиями, пытаясь понять, что это за хуйня сейчас произошла. — Сим, — зовёт он, пальцами обхватывая блиную трубочку, — все в порядке? — М? — тот невозмутимо жуёт свой блин, — да, а что? — Да так… — соскальзывает с темы Глеб, заталкивая в рот угощение, — нишешо. Серафим на это поднимает бровь, Глеб с набитым ртом пожимает плечами и прячется за чашкой с чаем. Она у него пузатая и большая, как раз, чтобы скрыть за ней мордочку. Серафим спускает на тормозах, опуская взгляд в свою чашку. Глеб переводит дыхание, но странное чувство поселяется у него в груди. Они допивают чай, с десяток завернутых блинов еще остаются на тарелке, потому Серафим перекладывает их в ёмкость и оставляет в углу стола, занимаясь мытьем посуды. Глеб весь завтрабед внимательно наблюдал за ним, но Серафим больше не делал ничего странного, занятый поеданием блинов. Парень погружается в мысли, от Серафима переходя на другие темы, и не замечает, как звук льющейся воды прекращается и наступает относительная тишина. — Так что ты там говорил про пёсика? — негромкий шепот на ухо вытаскивает Глеба из марева мыслей, но он тратит еще несколько секунд на то, чтобы переварить вопрос. — Ты че? — отзывается Глеб, пытаясь повернуть лицо к Серафиму, но ладонь на затылке мешает ему. — Какой пёсик? Это же песня просто… — Просто песня вызывает в тебе такие чувства? — акцентирует внимание на последнем слове Серафим. — Плохой мальчик. Последняя фраза становится настолько же неожиданной, насколько неожиданными являются и мурашки, резко пробежавшие по спине Глеба. Он тихо ойкает, сжимаясь, и замирает, сам не понимания своей реакции. Серафим у уха хмыкает, ладонь давит на затылок, заставляя наклониться немного вперёд, а вторая скользит по позвоночнику через футболку, опускаясь вниз. — Что такое, мой хороший? — меняет вместе с обращением и интонацию Серафим. «Плохой» прозвучало как легкая угроза, когда как «хороший» зазвучало с одобрением и игривостью. Глеб оторопел, когда в животе что-то ёкнуло, а тело послушно прогнулось под рукой на спине, вынуждая его слегка вжаться в стол. — Умница, послушный мальчик. В животе на эту похвалу отзывается сладкий тягостным ощущением, и Глеб совсем теряется, не понимая, как реагировать и что делать. Внутри зарождается странная смесь стыда и желания, но он все еще не может посмотреть на Серафима, вынужденный жаться к столу и слушать. Тот мягко гладит его поясницу через одежду, а затем тянет на себя стул, на котором сидел Глеб, вынуждая последнего встать. Парень тут же пытается выровняться, но Серафим лишь крепче давит на затылок и спину, и Глеб вновь неожиданно для себя оказывается стоящим на коленях. Он не успевает даже обдумать происходящее, когда Серафим, судя по звукам, с удобством устраивается на его стуле и кладет ладонь на макушку. Глеб на каких-то рефлексах замирает, поднимает взгляд наверх, но закономерно ничего не видит. Они замирают так на долгие секунды, а затем Серафим резко оживает. Его рука мягко проходится по волосам, путается в локонах и слегка дёргает. — Повернись, — командует он, и Глеб не находит в себе сил противостоять низкому, хриплому и однозначно доминирующему голосу. Он осторожно переставляет ноги, морщась на неприятные ощущения — пол явно не предназначен для ползания на коленях. — Хороший мальчик. Глеб чуть ли не скулит, когда на странное обращение изнутри вновь поднимается горячая волна. Он жмурится, прикусывая губу, и не решается смотреть на Серафима, что продолжает мягко гладит его по голове, и неожиданно (в который раз) это ощущение заземляет и успокаивает. Глеб всхлипывает, но медленно открывает глаза: сначала один, останавливая взгляд на груди парня, а потом второй, неспешно поднимаясь выше. Серафим смотрит одобрительно и обеспокоено одновременно, что Глеб успокаивается ещё сильнее и осторожно качает головой, выпрашивая ещё ласк, ведь рука в волосах остановилась, когда Глеб открыл глаза. Тот мягко улыбается, наклоняя голову и начиная гладить вновь, но беспокойство еще светится в серо-голубых глазах. Глеб почему-то молчит, будто лишился голоса, и чтобы успокоить Серафима, тычется ему носом в ладонь. — Что такое? — тут же спрашивает Серафим, на что Глеб хмурит брови, задумывается, а затем делает шажочек вперед, расталкивая колени парня в стороны. Серафим внимательно следит за его действиями, послушно раздвигая бедра шире, и вскоре Глеб получает возможность уткнуться носом в живот парня. — М? Глеб?.. Глеб хмурится, потому что Серафим все ещё звучит настороженно. Он поднимает голову, ловя взгляд снизу-вверх, потом качает головой и вздыхает. Глеб находит серафимову ладонь, что лежит на бедре парня, и тычется в нее носом, пытаясь поднять. Серафим смотрит на него с вопросом в глазах, но поднимает ладонь и кладет ее на голову Глеба. Тот радостно улыбается и вновь прячет лицо в футболке Серафима на животе, пока последний нежно перебирает его кудри. Они не понимают, сколько прошло времени, но в какой-то момент Серафим отряхивается, качая головой, и опускает взгляд на Глеба, что все еще вжимается в него лицом и молчит. Он мягко дёргает его за волосы, на что Глеб сопит что-то недовольное, и вновь замирает. Серафим замирает следом, замирает и его рука в волосах. Глеб что, уснул? — Глеб? Глеб, родной, просыпайся, — зовёт настойчиво, мягко тряся парня за плечо, — пора вставать, Глеб, малыш. Давай, хороший мой, просыпайся. Видимо последнее обращение доходит до слуха Глеба лучше всех остальных, даже имени, потому что он вздрагивает и поднимает голову, промаргиваясь. — Ну, ты как? — осторожно спрашивает Серафим. Глеб молча кивает, а затем морщится, опуская взгляд на свои колени. Тут он вновь вздрагивает, видимо, вспомнив, почему он вообще стоит на коленях, издает странный звук и, встав на ноги, со скоростью гепарда уносится из кухни. — Пиздец? Глеб, подожди! Находит его Серафим в спальне, где он лежит, скрутившись в баранку вокруг серого кота-батона. Глеб что-то заглушено завывает в плюшевую игрушку, слегка раскачиваясь на постели, и Серафим не решается его звать, мягко присаживаясь на краю кровати. Глеб просевшую постель явно ощущает, замирая и затихая, а затем сжимается сильнее, пытаясь спрятаться в игрушке. Почти успешно, пожалуй. — Глеб, я… — отмирает Серафим, — ты прости, если я… лишнего чего-то, я же не знал. Я не хотел… Ты как, эй, малыш? Глеб шевелится, что-то хныча себе в игрушку, а потом вздыхает, отрывается едва от кота, бросает короткий взгляд на Серафима и вновь прячется в игрушке. Серафим неловко мнется, а затем залезает на кровать поглубже, мягко кладет руку на бедро Глеба и начинает незамысловато поглаживать, пытаясь успокоить. А Глеб жуёт ухо кота, что подвернулось ему под зубки, вздыхает, понимая, что вылезать и рассказывать все равно придется, но продолжает оттягивать этот момент, к тому же Серафим так ласково ведет по бедру, что хочется только замурчать по-кошачьи и уснуть вновь, подальше от этой страшной жизни. Но бежать от проблем вечно не выйдет, потому он вздыхает вновь, уже как человек, смирившийся с ситуацией, осторожно отодвигает от себя морду кота и кусает губы, не зная, как начать. Взгляд на Серафима он не поднимает — знает, что умрет от стыда, или, чего хуже, разрыдается. — Ты не… не извиняйся, — говорит он негромко, — ты тут не причем, ничего такого, просто я… — жмурится, собираясь с силами, — давно так… не играл, думал, что уже забыл и больше не, а тут ты… и я как раньше… привычно… блять. — Играл? — осторожно вопрошает Серафим, продолжая гладить Глебу бедро. — Ну да… мы так называли… это, — скомкано отзывается, вздыхая, и вновь замолкает. Серафим размышляет, спрашивать ли ему дальше, и медленно осматривает лицо Глеба. Тот выглядит заплаканным, хотя явно не плакал, но умирать вроде не собирается, да и признаков истерики вроде как нет. Звучит это все так, будто Глеб не хочет вспоминать прошлое, но почему-то продолжает это делать. — Ты… не надо, можешь не говорить, если не очень, — наконец решает Серафим, улыбаясь слабо, — я не буду так больше, обещаю, и все, ты только… Договорить Серафим не успевает, потому что Глеб всхлипывает, готовый всё-таки разревется. Серафим тут же дергается, заползая еще выше, ближе к Глебу, и, сам того не осознавая, запускает ладонь в кудряшки парня, как совсем недавно на кухне. Глеб тут же перестает всхлипывать, обмякая в объятиях с игрушкой, и Серафим начинает активнее, но нежнее поглаживать. Они лежат так какое-то время, пока Серафим, задумавшись, не перестает гладить. Глеб тут же отряхивается, будто скидывая наваждение, и садится на кровать, обнимая своего игрушечного кота. Серафим стремится извиниться и вернуть руку на место, но Глеб качает головой, говоря «не надо», и начинает рассказ. — Хэй, Барк! Иди ко мне, малыш, у меня твоя игрушка, — дразнится молодой парень, махая игрушечной косточкой в десятке метров от пушистого корги, что активно влияет хвостом, а затем срывается с места, заслышав своего хозяина, — вот так, хороший мой, беги ко мне. Пёс добегает до хозяина и прыгает на него, пытаясь выхватить игрушку, на что парень громко смеётся, а затем бросает косточку в сторону. Барк ожидаемо несется за ней, хватает в зубы и бежит обратно, виляя хвостом. Глеб наблюдает за этой картиной с улыбкой, сидя на скамейке рядом с зелёной зоной парка, на которой играют люди со своими питомцами. Активный Барк бегает туда-сюда, послушно принося хозяину игрушку, а затем вдруг выхватывает ее из рук парня и бежит в сторону. Роли меняются, и вот уже хозяин носится за своей собакой, что маленьким ядерным реактором наворачивает круги по полю. — Барк! Вернись сейчас же, — вопит парень, однако в его голосе совсем не слышно злости или раздражения, только сдерживаемый смех и наигранная угроза, — пушистая булка, ты доиграешься и будешь заласкан до смерти!!! Глеб сам едва сдерживает смех, наблюдая за тем, как собака явно издевается над хозяином, пробегая мимо него и не даваясь в руки. В какой-то момент Барк слегка выбегает с зелёный зоны и запрыгивает на колени Глеба, случайно роняя игрушку с зубов. Ошалевший Глеб ловит косточку, сжимая ее в руке, а Барк с радостным визгом начинает вылизать ее, не пытаясь забрать обратно. Пушистый хвост бьёт Глеба по лицу, и парень начинает смеяться, одновременно с этим отплевываясь и дёргая рукой, что мешает собаке лизать игрушку дальше. В этот момент к ним подбегает хозяин собаки, тут же рассыпаясь в извинениях и попытках забрать Барка с колен Глеба. Тот отказывается слезать, продолжая следить за игрушкой в руках парня, и хлещет хвостом по лицу уже своего хозяина. — Ах ты непослушная баранка! — затевает привычную околесицу парень, увидев, что незнакомец не собирается ругаться с ним из-за собаки, — значит не хочешь со мной, да? Вот так вот, кормишь, заботишься, играешь, а тебя раз и заменяют на другого красивого хозяина! Значит не нравлюсь тебе больше, да? Ну и оставайся. Барк в ответ радостно тявкает, будто соглашаясь с таким стечением обстоятельств, а хозяин собаки усаживается рядом с Глебом, счастливо улыбаясь. — Меня Юрой звать, а ты? — представляется он, переводя свое внимание с собаки на Глеба. — Глеб, — отзывается тот, позволяя Барку выхватить из рук косточку. Собака начинает ее грызть, порыкивая, а Глеб опускает ладонь на спинку, начиная поглаживать, — Это Барк, верно? Юра кивает, пальцами ловя шелудивый хвост, на что Барк вновь роняет игрушку и начинает дергать хвостом в плену, тявкая. Глеб смеётся, возвращая ему косточку, а Юра отстает от его хвоста. — Любишь собак? — спрашивает он, кажется, совсем не стесняясь происходящего. — Только таких хороших и весёлых, как Барк, — с важным видом отвечает Глеб. — О, ну тогда мы точно подружимся, правда, Барк? — смеётся Юра, а собака поднимает голову и начинает облизывать Глебу лицо. — Фу! Барк! — С того дня мы начали гулять и выгуливать Барка вместе, — робко улыбается Глеб, продолжая рассказ, — потом он пригласил в кафе, кино, бассейн, затем — к себе домой. Мы переспали на второй месяц прогулок? — полувопросительно говорит Глеб, сам неуверенный в точном времени, — и он предложил встречаться, а я согласился. И все было хорошо. — Слушай, Глеб, — обратился Юра к своему парню, что сидел с ногами в кресле, попивая молочный коктейль, и залипал в тикток. — Я хотел поговорить… — М? Да, Юр? — Глеб оторвался от экрана, а затем и вовсе отложил телефон, увидев серьезное выражение лица Юры, — что-то случилось? — Не совсем, — как-то замялся Юра, а затем одной тирадой выдал все то, что хотел сказать. Глеб к концу рассказа был настолько ошарашен, что не мог вымолвить и слова. А Юра выглядел как тот, кто собственноручно себя убьет, если Глеб ему об этом скажет. — Я… — растерянно охнул Глеб, как Юра тут же расстроено опустил голову, видимо по-своему интерпретировав его реакцию, — нет-нет, родной, ты не понял, я готов… обсудить это с тобой. — Правда? О, Глеб, ты не должен, если не хочешь, то есть, конечно, ты не хочешь, мне не стоило заводить этот разговор, я понимаю, и в наших отношениях ничего не поменяется, все в порядке, — зачастил Юра, невесело смеясь. Глеб же на это закатил глаза, встал с места, чтобы толкнуть на кресло парня, и с удобством уселся на его колени. — Давай поговорим, — повторил Глеб, и Юра, мягко обхватив его бедра, согласно кивнул. — Мы обсудили все, хотя говорил, в основном, он, — погрузившийся в воспоминания Глеб отрешенно смотрел перед собой, — потому что у него уже был такой опыт, а у меня, естественно, — хмыкает, — нет. Юра называл это игрой и обещал, что позаботиться обо всем, если я буду согласен. Я сомневался, но он выглядел так… нет, он не давил на жалость, — вскинулся Глеб, — наоборот, вечно напоминал, что я могу не соглашаться, если мне хоть немного не нравится, но я чувствовал, как для него это важно, и то, что он доверил такое мне — особенно трогало, и я решил попробовать… — Ты не был в такой роли, поэтому я буду направлять, а ты говори, если что-то пойдет не так, хорошо? — в третий раз спросил Юра. Глеб хотел бы закатить глаза, но странное волнение вместе с не менее странным предвкушением сжались на дне живота, вызывая непонятные эмоции, поэтому ещё одно напоминание о том, что вести будет Юра — было очень кстати. Глеб кивнул, а затем осторожно спустился с кровати на пол, ставя колени на мягкий ковер. Юра рассказывал, что они вместе с прошлым партнёром выбрали его специально для таких игр. То, что кто-то уже был на его месте и именно с Юрой, тоже немного успокаивало Глеба. Он присел задницей на свои пятки, поднимая неуверенный взгляд на Юру, что сидел на кровати перед ним и внимательно смотрел. — Готов? — Глеб кивает, а Юра растягивается в улыбке — той самой, с которой он обычно обращается к Барку. Ласковая, понимающая, но одновременно с этим показывающая, кто здесь хозяин, а кто питомец. Сам Барк в это время находился на груминге, потому никто не мог помешать им. Глеб подумал о том, что хочет спросить Юру, а куда они раньше девали собаку, но игра уже началась, а Юра мягко позвал его. — Умница, мой хороший, — ласково сказал Юра, смотря на Глеба, — самый умный мальчик, правда? Конечно, правда, самый умный и самый лучший. Такой красивый, мой любимый, да? Глеб непроизвольно кивнул, тут же смутившись своей реакции, а затем весь покрылся краской от осознания своей позиции. Почему-то язык прилип к небу, лишая его возможности говорить, и это ещё сильнее смутило его. Стыд вдруг заворочался где-то в душе, он неловко сжал руки на своих штанах, опуская взгляд, и Юра тут же обратил внимание на изменение состояния. Глеб уже собирался расстроится, что провалился в первые же секунды, но Юра вовсе не стал останавливать игру, а лишь сильнее запричитал — всегда, как это было с Барком. — Ну что такое? Что такое, мой хороший? Тебе плохо? — участливо поинтересовался он, а затем мягко улыбнулся, подзывая к себе рукой. — Иди ко мне, солнышко, давай, я тебя обниму и поглажу, да? Ты же хочешь, чтобы я тебя погладил, правда? — в его улыбке скользнула хитринка, — я знаю, все хорошие мальчики любят, чтобы их гладили. А ты же хороший мальчик, да? Ну хороший же? Глеб почувствовал, что немного не достает до «хорошего мальчика», а ему явно хотелось таковым быть и не расстраивать Юру, поэтому он неловко сделал несколько шажков вперед, отмечая то, что мягкий ковер защищал его от соприкосновения с полом. Глеб поднял голову с ковра, когда рядом оказались колени Юры, и тот с радостным кличем запустил руку в его волосы, начиная гладить мягкие кудряшки. Глеб от неожиданности замер, подняв взгляд наверх, а затем почувствовал, как рука с макушки скользнула к уху, почесывая за ним, как настоящую собачку. В первую секунду такое сравнение вызвало укол отвращения, но Юра чуть сменил положение руки, и Глеб расплылся от удовольствия. — Ну вот, я же говорил! Хороший мальчик, самый лучший, послушный, такой ласковый и мой, правда? — безостановочно сыпал похвалой и риторическими вопросами Юра, не давая Глебу и секунды на соображать мозгом. — Больше не грустишь, красавец мой, м? Булочка ты моя, — захихикал Юра, когда Глеб с довольной миной уронил голову на его ладонь и прикрыл глаза. Глеб тут же нахмурился, поднимая голову, и недовольно притопнул, складывая руки на груди. Почему-то он не решался использовать голос, и это ощущение теплилось внутри на уровне каких-то инстинктов, хотя с Юрой они не ставили никаких ограничений, тем более на первый, пробный раз. Но говорить словами казалось неправильным, и Глеб не находил в себе достаточное количество осознанности, чтобы задуматься над этими странностями. Часть мозга как-будто отключилась совсем, сводя все базовые навыки до нуля, и он топнул еще раз, выражая свое негодование, и нахмурился ещё сильнее, когда Юра не сразу понял, что пошло не так. — Что такое, хороший мой? Погладить тебя ещё? Давай, поглажу, — он потянулся было рукой, но Глеб отклонил голову и надул губы, как ребенок, — нет? А что тогда не так? Глеб отказывался говорить, Юра понял это почти сразу, и его до глубины души потрясла эта готовность Глеба к экспериментам. Он не ожидал, что тот так быстро вольется в роль, но кажется получилось даже лучше, чем они оба ожидали. И раз Глеб ограничил себя в разговорах сам, Юре пришлось допытываться другими способами. — Ну родной, хороший мой, что случилось? Ты расстроен чем-то? — спросил он, наблюдая за лицом Глеба. Тот качнул головой, а затем задумчиво замер. Юра терпеливо ждал, и Глеб наконец-то что-то придумал. Он посмотрел на ладонь Юры, тот проследил за взглядом и поднял ее. — Всё-таки почесать? Глеб сморщил нос, но кивнул, и Юра осторожно погладил его затылок, слегка притягивая к себе. Рука медленно двигалась от затылка к уху, и Глеб с нетерпением ждал, когда он… о, да. Юра вновь стал наглаживать место за ухом, заставляя его расплываться. Глеб положил голову ему на руку, едва не урча от удовольствия, и Юра снова назвал его булкой. Глеб в эту же секунду поднял голову и нахмурился, топая, и Юру всё-таки осенило. — Тебе не нравится, когда я зову тебя своей булочкой? — со странным восхищением в голосе спросил Юра. На лице его отразилась абсолютно счастливая улыбка, и Глеб почувствовал, как сердце пропустило удар, а хмурое выражение лица дрогнуло, уступая место неловкой ухмылке. — Ну мой ты хороший, такой прелестный мальчик. А как мне тебя звать, м, солнышко? Тебе же нужно какое-то имя, послушные мальчики всегда носят свою кличку и отзываются на нее, а ты хороший питомец, да? Такой концентрат стыдных, уничтожающих мозг слов сказался на Глебе таким сладко-разрушающим эффектом, что он уже был готов и на булочку, лишь бы это не прекращалось. Юра, очевидно, заметил, что Глеб поплыл совсем, потому что заговорил еще мягче, чем было до. — Тебе нравится, когда я зову тебя своим питомцем, правда, хороший мой? — Глеб беззвучно качнул головой, совсем не соображая. Теплая вата окружила его со всех сторон, пеленая в одеялко, и вылезать из этого совсем не хотелось. — Глебушек, мой ты чувствительный мальчик, так хорошо-хорошо, когда чешу здесь? — Юра вновь стал поглаживать за ушком, не переставая при этом нежно болтать, и Глеб прикрыл глаза от удовольствия, чувствуя, как во всех возможных смыслах растекается в лужу. Связь с реальным миром кажется обрывалась, но тут рука Юры пропала с головы, чтобы в две ладони оказаться на ушах, заглушая окружающие звуки, и Глеб уплыл. — Я тогда очнулся спустя полчаса, — повествовал Глеб, — Юра сказал, что ещё никто при нем не впадал в такой глубокий спейс, не реагируя на окружающую среду, от такого слабого, по его мнению, воздействия. Он ещё много рассказывал про спейс, дроп и другие штучки, и с того дня мы стали часто… играть. — Глеб немного замялся, — сначала были такие же незамысловатые вещи, пока я не привык, потом уже было больше команд, кличка, поводок с ошейником, игрушки… а потом мы внесли игру в постель, и я совсем начал уплывать, — усмехнулся Глеб, вспоминая, как терялся, выпадая в спейс. Серафим молча переваривал рассказ, от шока перестав даже гладить Глеба, что делал безостановочно почти все время. Он не думал, что своими проверочными действиями приведет их обоих к этому. Но Глеб, кажется, больше не выглядел расстроенным и не плакал, продолжая с почти спокойным лицом говорить. — А потом мы расстались, и игры, естественным, оборвались. Хотя мы пытались, — с грустным вздохом добавил он, — мы понимали, что это наша общая потребность и хотели помочь друг другу, но уже не получалось. После последней попытки мы даже перестали общаться, надеюсь сейчас с ним все в порядке… и с Барком тоже. Серафим все также молча придвинулся к нему, подставляя плечо, и Глеб благодарно прижался к нему, опираясь и крепче обнимая плюшевого кота. — А я… мне пришлось потратить время и свои нервы, чтобы заглушить в себе потребности, рождённые в играх с Юрой, — вздохнул Глеб, будто вспоминая похороненного родственника, — и я уже совсем о них забыл, а потом появился ты, и прошлая жизнь стерлась из памяти, хоть и не была кошмаром. А сегодня… — Прости, — не менее печально вздохнул Серафим, — не думал, что это выльется в такое. — Глеб кивнул, принимая и соглашаясь. — А затеял я тоже случайно. Мы как-то с Андреем в клубе выпивали и обсуждали всякие кинковые штуки. И он мне на полном серьезе втирал, что кто-то, мол, играет в домашних животных, — Серафим усмехнулся, — я не поверил, но погуглил дома и охренел. А потом заинтересовался и не заметил, как прошерстил хуеву тучу этих сайтов. Глеб вскинулся с его плеча, оборачиваясь и впервые за весь рассказ смотря глаза-в-глаза, правда взгляд теперь уводил Серафим, будто стыдясь. — А ты с этой песней вдруг напомнил мне о том, что я там прочел, а ты ещё смотрел так, — замолчал Серафим, подбирая слова, — так, будто пытался мне намекнуть, или… в общем, мне наверное показалось, но идея уже родилась и я решил попробовать. А когда ты внезапно подался, я совсем осмелел и… и вот. Ты правда уснул, стоя на коленях? — Правда, — робко отозвался Глеб, — мы с Юрой после многих игр разобрались немного в моих реакциях, и суть в том, что… я настолько расслабляюсь, что теряю связь с реальностью в спейсе или просто засыпаю от чувства полной безопасности, как-то так, — хмыкнул под конец парень, усаживаясь на жопу ровно. — Ну пиздец. — Согласен, — кивнул Серафим, рассматривая смятые под ними простыни, — слушай, Глеб… — Только не говори мне, что хочешь попробовать пет-плей со мной, — хмыкнул Глеб, на что Серафим промолчал, — нет, стой, ты что, серьезно? Но… — Ты против? — сходу спросил самое главное Серафим, и молчать пришлось уже Глебу. — Молчание знак согласия. — Но… у нас даже нет атрибутов, и ковра, и… — зачастил Глеб, нервничая, на что его толкнули на постель, отбирая игрушку, и вжали в простыни. — Не сбежишь, малыш, а все необходимое можно купить. Что скажешь? — в глазах Серафима горела и решимость, и какое-то странное, почти голодное желание, и Глеб не сдержался под напором, мягко простонав от прошившего все тело разряда. — Блять, ладно, хорошо, давай, — протараторил он, забывая про стыд и все остальное, а затем прогнулся в пояснице, потираясь об пах Серафима, — а сейчас просто возьми меня, блять, я со всех этих разговоров почти мокрый, — недовольно пробурчал он, на что Серафим засмеялся. — Какая же ты сука, Глеб.