буду твоим песиком

— Давай, хороший мой, принеси мне с той полки ошейник, но никаких рук, Хлебушек, зверушки ходят на лапках, — нежно приказывает Серафим, поддерживая пальцами подбородок сидящего перед ним на коленях Глеба. Тот коротко скулит, облизывая кончиком языка сухие, потрескавшиеся губы, и Серафим тянет его на себя, впечатываясь губы-в-губы и оставляя быстрый поцелуй. Глеб не успевает даже ответить, как его опускают на место и легко, уничижительно хлопают ладонью по щечке, направляя в движении. Он всхлипывает, скулы алеют от жаркого стыда, но послушно опускается на все четыре лапы, слегка неуклюже топая в сторону полочки, на которой лежит вымытый с прошлого раза ошейник. Ковер мягко щекочет колени и ладошки, Глеб переминается, не с первого раза доставая до ошейника. Он толкает его носом, прежде чем прикусить колечко зубами и приползти обратно, поскуливая от тяжелого взгляда хозяина, что неотрывно следует за ним. — Хороший мальчик, сюда, — хвалит Серафим, вытянув руку, и Глеб с некоторым затруднением кладет ошейник на ладонь, тут же принимая сидячую позу и наклоняя голову немного вперед. — Такой умный питомец, да? Серафим чешет его за пушистым ушком, ероша нежные кудряшки, а затем поднимает пальцами за челюсть, крутит в стороны голову, чтобы с удобством защелкнуть замочек ошейника на шее питомца. Глеб чуть качает головой, будто привыкая вновь к атрибуту, и тычется носом в бедро Серафима, потираясь щекой об теплую, не скрытую за тканью шорт кожу. — Мой маленький, самый умный Хлебушек, хозяин так тобой гордиться, слышишь, малыш? — Глеб скулит и кивает, пока Серафим в две руки прочесывает его кудряшки, заставляя жмуриться от удовольствия и плыть лишь сильнее. Глеб ощущает привычную мягкую вату, медленно, но верно окружающую его со всех сторон и с преданным, желающим взглядом заглядывает в голубые глаза Серафима. Тот улыбается довольно, но в глазах блестит власть, и Глеб хнычет на эту темноту на дне светлой радужки, елозя по ковру коленками. Он мягко барабанит лапками по бёдрам хозяина, подставляя то одну сторону головы, то другую, под ласки умелых рук, но Серафим отрывается и выпрямляется, бросая на него горячий и нежный одновременно взгляд. Глеб не понимает, как тот умудряется это совмещать, но сейчас половина мозга привычно отключается и он уже не думает, только заглядывает Серафиму в рот и покорно ждет, чуть покачивая головой и гладя лапами колени парня. Хочется прыгать и резвиться, но живот сладко поджимается от такого оценивающего взгляда сверху-вниз, и он лишь нетерпеливо переминается на месте, следя судорожно за выражением лица и еле слышно поскуливая. — Ну, малыш, хочешь, чтобы хозяин вновь тебя почесал, а? Чтобы похвалил, чтобы обнимал и гладил бочка, да, хороший мой? О, да, Глеб хочет, Глеб очень сильно этого хочет. Ему хочется радостно вилять несуществующим хвостом, скулить и подпрыгивать на месте. Сердце екает в груди, лапки слабеют от тягучего удовольствия, что медом вместо крови течет по венам, превращая мозг в липкую нуждающуюся лужу. И Глеба вместе с ним в такую же. Глебу жизненно необходимо чтобы Серафим похвалил, чтобы назвал своим, назвал хорошим, гладил бока и спинку так нежно, позволяя лежать на своих коленях и послушно скулить. Вся внутренняя сущность верещит от мыслей об этом, но Глеб дрожит всем телом на месте, умоляя одним видом сделать с этим что-нибудь, пока патока в теле не заполнила до отказа сердце и все органы до отключки. — Хочешь, знаю, как хочешь, — кивает Серафим под активные кивки со стороны Глеба. — Давай, Хлебушек, ложись на ковер, покажи мне, какой ты красивый мальчик у меня, ну. Глеб жмурится от накатившего привычно липкого, жаркого стыда, но кивает вновь, покусывая нижнюю губу. Он отходит чуть назад от Серафима, чтобы тому было лучше видно, садится на задницу и ставит руки за спину, опираясь на них всем телом, что дрожит, но изящно выгибается в пояснице. Глеб хнычет, но податливо разводит бедра в стороны, показывая, как через ткань трусов выпирает стоящий колом, влажный и горячий член. Согнув ноги в коленях, Глеб разводит ещё шире и замирает на дрожащих руках, запрокидывая голову назад и жмурясь. Стыд волной катится по телу вместе с непроходящими мурашками, белье становится мокрым от текущей естественной смазки, а ноги дрожат в унисон рукам, силой удерживаемые на месте. Серафимов взгляд осязаемо, почти физически ощутимо скользит по телу, по изгибу и дрожащим ногам, по следам укусов на груди, плечах и бедрах, и Глеб протяжно, призывно скулит, не выдерживая такого давления. В голове мутнеет, перед глазами плывет, а Серафим всего лишь смотрит и молчит. Глеб с лёгкой паникой ловит себя на мысли, что сейчас его сердце остановится от перегрузки, но Серафим внезапно оказывается рядом, скользит горячими, крупными ладонями по бедрам, продавливая и расслабляя мышцы. Глеб растекается в его руках почти сразу, но держится на руках, хныча и двигая тазом ближе-ближе. — Дай тебе волю — так и терся бы об мои ноги, чтобы получить свое удовольствие, да, щеночек? — жаркое обращение режет уничижительными нотками по нутру, но Глеб послушно кивает, подтверждая слова, и вновь двигает тазом, пытаясь стать ещё ближе к хозяину, что шепчет грязные слова и властно гладит тело. Глебу мало, он гнется до хруста под рукой, подставляя горячую кожу под ласку, мычит и скулит, чувствуя, как разгорается пожар в тебе лишь сильнее с каждой секундой, с каждым миллиметром, что оказывается под тяжёлыми руками Серафима. С другой стороны на него, сплетаясь с возбуждением, накатывает липкая вата, стирая к черту все осознанные даже для зверушки мысли. Глеб не помнит, как с него сдергивают мокрое насквозь белье, как грубовато притягивают за бедра. Он послушно отдается, едва контролируя свои движения, когда пальцы вторгаются внутрь, расходясь в стороны, чтобы проверить растяжку. Он сжимается на них, показывая, как сильно хочет, как ему нужно и жалостливо скулит, когда те пропадают. Глеб хватается руками за попавшиеся под неловкую хватку плечи Серафима, а затем стонет от ощущения прижавшейся ко входу влажной, пыщущей жаром головки. Бедра на одних инстинктах движутся вперёд, помогают насадиться, и легкая боль от растяжения разрядами тока искрится по раскаленному до белизны сознанию, едва не кидая его за край. Спустя пару десяток фрикций она смазывается в сплошное удовольствие, струящееся по телу от каждого точного, мощного толчка внутрь. Серафим пыхтит над ним, что-то бездумно шепча, но Глеб не разбирает слов, лишь из последних сил хватается за чужие плечи, царапает и сжимается на толстом, давящем головкой прямо на простату члене. — Вот так, хороший мой, умница, самый лучший щеночек, — льется похотливая, сладкая грязь на ушко, что все красное от стыда и жара. Глеб жмется к Серафиму, подмахивает бедрами, но к концу бессильно валится на ковер, чувствуя как горячее тело нависает, сжимая его ладони над головой в жёсткой, болезненной хватке. Глеб рефлекторно дергается, и жар возбуждения новым витком расцветает внизу живота. Член ноет, истекает и требует к себе внимания, но Глеб может только отдать себя на растерзание и абсолютно мутным взглядом вести перед собой. Кончают одновременно: Глеб с гортанным вскриком изливается на свой живот, когда чужая горячая рука в пару касаний кидает его в пучину удовольствия, и так крепко сжимается на таранящем его пульсирующие стенки члене, что Серафим следует за ним. Он роняет свой лоб на плечо Глеба, зацеловывая доступную горячую кожу, пока сперма потоком пачкает Глеба изнутри, а сам парень плавает на мягких волнах спейса, безвольной лужей впитываясь в ворсистый ковер под собой. Глеб как всегда теряет чувство времени, проваливаясь в спейс, и когда глаза наконец открываются, а мозг извилина за извилиной начинает включаться в работу, тело ощущается едва-едва, мысли свалены в кашу, а теплое тело рядом забирает все крупицы рассеянного внимания на себя. — Привет, Глебушек, — улыбаются голубые глаза Серафима. Глеб кивает, тычется носом ему в щеку и замирает ещё на пятнадцать минут, медленно, неторопливо приходя в себя. Серафим поит его сладкий чаем, укутав в плед прямо на ковре. Глеб опирается спиной на кровать, держа в руке теплую кружку, послушно жуёт шоколадку, которой его с руки кормит Серафим, и ещё стеклянными, но влюблёнными глазами глядит на своего дома, что негромко перечисляет свои ощущения от сессии. — Я сам к концу кажется озверел, — улыбается он краешком губы, — а ты, как мне виделось, уплыл глубоко ещё до оргазма. И я зафиксировал на месте, как бы заземляя и одновременно лишая воли еще сильнее, чтобы ты скользнул глубже, вот так. И пропадал ты значительно дольше обычного, чай успел остыть, — Серафим смотрит на Глеба с нежностью и заботой, а затем оставляет короткий поцелуй на тыльной стороне ладони. — Вставил в тебя маленькую пробку, чтобы не запачкать ковер, вытер сперму, ослабил ошейник и укрыл пледом, пока ты лежал в спейсе. Как твои ощущения, родной? Глеб глупо улыбается, вслушиваясь в хрупкую, заботливую нежность в голосе парня и на ощутимую долю беспокойства в нем, несмотря на то, что внешне Глеб в полном порядке. Не успокоится, пока Глеб сам не расскажет подробности своих ощущений от сессии. Чашку Глеб откладывает, осторожно кладет голову на сложенные на коленях руки и начинает рассказ с самого начала. — Утаскивать начало уже на моменте с приказом на ковре, — вздыхает шумно Глеб, удерживая от остаточного стыда взгляд ниже глаз Серафима, — и пока ты смотрел — только сильнее, а когда коснулся уже унесло, хотя только гладил по бедрам, — замолкает, выравнивая сбившееся дыхание, — и мне так понравилось, как ты давил… всем. Голосом, руками, телом, видом, даже своим возбуждением. Боже. Глеб тянется за чашкой обратно, залпом допивая остатки, и Серафим заливает ему свой чай, готовя заодно бутылку с чистой питьевой водой. Шоколадка уже съедена, Глеб не бледнеет, лишь щеголяет красными щёчками и растрепанными вхлам кудряшками, переводя дыхание от рассказа. Серафим выдыхает, позволяя и себе с концами расслабиться и с умиротворением во взгляде слушать анализ ощущений дальше. — А потом патока, помутнение, уже на ковре и ты сжимаешь руки больно, но хорошо, так нужно, — торопливо добавляет Глеб, чтобы Серафим не успел всполошиться и выскользнуть из домспейса, наличие которого Глеб хорошо читает в чужих голубых глазах: там светится гордость, спокойствие, уверенность и, конечно, любовь. — А прихожу в себя уже в твоих объятиях под пледом здесь. — Все в порядке? — привычно уточняет Серафим, и Глеб кивает. Серафим отвечает на аналогичный ответ таким же кивком и улыбается. Глеб выползает из пледа, заползает Серафиму на колени и долго-долго, до умопомрачения целует.