буду твоим песиком

Глеб замер напротив полок с ошейниками, рассматривая предоставленный ассортимент. Девушка-консультант тихонько стояла за его плечом, готовая, собственно, проконсультировать его при необходимости. Серафим, изначально вообще отказавшийся заходить в секс-шоп (хотя идея была его, напомнил Глеб), теперь стоял с корзиной за другим плечом Глеба с лицом, выражающим скорбь. — Вот этот. Есть в черных цветах? — осведомился он, тыча пальцем в розовый ошейник на стене. Девушка кивнула и пообещала принести со склада. Глеб принял к сведению и направился к следующему отделу. Серафим поплелся следом. Пока консультант отошла от них, он подошёл ближе к своему парню и зашептал ему на ухо. — Бля, я, конечно, читал, что этих игрушек дохуя разных, но чтоб настолько… — Глеб ухмыльнулся на это, рассматривая ряды вибраторов, — стоп, а они нам зачем? — Тебе, может, и незачем, — буркнул Глеб, а затем все же пояснил, — игрушки в целом интересная вещь, и раз уж мы здесь, стоит закупиться заранее. Слушай, — внезапно хитрюще заухмылялся он, — а ты не хочешь себе саунд? Ну, уретральный плаг? — Это тот, что в хуй вставляется? — нахмурился Серафим, а Глеб кивнул, — иди нахуй, малыш, вставляю я, а не мне. — Какие мы важные, как хуи бумажные, — зафыркал Глеб, — обоссышь — развалятся. — Я запомню, что тебе нравится золотой дождь. — Фу, Серафим, блять! Домой они завалились с пакетами в руках, а Глеб ещё умудрялся жевать картошку по-деревенски прямо на ходу. Он что-то пробурчал с забитым ртом, занося покупки в спальню, и утопал в душ, оставив Серафима одного разбираться с беспорядком. Тот вздохнул, но покорно направился к кровати. Спокойно помыться Глебу не дали, так как Серафим, постепенно распаковывая хуеву тучу игрушек и других атрибутов, притащил в ванную все то, что нужно было помыть перед использованием. И стоял, как хуй важный, намыливая их под акапелла Глеба. Он же зачитал Глебу инструкции к тем или иным атрибутам, хотя Глеб кивал с умным видом, поясняя, что уже пользовался тем или иным. Серафим с его похождений внезапно охуевал. Как многое оказывается он не знал о собственном парне. На вопрос, откуда такой разнообразный опыт, Глеб пояснил, что часть экспериментов провел с Юрой, а часть ему удалось испытать, когда он немного баловался легкой Темой с партнером до Юры. Серафим охуевал дальше, протирая игрушки и унося их в спальню. Настала очередь Глеба в них рыться, когда в освободившуюся душевую заполз Серафим. Глеб проверил батарейки там, где они были, потыкал кнопочки, а затем убрал то, что им ну точно не понадобится сегодня, на выдвижную полку кровати. Казалось бы, не впервой, но лёгкий мандраж дошел и до пальцев рук, а сердце забилось чуть чаще, когда Серафим вышел из ванной и в одном полотенце приполз в спальню. Переодевшись в шорты, он уселся рядом с Глебом. Позавчера, уже потрахавшись, они обсуждали важные детали того, что собирались устроить, но этого было мало, и обсуждение продолжилось на следующий день, до похода в секс-шоп. Чтобы, значится, шарящий за теорию Серафим выслушал советы когда-то практиковавшегося Глеба. Плюсом к этому, Глеб освежил свою память, да рассказал Серафиму про свои индивидуальные реакции на некоторые случаи (индивидуальные желания они обсудили до этого, составив некоторые табу и гринфлаги). В мыслях он поблагодарил Юру за то, что сейчас имел какой-то опыт и мог на примерах пояснять Серафиму то или иное. Он помнил, каково было бы неопытным ни в Теме, ни в чем-либо другом, потому старался по максимум помочь в этом своему парню. В конце концов, именно ему предстояло довериться Глебу, что так просто мог провалиться в спейс. Пока они базово повторяли общие правила, на постели остались лежать лишь ошейник, поводок к нему, пробка средних размеров с пушистым хвостом, бутылек смазки и декоративные ушки. Последние выбрал Серафим, сказав, что Глебу они точно-точно пойдут. С них он, в общем-то, и начал. Серафим помог ему налепить пушистые ушки на свои кудряшки, затем защелкнул на шее ошейник, отложив пока поводок в сторону, и кинул туда же пробку со смазкой за ненадобностью в начале. — Начнем? — спросил он с напряжением в голосе, на что Глеб вздохнул. Нервозность дома переносилась и на него. — Мы не будем делать ничего серьезного, ты ничего не испортишь, — в который раз повторил он, — верь в свои силы и наблюдай за мной, чтобы понять. Ты справишься, — с нежной улыбкой добавил Глеб, опускаясь коленями на мягкий коврик у кровати. Чувство дежавю накрыло его с немалой силой, и воспоминания о Юре слегка царапнули по сердцу. Впрочем, Глеб тут же отогнал их, концентрируясь на Серафиме, что сидел перед ним с ровной спиной и дышал, кажется, квадратиком. Глеб рефлекторно подстроился, решив успокоить колотящееся сердце. Немного помогло. Серафим, увидев его кивок, глубоко вздохнул. — Смотри на меня, малыш, — сходу в гору сиганул он, начав игру с приказов. Глеб замурашился с одного лишь намека на доминантность в голосе, поднимая взгляд с пола и замирая, как кролик перед хищником. — Хороший мальчик, умница. Похвала прозвучала неидеально, потому что Серафим, очевидно, еще не привык к своей роли и не научился оперировать всеми своими возможностями, но Глеб ценил его старания, потому не обратил внимания, тихо качнув головой на теплые слова. Внутри уже завязывался узел возбуждения — быстрее, чем в тот день, потому что сейчас Глеб был готов, предвкушал еще до начала и, чего лукавить, ждал и очень хотел этого. Всего. С Серафимом. — Иди ко мне, Хлебушек, — вновь скомандовал Серафим, и в этот раз приказ прозвучал твёрже, а плечи парня расслабились. — Будь умницей, собачки ходят на четырех лапах. Теперь понятно, почему Серафим посадил его так далеко от постели — хотел заставить ползать, как собачку. Глеб всхлипнул, ощущая, как по внутренностям режет возбуждающая грязь со стыдом, неловкостью и желанием, но послушно опустился на руки-лапки и медленно прошествовал к Серафиму, с горящими щеками размышляя о том, как бы он выглядел с пушистым хвостом между ног сейчас. С Юрой они не успели воспользоваться такой возможностью, но теперь она вновь появилась. Глеб тряхнул головой, отгоняя образ бывшего из мыслей, и остановился, коснувшись головой колена Серафима. Он попытался сесть на колени обратно, но чужая тяжелая ладонь опустилась на затылок, заставляя замереть в таком виде. От лёгкого унижения и той силы, что демонстрировал перед ним Серафим, в ногах рождалась дрожь, а член начинал каменеть. Глеб позволил себе короткий хнык, за что его слегка дернули за волосы, приподнимая голову. Он покорно поднялся за рукой, ловя взгляд Серафима, и едва не застонал вслух от той темноты, что плескалась в глубине серо-голубых глаз. Серафим его хотел, и хотел с такой жадностью, что ноги уже нешуточно начинали подкашиваться, хотя они едва успели начать. Рука скользнула с головы ниже, почесала затылок и замерла на шее, как бы демонстрируя власть, а Глеб напрягся, удерживая голову в этом положении. — Хороший мальчик, — одобрительно отозвался Серафим, наблюдая за ним, — такой послушный перед хозяином, правда? — Глеб протяжно заскулил, не сдержавшись, и затрясся всем телом от жара, что опалил внутренности и мозг. Серафим использовал все грязные, подлые и уничтожающие приемы, что Глеб, кажется, готов был кончить без прикосновений. Он не ожидал такой прыти от парня, но не собирался жаловаться, когда было так до одури хорошо. Глеб качнул головой, как бы подтверждая слова Серафима, и тот хмыкнул таким тоном, что Глеб едва не свалился с ног. Возбуждение уже жгло ему и мозг, и глаза, и член, а Серафим не успел ничего сделать, только говорил. Глеб не был уверен, что выживет сегодня. И потом тоже, если Серафим планировал продолжать в том же духе. Наконец, рука с шеи пропала, и Глебу позволили сесть на место. Серафим почесал ему пальцами за ушком, поощряя за послушание, и парень расплылся в довольной улыбке. Серафим потянул его на себя за ошейник, слегка лишая кислород, и собрался было поцеловать, когда Глеб хныкнул, слегка отклоняя голову и открывая рот от нехватки кислорода. Серафим замер, а затем вернул его на место, внимательно разглядывая лицо. — Что случилось, малыш? Что-то не так? — Глеб замычал, а затем облизнулся. Серафим наклонил голову с вопросом на лице, и Глеб повторил действие, а затем опустил взгляд на губы парня. — О, Хлебушек, дорогой, конечно, ты можешь облизываться. Глеб довольно закачал головой, за неимением активно крутящегося хвоста, и сам потянулся за поцелуем. Серафим похлопал ладонью по своим бедрам, приглашая его с негромким «сюда», и Глеб чутка подпрыгнул, приземляясь руками-лапами на эти места. Серафим погладил его по щеке, а затем потянул ближе, втягивая в поцелуй. Глеб замер, а затем лизнул его в губы, изображая собачку, но через секунду ответил на поцелуй по-настоящему, раз ему разрешили делать это любым способом. Ещё до начала они, конечно же, обсудили рамки допустимого. Глеб словами Юры пояснил Серафиму, что уровень погружения и реальности происходящего полностью зависит от них — настолько глубоко они хотят вжиться в роли. Глеб уточнил то, что ему бы не хотелось бегать за игрушкой и есть с миски, а Серафим заявил, что не зоофил, так что слишком походить на животное Глебу не стоило, с чем он и сам был солидарен. Но поцелуи были позволены обоих видов: по-человечески и по-собачьи, то есть облизывание и укусы вместо поцелуев. На каждую игру могли быть свои ограничения, которые, как дом, мог ввести Серафима, потому Глеб перед поцелуем своим способом уточнил, что ему разрешено на этот раз. Они могли бы обговорить заранее, но это было не так интересно (жесткие табу, естественно, оговаривались заранее в любом случае), из-за этого они решили оставить такую возможность спросить или даже выпросить определенные вещи Глебу, а Серафиму возможность запретить что-то прямо в процессе. Глеб нацеловался в волю, а затем, подражая собачьей игривости (а может действительно чувствуя такие порывы), стал облизываться, мешая Серафиму. Тот терпел, а затем заворчал, отрывая парня от своего лица. Глеб потянулся обратно с радостными звуками, намереваясь облизать ему все лицо, поэтому Серафим толкнул его в опорные руки, вынуждая опуститься на пол. Спокойствия Глеб не нашел и там, начиная головой толкаться в ноги Серафима, что-то бурчать под нос и заскакивать обратно на колени, получая за это в нос. Глеб вжился в роль, как влитой, играясь и дразнясь, пока ему этого не запрещали, а Серафим поучаствовал внутри благодарность за то, что таким способом Глеб снизил градус напряжения и ответственности, что повисли на его плечах. Дурачась, Глеб невзначай втянул в это и Серафима, и тот не заметил, как совсем привычно стал сыпать его похвалой и угрозами, щекотать, гладить и шлёпать по носу, при этом со всем вниманием относясь к каждому движению Глеба, чтобы тот не поранился и не ударился. В очередной раз он не уследил за прыжком Глеба, и тот, довольно издавая смешные звуки, повалил его на кровать, потоптавшись лапами по груди и бедрам. Серафим зашипел, а Глеб как ни в чем не бывало стал его облизывать. Так продолжалось, пока Серафим не толкнул его в бок, роняя и нависая сверху сам. Руки-лапки Глеба оказались прижатыми к простыням, а сам он округлил глаза и заскулил под Серафимом, когда как по телу прошлась крупная дрожь от физического подавления, а в животе сладко потянуло. В карих глазах сверкали желание и покорность, озорство слегка отошло на задний план, особенно когда обе руки оказались сжаты одной ладонью, а вторая надавила на колом стоящий член сквозь белье. — Каким сразу послушным ты стал, стоило лишь прижать тебя на месте, — хитро улыбнулся Серафим, жадным взглядом рассматривая фигурку Глеба под собой. Тот хныкнул, слегка извиваясь под крепкой хваткой, но Серафим заставил его замереть и прогнуться в пояснице, когда сжал пальцами член сквозь ткань, на которой уже выступало влажное пятно предэякулята. — Какой бесстыдный питомец, посмотри на себя, уже испачкался. Голос Серафима звучал с лёгким осуждением, будто он отчитывал Глеба, но при этом в низких нотках звучала игривость и одобрение. Рука вновь сжала член до тихого скулежа парня, а затем он замер и поднял взгляд на Глеба, что тихо простонал, мутным взглядом смотря в ответ. — Будь умницей, Хлебушек, подними свою жопку с кровати, давай, хороший мой. Серафим говорил ласково, но вместе с тем так, что у Глеба не возникало даже мысли ослушаться. Он отнял поясницу с постели, позволяя Серафиму стянуть с себя трусы, и неловко опустился обратно, сжимая бедра между собой, как в первый раз. Стыд продолжал клубиться внутри, отдавая малиной в щеки и шею Глеба, но Серафим умело играл на этом, не позволяя жару возбуждения перейти в отвращение. Серафим провел руками по бедрам Глеба, успокаивая мягкими похлопываниями, и раздвинул их в стороны, умещаясь между ними с удобством. Глеб наклонил голову, наблюдая за его действиями, и крепко обхативший его шею ошейник привлек внимания Серафима. Он отвлекся, притянув к себе поводок, и с улыбкой перевел взгляд на парня. — Не дергайся, малыш, мне нужно, чтобы ты был послушным и связанным питомцем. Мы ведь не хотим, чтобы ты потерялся, да? — ласково увещевает Серафим, протягивая руку к Глебу, и защелкивает застежку поводка на ошейнике, — умница, хороший мальчик. Глеб на это отзывается тонким скулежом, прикрывая глаза и отворачивая лицо, сильнее прежнего покрывшееся малиной. Серафим усмехается над его ухом, оставляя поцелуй на лбу так, будто под ним сейчас не лежит голый, связанный и возбужденный парень. Глеб явно хочет возмутиться, но хватает его только на слабый толчок коленом в бедро Серафима, на что его тут же шлепают по этой ноге с хмурым «тш». — Не буянь, Хлебушек, — с легким предостережением бросает Серафим, вновь усаживаясь между его разведенных ног. Парень дергает на себя поводок, заставляя Глеба прогнуться и открыть рот в попытке вдохнуть. Ощущение давления на шею пронзает током низ живота, и Глеб хнычет бесшумно, выгибаясь так, чтобы давило меньше, но Серафим не позволяет, лишь сильнее натягивая поводок. Его рука опускается на эрегированный член питомца, поглаживая и сжимая около головки. Натяжение спадает, и Глеб шумно вдыхает, обмякая по постели. Серафим нежным и угрожающим одновременно взглядом скользит по его лицу, улыбаясь, и парень вновь прячется. Пальцы собирают влагу с уретры, а затем соскальзывают вниз, подушечками надавливая на сжатый вход. Глеб хнычет от ощущения влажности, поджимаясь сильнее. Колечко мышц сужается до точки, но Серафим спокойно давит на края, заставляя их расходится и неловко пропускать фалангу внутрь. Он толкает бедро Глеба, чтобы со всем вниманием понаблюдать за тем, как его палец проскальзывает в бледную звездочку мышц. Парень над ним громко скулит, вздрагивая от почти осязаемого взгляда на себе и сжимая палец внутри. Серафим оставляет поощрительный поцелуй на его бедре, а затем добавляет смазки и толкается внутрь вторым. — Ну-ну, питомец, не сжимайся так сильно, будь послушным, — как ни в чем ни бывало просит-приказывает Серафим, пропуская пальцы глубже, — или ты такой узкий, потому что хозяин давно не заботился о тебе, м, хороший мой? Глеб отказывается отвечать, хотя у него нет ни возможности, ни желания, но Серафима это явно не устраивает, и он дергает за поводок, наблюдая за тем, как парень выламывается по кровати, скатываясь ниже и глубже насаживаясь на его пальцы. — Воспитанные зверушки отвечают на вопросы, когда их спрашивают, — с намеком произносит Серафим, раздвигая пальцы внутри Глеба сквозь сопротивление мышц, и тот послушно скулит, кивая головой в подтверждении слов, — умница, так бы сразу. Улыбка озярает лицо Серафима, и Глеб чувствует внутреннее желание выслужиться, сделать хорошо и правильно, чтобы порадовать парня, и он с пыхтением насаживается на чужие пальцы, сжимаясь, и стонет, когда он сгибаются внутри, надавливая на найденную только что железу. — А что это мы так сладко гнем спинку, м, малыш? Неужели нравится, когда я делаю вот так? — вновь давит на чувствительное место, и Глеб, уже наученный опытом, судорожно кивает, закусывая губу, что не мешает всхлипам и стонам срываться с них. — Бесстыдный питомец, такой твердый, потому что хозяин ласкает тебя так хорошо, верно? Глеб вновь кивает, в подтверждение ещё и сжимая пальцы Серафима влажными, растянутыми стенками. Тот ухмыляется, поглаживая свободной рукой коленку Глеба, а затем покидает с мокрым хлюпом покрасневшее отверстие. Парень смазывает пробку, чистой рукой разгладив шёрстку, и осторожно проталкивает ее внутрь, внимательно наблюдая за тем, как жадно припухший вход втягивает в себя игрушку. — Хороший мальчик, Хлебушек, — оставляет поцелуй на животе, слизывая капельки предэякулата, что стекают с влажной головки члена. — А теперь присядь и помоги себе кончить, хочу посмотреть, какой ты послушный малыш у меня. Глеб всхлипывает, ощущая холод влажной пробки внутри, и ежится, когда пушистый хвост щекочет ему кожу. Парень привстает, опирается на стену и под темным и пригвождающим к месту взглядом осторожно касается своего члена, тихо скуля. Он вздрагивает от собственного касания, и пробка внутри приходит в действие, прижимаясь ближе к простате, на что Глеб отзывается стоном и замершей на головке рукой. — И это все? — разочарованно произносит Серафим, смотря на его копошения. — Плохой мальчик, — дёргает за поводок, притягивая голову Глеба к себе, и с силой кусает в шею, оставляя болезненный алый синячок. Тот хнычет ему на ухо, хватаясь руками за чужие плечи, и Серафим мягко бьёт его по рукам, хмуря лицо. — Фу, Хлебушек. Глеб расстроенно шмыгает носом, но садится на место, когда натяжение поводка спадает, открывает рот, выравнивая дыхание, и вновь себя касается, начиная двигать сжатым кулачком вверх-вниз. Ему хочется быть хорошим мальчиком, несмотря на то, что «плохой» отзывается внизу живота и по телу искорками грязного удовольствия и стыдного жара. Он старается, надрачивая себе, и бросает осторожный взгляд на Серафима, что крутит в руке конец поводка. Пробка нещадно давит на чувствительную простату, ошейник сдавливает шею, не давая дышать полной грудью, и в какой-то момент Глеб понимает, что до собачки ему не хватает разве что высунутого языка. Он замедляет движения руки, поднимает голову, чтобы прямо посмотреть на Серафима, и высовывает язык на пару секунд, не сводя глаз с хозяина. Тому представление явно нравится, судя по сильнее потемневшему взгляду и пальцам, сжавшим конец поводка. Глеба вновь дёргают, но в этот раз для того, чтобы грубо поцеловать, вторгаясь языком в рот. Он стонет гортанно в чужие губы, пока его с силой целуют, сжимая пальцы на челюсти до будущих синяков, кусают и лижут. Пальцы Серафима дёргают волосы за ухом, он подминает под себя Глеба, а затем, оторвавшись на секунду, шепчет короткое «продолжай себя ласкать, щеночек». Глеб едва не кончает в ту же секунду, в глазах темнеет от пошлости и унижения, он задушено скулит, совсем переставая отвечать на жадный, терзающий его губы до крови поцелуй, и силой воли пережимает основание члена, собственноручно оттягивая разрядку. Серафим откидывает поводок, чтобы освободившейся рукой скользнуть по пояснице и ниже, обхватывая основание хвоста и дёргая. Глеб вскрикивает от пронзившего тело разряда тока от простаты внутри, но дрожащей рукой продолжает себе дрочить, чтобы не разочаровать больше Серафима, чтобы не увидеть неудовольствие в его серых глазах, чтобы быть хорошим щеночком для хозяина. Это все, о чем он может думать, пока сознание плотно заливает воздушной ватой, а конечности будто теряют вес, становясь лёгкими. Глеб нуждающееся жмется к горячему, оголенному телу Серафима, находя в нем защиту и опору, когда мозг перестает работать, отдаваясь на милость ситуации. Серафим отрывается от губ, покрывая поцелуями-укусами шею, обрамленную в черную кожу с колечком, и шепчет привычный, до безумия горячий и стыдный бред. — Давай, малыш, хорошие питомцы ведь любят радовать своих хозяев, так? — безостановочно льет он, касаясь Глеба везде, где может. — А ты самый лучший щеночек для меня, верно? Маленький, самый послушный, такой горячий и податливый, старательный для меня. Ну же, сделай это для меня, откройся, покажи, какой ты бесстыдный, когда хозяин приказывает тебе заласкать себя, маленький похотливый щенок. Последняя фраза становится контрольным в голову, и Глеб падает в тягучую медовую патоку вместе с пронзающим тело и остатки сознания оргазмом. Тело красиво выгибается, натягивая поводок, который вновь лежит в руках Серафима, показывая, кто здесь покорный, связанный питомец, а кто строгий хозяин. А сознание расщепляется на атомы вместе с ощущением всепоглощающего счастья, что течет, кажется, по венам, когда Глеб окончательно опускается в спейс, прикрывая глаза и отстраняясь от мира. Первое, что ощущают Глеб, приходя в себя — мерные, ласковые поглаживания по голове. Он открывает глаза, чувствуя, как его выталкивает из липкой, мягкой патоки спейса. Глеб моргает, смотря на нежное, абсолютно счастливое и умиротворенное выражение лица Серафима, на чьих коленях он сейчас лежит. Поводок не тянет ошейник, который все ещё висит на шее, и Глеб с трепетом внутри чувствует благодарность за то, что Серафим его не снял. Давящее ощущение напоминает о произошедшем и не позволяет полноценно вылезти из приятной слабости. — Привет, малыш, — хрупко звучит от Серафима, и Глеб тянет руку наверх, будто в замедленной съёмке наблюдая, как его пальцы гладят парня по щеке, а тот с любовью в глазах целует его в костяшки. — Все в порядке? Глеб кивает, ещё не в силах начать разговаривать, и осторожно подтягивает к себе колени, скручиваяясь в комочек рядом с Серафимом. Тот притягивает его ближе, укрывая одеялом, и гладит по спине широкими, но медленными мазками, позволяя плавать на границе осознанности и спейса. Пробка внутри, но не та, что была раньше, понимает Глеб, для проверки сжавшись. Меньше и удобнее, чтобы пушистый хвост не мешался под лапами. «Ногами» — поправляется в мыслях Глеб, а затем машет рукой и прикрывает глаза, сосредотачиваясь на руках и тепле Серафима, что продолжает его нежить. — Люблю… тебя, — прерывисто шепчет Глеб, зная, что Серафим все равно услышит, и через секунду до его слуха доносится негромкое, нежное «и я тебя, Глеб».