Мы не друзья.

Они сидели на кухне, Чимин попросил приглушить свет, и теперь там было в разы комфортнее. Юнги готовил чай в большую кружку. Он позвонил Намджуну по приходу, чтобы узнать, когда тот приедет, но тот сказал, что уехал к Хосоку. Так что у них впереди была вся ночь. Отчего-то от этого не становилось легче. Ночные разговоры всегда были откровеннее. Юнги протянул кружку. Он не торопил, просто сел рядом. Закрыл глаза, наслаждаясь ароматом жасмина. — Сегодня, когда я увидел Чжуна, я понял, насколько всё то, что произошло со мной, неправильно. Именно поэтому я так быстро отступил, — ему было проще не смотреть в глаза Юнги, но он не мог; хотелось видеть реакцию. — Да что произошло с Чжуном? — Чимин уже не понимал: Юнги шутит или реально это обошло его стороной? Вопрос назревал сам. — У тебя был гомосексуальный опыт? — Юнги чуть покраснел — от горячего чая, конечно же. — Если ты про сексуальный опыт, то нет. Но причём тут Чжун и я? — Юнги секунду молчал, и тут до него дошло. — Вот чёрт. Он реально... — он замолкает. — Так сейчас я вообще ничего не понял. Причём тут ты? — Чимин понял: он не помнит либо реально думал, что он травмировал ногу на танцах тогда. — Ладно, тогда я начну с самого начала, — он щёлкнул пальцами, как тогда в кабинете, прежде чем забрать ту самую тетрадь. Он думал, что нет смысла скрывать имя Юнги, итак всё знал; глупо было бы назвать его «Он», но отчего-то произносить вслух не хотелось, словно всё, от чего он пытался отгородиться, снова станет действительностью. Ему было бы проще, если бы Юнги сам назвал это имя. Поэтому он решил спросить. — Ты понимаешь, о ком сейчас пойдёт речь? — О, Майкле, — сухо ответил Юнги. Чимин рвано выдохнул. Прятал глаза в кружке, ему было стыдно за себя. Он задал встречный вопрос. Думал, может, так Чимину будет легче. — Ты же понимаешь, что всё, что между вами произошло, мягко говоря, неправильно? — Чимин кивнул. Юнги не знал контекст, но ему было достаточно того, что учитель крутил роман с учеником; без всех подробностей уже понятно, что так не должно быть. Но Чимин очевидно чувствовал себя плохо, а скорее всего — жертвой. И винил себя в произошедшем. Ему нужно было услышать, что он не виноват, потому что это так. — Когда он пришёл, я просто подумал, что он крутой и красивый. А потом наши взгляды стали чаще пересекаться. Он стал покровительствовать мне. Взгляды сменились на мимолётные касания — случайные или нет, не сказать сразу. Но я точно знал, — он поднимает глаза на Юнги. — Что ничего не будет. Мне нравилась такая аура, я чувствовал себя нужным и защищённым. Всё это не переходило рамки приличий. Пока я не потерял дневник, — он остановился, сделал глоток — в горле пересохло. — Там было много всего, в том числе и о нём. Я словно писал роман о нас. Но скорее меня просто увлекала его недостижимость. Я не был влюблён, я точно это знаю. Просто фантазировал. В тот день он пришёл в танцевальный зал. Я думал, разговор зайдёт совсем в другое русло, что-то вразумляющее меня. Но он вдруг признался в чувствах. И я почувствовал себя счастливым. Я наконец-то кем-то любим, по-настоящему, да и не просто кем-то, а человеком, о котором я грезил, тот в ком я мог найти опору и наставника. Но на короткий миг. Это была какая-то нездоровая эйфория. А потом произошло то, что произошло. И я этого не хотел, но и остановить его не мог. Я пытался, предлагал поговорить, но он нашёл нужные точки давления и аргументы. Был грубым и даже жестоким. А потом резко сменил всё на какую-то невероятную заботу. И я на какое-то время забыл, что произошло. Только когда я остался один, я вдруг понял, что всё это было неправильно. Дома всё было плохо, мы повздорили с матерью, и я нуждался в ком-то, кто бы меня любил, поэтому спустил всё на тормозах, — Юнги слушал, и ему было трудно сдерживать злость внутри себя. Он не злился на Чимина, он злился на Майкла, на себя, на то, что не увидел сразу, не понял, не помог. Ему было больно смотреть на то, как Чимин стыдится этого разговора, как дрожат его руки и голос. Мир определённо несправедлив к Чимину, он бы даже сказал — жесток. — В следующий раз всё опять вышло из-под контроля. Он унижал меня, тыкал в лицо салфетками, потому что его бесил мой макияж, потому что он злился на моё общение с тобой. А потом снова произошло то, чего я не хотел. Но чувство вины, которое он поселил во мне, страх и его давление на меня... Я не мог сопротивляться. Я действительно не понимаю, почему я просто не сказал «нет» и не ушёл. Я остался. И сделал всё, как он хотел. Его гнев сменился на ласку, и я снова почувствовал себя счастливым и нужным. А потом была третья встреча. С которой ты меня забрал. Тогда я уже не мог терпеть. Я говорил «нет», сопротивлялся и в итоге чуть не умер. На этом всё закончилось. Остались только регулярные сообщения от него, которые я даже не читаю. И я думаю, что если бы я не потерял дневник тогда, ничего бы этого не произошло. Мне ужасно стыдно за всё это. Когда Чимин закончил рассказ, он чувствовал себя таким маленьким, таким ничтожным — блохой на уличной собаке. Ему было страшно поднимать глаза, страшно видеть этот взгляд Юнги, каким бы он ни был — полным отвращения или жалости. Ему ничего из этого не нужно было. Юнги всё время сидел близко, он касался своими коленями его, клал руку на бедро, чтобы показать, что он рядом, но от этого становилось даже хуже. Чимину было бы проще, если бы его возненавидели, чем полюбили такого. Такого отвратительного. Неспособного дать отпор, отдающегося и испорченного. — Котёнок, посмотри на меня, — Чимин отрицательно качнул головой. Крупные капли слёз скатывались вниз и мочили ткань джинс. Юнги встал со стула, присел на корточки, но Чимин всё ещё прятался. Юнги положил голову ему на колени, гладил руками по бёдрам — это успокаивало. — Ты понимаешь, что то, что с тобой произошло, это насилие? Ты понимаешь, что ты не виноват в случившемся? — Это не было насилием, потому что я не говорил прямо «нет». Кроме последнего раза, — Чимин искренне так думал. Он винил себя в произошедшем. — Но ты и не сказал «да», — вот так просто был устроен мир Юнги. Он всегда спрашивал, можно ли его поцеловать. А Майкл не спрашивал никогда. Такие полярные. Чимин поставил кружку, вытер слёзы. У него был красный нос и опухшие глаза. Юнги встал, и Чимин вынужден был поднять взгляд — избегать его всё равно не получилось бы. Но с удивлением для себя обнаружил, что Юнги смотрел на него всё ещё так же — трогательно и нежно, только чуть печальнее. — Мы будем с этим что-то делать? — Мне семнадцать, Юнги. Я достиг возраста согласия. Я только испорчу себе характеристику и не смогу никуда поступить. Я уже думал об этом. По факту никто в этом разбираться не будет, но всё станет только хуже. Школьные слухи подтвердятся, вскроется на поверхность моя ориентация, и меня возненавидят за то, что я наговорил на их любимого учителя, и вдобавок скорее будут говорить, что я сам к нему полез. Кому поверят: учителю с идеальной репутацией или ребёнку с проблемной семьёй в разводе, — Чимин, на удивление, размышлял рационально. — Нужно переждать этот год и всё. Я запишусь в другую группу по английскому. Так что думаю, всё пройдёт нормально. Но у меня и нет выбора, — он выдохнул. Ему заметно полегчало после того, как он рассказал. Ему нужно было этим поделиться с кем-то, услышать, что он не виноват, почувствовать поддержку. Сейчас он это понимал. — Хорошо. Тут ты прав. Он писал тебе сегодня что-нибудь? — Юнги вспомнил свою сегодняшнюю выходку и почувствовал себя ужасно. Он не знал всех подробностей, поэтому эта провокация могла негативно сказаться. — Не знаю, — Чимин искал телефон, достал из кармана. Открыл и увидел всего одно сообщение: «Ему очень идут твои вещи, шлюха». Чимин посмотрел на Юнги, всё ещё в его футболке, и вспомнил как отдал ему её. — Это я виноват. Я понял, что он узнал футболку, и спровоцировал его. Мне очень жаль, — Чимин отмахнулся, просто заблокировал контакт и облегчённо вздохнул. — Он написал бы это, даже если бы ты его не спровоцировал. Так что забей, — телефон лёг на стол. Взгляд поднялся на часы. Время приближалось к двенадцати. — Ты молодец, что рассказал. Тебе легче? — Юнги поправил его пряди. Он всё ещё был зол, но сейчас Чимину нужна была поддержка, а не его праведный гнев. — Да, спасибо, что не... — он не мог договорить это вслух. — Я бы никогда тебя не осудил. Потому что не за что, — Юнги звучал искренне. От этого на душе был покой. — Ты лучшее, что случалось со мной. И я очень хочу это сберечь, — Юнги улыбнулся. — А говорил, что плох в словах, — обхватил ладонью щёку Чимина, потянулся, чтобы поцеловать, чуть задержался, чтобы понять, хочет ли этого Чимин, и тот раскрыл губы. «Такой красивый», — проскочило в голове у Юнги. Когда тот обвил его шею, Чимин мог бы подумать, что это поцелуй утешения, такой же, который он подарил ему когда-то. Но когда мягкие губы коснулись его, когда внутри разлилось что-то тёплое и сияющее, он был абсолютно уверен, что сейчас это поцелуй любви, что Юнги дарит ему самое честное признание. От этого хотелось задохнуться в моменте. Он как-то читал, что умирать приятно, что мозг захватывает эйфория в последние секунды перед смертью. Сейчас он, кажется, знал, каково это — умирать. Чимин уже привык засыпать в постели Юнги, просыпаться с ним. Когда он умиротворённый лежал у него на груди, дышал тихо и держался за него словно Роза за ту самую дверь. Благо тут было тепло, и никто не умрёт. На улице ещё было темно. Он взял телефон: время — шесть утра. Чёрт, он когда-нибудь поспит нормально? Юнги тут же начал просыпаться. — Спи, ещё рано, — Чимин мягко гладил его по волосам, но тот всё равно открыл глаза. — Почему ты не спишь? — Юнги хрипел, прочистил горло и откинулся на спину, потягиваясь. Словно кот после пробуждения. — Не знаю. Я проснулся, потому что хочу пить, — Юнги поднялся, сел, потёр глаза, шумно выдыхая. — Сейчас принесу, — он переполз через Чимина, завис над ним. — Не надо, я потерплю, — но Юнги только быстро поцеловал его в щёку и встал. — Я просто хочу быть джентльменом. Ты можешь мне это позволить? — Чимин был готов позволить ему всё, что тот попросит. — Спасибо, — он послал ему воздушный поцелуй, и Юнги, довольный собой, ушёл. Чимин тоже сел, посмотрел, не писала ли ему мама. Но она, скорее всего, поняла, что он у Юнги. Так что всё в порядке. Он бросил взгляд на рамку, стоящую на столе, и подумал о том, что когда-то возможно там появится их с Юнги совместная фотография. А возможно и нет. Они ещё молоды, и неизвестно, что будет после школы. Может, Юнги станет популярным репером, если всё-таки решится стать трейни. А Чимин — он всегда будет Чимином, станет экономистом, как и планировал, будет заботиться о своей карьере. Не всем птицам дано летать, так что вполне возможно, что их разведёт жизнь. Это будет больно, но справедливо для них. Может, им удастся сохранить светлые воспоминания друг о друге как о первой любви, а может, всё закончится ненавистью. Он бы так не хотел. Но судьба непредсказуема. — Держи, размышлятель, — Юнги принёс графин с водой и отдельно наполненный стакан. — Сидел с таким видом, будто кто-то умер, — Чимин принял стакан. Вода была прохладной и вкусной, на удивление. — Я просто думал о будущем, — он отдал стакан обратно, как только выпил половину, и Юнги поставил всё на тумбу. — Надеюсь, о нашем? — Чимин кивнул. — Мне стоит спросить? — Нет, это просто мысли. Они ничего не значат. Не эти мысли, — Юнги упал на живот, обхватив голень Чимина, но тот выбрался из захвата и сел ему на ягодицы. — Что ты делаешь? — руки Чимина подняли футболку и мягко мяли спину. Перебирали кожу, оглаживали бока, пока Юнги, довольный, мычал. — Сними, хочу и плечи тебе размять, — Юнги стянул футболку через голову. Ладони Чимина сначала разгладили плечи, разогревая их, потом аккуратно начали переминать мышцы. — Смотрел я пару фильмов, которые тоже начинались с массажа, — голос Юнги был довольным, но приглушённым. — И чем же они закончились? — Чимин шептал и специально ёрзал бёдрами. — Тем же, чем когда кузина в стиральной машине застревает — их поимели, — Чимин прыснул от смеха. — А ты бы был против? — уточнять не надо было, что имел в виду Чимин. Юнги был бисексуален в отличие от Чимина, так что доминирование для него могло быть более важным аспектом, и лучше такие вещи выяснять сразу. — Как можно быть против такого? Девчонки вон целый год готовы за меня домашку делать ради этого, — он придержал Чимина за бедро и развернулся под ним. Домашний, он выглядел завораживающе. Руки сами ползли вверх, остановились на талии и прижали к себе плотнее, позволяя проехаться по его паху. Чимин без одежды, наверное, смотрелся бы ещё лучше. У Юнги воображение рисовало картинки. Он ничего не мог с собой поделать. Такой желанный, такой красивый и сексуальный Чимин сидел на нём, с туманными глазами, приоткрытыми губами, с которых мог сорваться стон. Воплощение великолепия. Чимин гладил торс Юнги, почти не касаясь кожи — это была не ласка, а прелюдия. Хотя для него сейчас любой жест воспринимался именно так. Он плавно двигал бёдрами, и в этих движениях была грация, которой бы кошки завидовали. И он чувствовал, как член дёргается в штанах, как вся кровь сейчас отходит от мозга. Шумно выдохнул и нажал пальцами на талию, фиксируя его. — Не надо. Я либо сойду с ума, либо позорно кончу в штаны, — для Юнги других вариантов не было в обозримом будущем. Потому что он был заведён, а Чимин совсем не помогал умерить пыл. Он наклонился, давление спало, и Юнги, казалось, мог спокойно вздохнуть. Но Чимин, точно демон-искуситель, прикусил мочку уха и прошептал: — С каких пор кончить стало чем-то позорным? — и всего на какой-то жалкий сантиметр забрался под резинку штанов, провёл пальцем вдоль неё. Его руки были тёплыми. И Юнги до сумасшествия, до дрожи хотелось, чтобы он его коснулся ещё раз. Воздух вокруг становился густым, он пах чем-то неизвестным, тяжёлым, отключающим мозг напрочь. Юнги поднялся, придерживая Чимина за талию, и рывком уложил его на спину, нависая над ним. Чимин только тихо охнул. Его щёки румяные, губы глянцевые, потому что он их только что облизал, а взгляд — дурман. Юнги чувствовал себя наркоманом, подсевшим на Чимина. Острая необходимость в том, чтобы быть так близко, в том, чтобы поцеловать его прямо сейчас. Чимин словно этого и ждал: когда у Юнги напрочь снесёт крышу, ошейник затянется туже, поводок станет короче, и ему это нравилось. — Что ты делаешь? — он не знал, кому задаёт этот вопрос: себе, целующему Чимина так, будто без этого жить не сможет, или Чимину. Тот не отвечал, только притянул его к себе, провёл языком по шее и прикусил кожу. Его руки хозяйничали на обнажённой спине Юнги, спускались ниже и мягко мяли ягодицы, прежде чем резко прижать к себе и выпустить рваный выдох. Юнги упал лбом ему на плечо, у него сбилось дыхание. Рука тянула футболку вверх, потому что ткань раздражала горячую кожу, потому что Чимина хотелось видеть без одежды чаще, чем в ней. Тот поддался, поспешил стянуть с себя ткань и прижался кожей к коже. Так правильно ощущались эти прикосновения. — Я хочу тебя потрогать. — Если хочешь, то сделай это, — Чимин был заведён. У него в голове было пусто, в сердце — страсть, желание такое сильное, что он не мог его контролировать. Он просто хотел, чтобы Юнги был везде, чтобы касался его, целовал, чтобы это никогда не заканчивалось. Он ощущал себя пьяным. Но больше всего его вело от того, как Юнги на него смотрел. Это не передать словами. Так на него не смотрел никто. Словно Чимин, наконец-то добравшийся до земли, — свет сверхновой, озаривший ночь. Словно он Большой взрыв, который он видит воочию. Словно он оазис в пустыне. От этого сердце сжималось до боли. Юнги встал, стянул с себя штаны и следом с Чимина. Они оба были обнажены, но ощущалось это немного иначе, словно с последним слоем одежды оголились их души. Юнги целовал бёдра с внутренней стороны, проводил языком вдоль, и Чимин уже не мог сдержаться. Из груди вырвался тихий стон, больше похожий на скулёж. У Юнги сердце пропускало удар от того, как великолепно это звучало. Хотелось сорвать с его губ ещё и ещё. Чимин, раскиданный на кровати, сжимающий руками одеяло и прикусывающий губу, — это было нечто невероятное. От такого искусства синдром Стендаля стучал по голове. Он вернулся на постель, снова навис над ним, подложил руку под лопатки и обхватил рукой их члены, тут же падая грудью на него — потому что на одной руке сложно удержаться, потому что ощущения были слишком нереальными, волной тока проходились по телу. Чимин толкался в руку, гнался за пиком, стонал уже не пытаясь сдерживаться, когда Юнги давил большим пальцем на головку. Руки Чимина в этот момент впивались в плечи, голова откидывалась назад, и эта мелодия его удовольствия — кроет. Он ускорял темп, когда рука Чимина сжимала с другой стороны. Так интимно и откровенно... В этом было что-то большее, чем просто желание разрядиться. — Ты такой невероятный, — Юнги покрывал шею с уже ослабшими синяками влажными поцелуями. Ему хотелось укусить его, словно он животное, которое хочет пометить свою пару. Но он сдерживал этот порыв и шумно выдыхал, смешивая воздух из лёгких со своим стоном. — Я сейчас кончу, — у Чимина с трудом получалось выговорить. Он сильнее сжал руку Юнги, ещё ускорил темп. Жадный до удовольствия. Ему так чёртовски хорошо, ему так хорошо здесь и сейчас с Юнги. — Давай, я тоже на пределе, — и Чимин словно ждал этих слов. Его спина с трудом прогибалась под весом Юнги, пальцы на ногах поджимались. Он чувствовал липкое семя, пачкающее их животы. В горле пересохло, но стон выходил слишком громким, слишком красивым. Юнги отпустил его член и пару раз прошёлся по своему. Оргазм накрыл сразу же, но он подавил стон в плечо Чимина, шумно дышал, пытался успокоить сердце. Надо бы встать, потому что они оба испачкались, но вместо этого он чуть поднялся, посмотрел на Чимина, в глазах которого появилась ясность, и поцеловал с таким трепетом, что тот терялся от этой нежности. Протянул руку, обхватив ладонью щёку Юнги, и ответил тем же. Потому что меньшее, что он мог ему дать — это ласку. — Нам надо в душ, — лениво протянул Чимин. Юнги прижался, целовал плечи и недовольно мычал. — Не хочу, хочу всегда вот так лежать, — но всё-таки откинулся на спину. Молчал несколько секунд. — Я же говорил, все эти фильмы кончаются одинаково, — он выпустил смешок, и Чимин повернулся на бок, подперев рукой голову, рисовал пальцем узор на груди Юнги. — Ну зато всегда happy end, — у Юнги не было аргументов против. Он сейчас был так сильно счастлив, что в принципе, даже если бы его жизнь была триллером или слешером, но рядом был Чимин, всё вокруг ему казалось бы радугами и пони. — Ты в порядке? — Чимин кивнул. — В полном, — сейчас он был более чем в порядке. Что будет потом? Когда жизнь вернётся в своё русло.

*****

— Какие планы на сегодня? — они сидели на кухне, укутанные золотым светом рассвета, пахло кофе. Чимин чувствовал себя тихо. Его разум и душа были в покое. Магия ли это утра или это Юнги? Но внутренний голос впервые за долгое время молчал. Они всё ещё были одни, никто не вернулся, так что у них было время просто побыть. Он сделал глоток, обдумывал, вспоминал. Какие планы собирался построить? Он взял несколько рефератов, которые планировал закончить сегодня, потому что уже писал на подобные темы. Так что скорее всего до глубокой ночи он будет занят. — Работать. Нужно всё успеть за сегодня, потому что завтра я поеду на квартиру, а в воскресенье приедет дядя Джин. А ты? — Юнги выглядел немного расстроенным после слов Чимина. — У нас сегодня тренировка с запасными игроками. Так что я буду занят до вечера, но я мог бы к тебе зайти, когда буду возвращаться. И мог бы помочь прибраться в квартире и дядю твоего встретить... — он скорее спрашивал, не хотел быть навязчивым. У Чимина много дел, с рефератами он вряд ли поможет, но может просто посидеть рядом. Ему совсем не хотелось расставаться даже на секунду. Последнюю неделю Чимин много времени проводил в его доме, и как будто его присутствие немного дало ему жизни. Не хотелось снова ощущать пустоту без него и эту звенящую тишину. — Конечно, ты можешь зайти. И конечно, ты можешь помочь с остальными моими делами. Но мне кажется, у тебя и своих накопилось немало, — Чимин поставил чашку на стол, встал и подошёл к Юнги. Тот сразу же обвил его вокруг талии руками и притянул. — О чём ты? Я вроде ничего на выходные не планировал, — на Чимине была та самая забытая в его доме водолазка, и он задрал её, чтобы поцеловать его в живот. — У тебя в гостях друг, и есть ещё один, с которым надо бы налаживать связь. Вы долго не общались, и такие раны не залечиваются одним разговором и твоим появлением в компании, — Чимину было щекотно от быстрых поцелуев Юнги, но он пытался сохранить серьёзность. — Ты совсем не видишься с матерью. Я не знаю, какие у вас отношения сейчас, но из твоих слов я понял, что хорошие. Так что не помешало бы уделить ей время тоже. Уверен, у неё накопилось много вопросов. Я же никуда не денусь, — Юнги понимал, что Чимин прав, но сердцу-то не прикажешь — оно тянется к нему и хочет быть с ним. А может, Чимин просто жалеет о том, что сказал и сделал ночью, и ему нужно время подумать. — А если денешься? — он просто капризничал, и Чимин это знал. — Значит, ты меня снова найдёшь, — Юнги поднял голову, посмотрел на Чимина пронзительно, так что у того сердце сжалось. — Ну или я могу заглянуть к тебе в субботу. — Ты в порядке? Сегодня много произошло. Если тебе нужно время или ты жалеешь о случившемся, мы можем поговорить об этом? Я хочу, чтобы ты доверял мне, — не спросить Юнги не мог. Чимину могло казаться, что лучше промолчать об этом, чтобы не ранить себя или Юнги. Но для него ясность — это возможность что-то изменить. — Честно говоря, я не знаю. Но сейчас, в данный момент, я чувствую себя... — Чимин задумался, — мирно, — Юнги не совсем понимал, что это значит, но звучало это неплохо. — Возможно, мне понадобится время, чтобы всё осмыслить. Но сейчас я, кажется, за долгое время в порядке. — Доброе утро, мальчики, — зазвучал женский голос из коридора. Чимин попытался отстраниться от Юнги, но тот не дал. На кухню зашла Мин Юна, уставшая, но довольная. На её лице была милая улыбка, такой же обладал Юнги — они ужасно похожи в мимике, жестах, чертах. Так же похож Сымин на мать. Она кинула сумку на столешницу и села. — Сегодня была тяжёлая смена, две крупных аварии. Но со следующего месяца я снова выхожу в день, это радует, — она посмотрела на Чимина, на его руки, покоящиеся на плечах её сына. В её глазах не было осуждения, неприязни, но было что-то еле уловимое, вроде капли разочарования. Он видел похожее в глазах своей матери ещё два года назад. После этой стадии шло принятие. Но Чимин всё равно убрал руки и отстранился от Юнги. — Здравствуйте, госпожа Юна, — он поклонился, но та отмахнулась — мол, не стоит. И потянулась к кофейнику. Юнги встал, чтобы налить ей кофе, и заодно быстро поцеловал её в щёку. — Как там потоп? Всё починили? — по её голосу было понятно, что она не поверила в эту байку. Чимин только собирался извиниться перед ней. Но она жестом попросила его помолчать. Сделала глоток чёрного кофе без сахара и сливок. — Надеюсь, всё решилось? — Чимин чувствовал себя на ковре у директора. Ему ужасно стыдно. — Да, госпожа, всё решилось пока что. Извините за это, — Чимин поклонился ещё раз. Она перевела взгляд на Юнги. На кухне повисла неловкая тишина. Мин Юна спокойно пила свой кофе, а Юнги, растерянный, не знал, что делать. Но всё же подошёл к Чимину. Солнечный свет раннего утра смягчал эту обстановку, но покинуть эту зону дискомфорта всё-таки хотелось. Мысленно Чимин ругал себя за то, что тогда сказал, но Юнги провёл пальцем по его ладони — это успокаивало. Он обязательно ещё раз нормально извинится перед ней за это. А ещё он всё ещё видел в глазах Юна этот блеск разочарования. Он не был связан с враждой, он это знал. Он знал, что она просто недовольна тем, что Чимин не девушка, что возможно Юнги сделал неправильный выбор. И когда он собирался заговорить, его телефон зазвонил. Он смотрел, как они мило беседуют, и, честно говоря, немного завидовал такой близости. — Сынок, ты скоро домой? — у мамы был спокойный голос, значит, ничего не произошло. Но на всякий случай он решил уточнить. — Скоро. Что-то случилось? — Юнги перестал разговаривать с матерью и перевёл взгляд на Чимина. — Нет. Но стол всё-таки окончательно сломался, — она шумно выдохнула расстроенная. У неё даже дрожал голос. — Ты так расстроилась из-за стола, мам? Просто выбери и пришли мне ссылку, я закажу. Сегодня же будет новый стол. Не расстраивайся только, — Чимин действительно не понимал печали своей матери. — Дело не в этом. Этот стол подарил Джин на твоё рождение. Он важен был как память, — Джин скоро приезжал, и поломка стола для матери была как знак вселенной. Она всегда была склонна верить в подобные вещи. — Ну значит, новый стол будет памятной вещью к новой жизни и новой тебе, — на том конце тяжёлый вздох. — Выбирай самый красивый, хорошо? Мам, я буду, — он посмотрел на часы: половина восьмого. Через час, самый максимум. — Я уже уйду. Сымин ещё спит, но я приготовила вчера еды на пару дней, так что можешь расслабиться. Ты и так слишком загружен последние дни. — Спасибо, мам. — И поговори с Сымином. Он, кажется, чем-то расстроен, но со мной на контакт не идёт. Я приду поздно сегодня. — Сделаю. В полной тишине было слышно весь их диалог. Мин Юна внимательно следила за лицом Чимина. У него было такое уставшее выражение лица, что ей на секунду даже стало жаль его. — Твою маму зовут Чон Сук? Я же правильно помню? Мы учились с ней в школе. Она была очень перспективной, — казалось, она погружалась в воспоминания. — Да. Пока не связалась с четой Паков. Но мне грех жаловаться. Если бы она с ними не связалась, не было бы ни меня, ни Сымина. Так что и на том спасибо, — Чимин действительно так думал. Несмотря ни на что, он был благодарен ей за свою жизнь. — Что же, и то верно, — Юна поняла, что он не склонен к обсуждению своей семьи. Поэтому отпустила эту тему. Может, ей удастся поговорить с ним потом. — Ладно, спасибо за гостеприимство, но, кажется, я уже прописался у вас, — Чимин встал, отряхнул несуществующие крошки со своих колен. Ему ужасно неловко стало от нахождения в их доме. Хотелось сбежать. — Поэтому мне пора домой. — Давай я тебя провожу, — Юнги не настаивал, словно он тоже это чувствовал. Давление извне на атмосферу между ними всеми. — Я же не какая-то кисейная барышня, чтобы меня провожать, — Чимин натянуто улыбнулся. Ему ужасно сейчас не хватало прикосновений Юнги, но при его матери отчего-то хотелось сдерживаться. — Дело же не в этом, — Юнги поджал губы, и Чимин тут же сдался, потому что самое трудное — это отказывать ему. Потому что отказывать и не хотелось. — Если не в этом, тогда пойдём, — он поклонился на прощание, и как только они ушли и перестали быть в видимости Юна, Чимин протянул руку, чтобы коснуться Юнги. Тот сразу же обхватил ладонь, чуть сжимая её в моменте. Они поговорят, как только выйдут. Странное ощущение дискомфорта пропало мгновенно, как только свежий воздух коснулся лёгких. На улице снова пахло талым снегом и теплом. Чимин был влюблён в такое время года, когда всё живое стремится проснуться, когда солнце греет щёки и вокруг слышна капель и песнь перелётных птиц. Февраль — самый ненавистный и одновременно любимый месяц года. Они шли молча некоторое время, свернули за угол. Асфальт исчез, и под ногами были лужи и серая мокрая каша. — Не обращай внимание на маму. Она бывает излишне драматична, — Юнги заметил, как поник Чимин от их короткого разговора с мамой, от того, как она смотрела на них. Он не слепой, тоже всё видел. — Ничего. Я прекрасно всё понимаю, — он пытался вложить в это немного лёгкости, но не получилось. — И так... мы встречаемся или как? — Юнги просто решил сменить вектор разговора и сам для себя неожиданно выпалил то, о чём думал, пока Чимин мирно спал рядом. — А тебе важно, чтобы мы как-то это называли? — Юнги задумался. — Ну не знаю. Люблю ясность. Но раз мы никуда не спешим, то получается, теперь у нас дружба с привилегиями или... — Чимин думал, что хочет предложить ему встречаться прямо сейчас, но, кажется, для этого нужна другая обстановка. В любом случае они уже перешли грань, когда можно просто называться друзьями. — Я подумаю над названием. Хорошо? — они дошли до развилки. На улице совсем не было людей, изредка слышно было, как проезжали машины. Бесшумность этого утра попадала в самое сердце. Солнце слепило, отражаясь от ещё не окрашенных пылью и свинцом снегов. Чимин щурился. — Послушай. Я не могу обещать тебе, что не разобью тебе сердце. Как и ты не можешь обещать мне подобного. Но я хочу, чтобы ты знал: я до конца хочу оставаться верным людям, которых впускаю в свою жизнь. Поэтому я приложу все усилия, — Юнги, честно говоря, был ошарашен такой искренностью и речью. Но сердце в груди заколотилось быстрее. — Я знаю. И я могу тебе обещать то же самое, — он шумно выдохнул, смотрел откровенно, словно пытался забраться под кожу, понять, что у Чимина в голове. Над ними пролетела ворона, нарушая этот зрительный контакт громким криком. — Ты знаешь, что мы собрали почти все книжные клише вживую? — Чимин задумался и улыбнулся. — Ну почти все. Правда, вместо главной красотки школы у меня главный красавчик. Что по-моему даже круче, — он говорил это с гордостью, словно это действительно заслуга, которой стоит гордиться. — А вместо капитана по регби у меня — капитан баскетбольной команды. У нас даже по собственному антагонисту имеется, — Чимин задумался над другими клише, которые могли бы к ним подойти. — И ты обязательно должен будешь поцеловать меня при всех после того, как я приду после ссоры на матч. — Я готов целовать тебя всегда. В любой удобной и неудобной ситуации, — Юнги взял Чимина за воротник, чуть притянул к себе, заставляя того сделать шаг, и прижался губами. Чимин думал, что не заслуживает Юнги. — Я буду тебе писать и звонить. Если ты не против, — Чимину стало смешно от того, что Юнги вдруг это спросил. — Почему ты смеёшься? — Ты спросил, можно ли тебе писать. Ты никогда не спрашивал. Это смешно с учётом того, как много ты иногда строчил мне. Я однажды получил от тебя четырнадцатиминутное голосовое, где ты жаловался на судью, — Чимина ужасно смешила нелепость этого вопроса. — Не смейся! Это было очень важное голосовое. Нас засудили, — Юнги был заражён очарованием счастья Чимина. Он не скажет вслух, но то, что Чимин слушал и читал всё, что присылал ему Юнги, и помнил об этом, заставляло сердце в груди набирать обороты. Он практически никогда не отвечал на них, но слушал. И сейчас, когда Юнги об этом знал, на душе распускались цветы. — Пожалуйста, пиши мне и звони мне, — Чимин потянулся, чтобы оставить прощальный поцелуй. Сейчас, в раннем утре буднего дня, когда они стояли на перекрёстке двух дорог, совершенно одни, казалось, что сама судьба благословила их союз. Что всё это — от солнечного и тёплого утра до ласковых прикосновений друг к другу — и есть истинное счастье. Но разве может быть всё просто? Щелчок камеры не был слышен издалека, как и не было видно лица того, кто это сделал. Перед приходом домой Чимин заглянул в магазин, набрал корзину любимых фруктов Сымина. Сегодня он будет много работать, так что разговор с ним должен пройти быстро и гладко, и пусть лучше питается этим, чем опять своими чипсами. Уже ближе к кассе на его плечо легла рука. Он быстро обернулся, сбрасывая её. — Здорово, педик, — голос Чжуна резал уши, хотелось попросить его помолчать. Он прятал неудобство ходьбы за ленивостью, и Чимину уже было не до смеха над ним, потому что, казалось, ему совсем плохо. Но и потакать он ему не будет. — От педика слышу. Ты бы поаккуратнее был со своей задницей, — Чжун не реагировал внешне, но в глазах, в зеркале его радужки, вскипал гнев, который тут же затухал. Он наклонился. — Нравится минет, Чимин? — он задал вопрос, и Чимин не понял скрытого смысла, спрятанного за ним. — Хочешь отсосать мне? Но в твой грязный рот я свой член совать не собираюсь. Боюсь, им бы даже навозная муха побрезговала. Так что отвали, — он оттолкнул его, но тот, казалось, совсем не реагировал на это оскорбление, только играл бровями. И отошёл на пару шагов, потому что кто-то позвал его с рядов. Голос отдалённо казался знакомым, но разбираться в этом не хотелось. — Мы ещё вернёмся к этому разговору, — звучало как угроза, но Чимин не боялся. Он просто закатил глаза и отвернулся. Утро было испорчено. Хотелось попросить Юнги наказать Чжуна, но он не будет. Смысл жаловаться? Чжун — щенок, который лает, но не кусает. Так что он точно не стоит такого обилия внимания. Да и он вполне может постоять за себя сам. Дома, на удивление, было тихо и свежо. Мама, прежде чем уйти, оставила окна открытыми, потому что знала, как Чимин ненавидит влажный застоявшийся воздух. Когда дышится легко, то и в разуме покой. Он с сожалением осмотрел стол, покосившийся на одну сторону из-за сломанной ножки. Вот так вот бывает: живёшь себе, живёшь, выдерживаешь семейные ужины, шумные застолья, а потом — раз, трещина, и она оказывается фатальной. Смерть вещей такая же непредсказуемая, как и вся жизнь. Он поставил пакеты на пол, осмотрел ножку и понял, что её уже действительно не починить. Проверил телефон: мама должна была прислать ссылку, но вместо этого написала: «Выбери сам, я доверяю тебе». А Чимин думал, что дело тут не в недоверии, а в том, что у него на это нет времени. Но всё же зашёл на онлайн-магазин, пока закипал чайник (потому что он собирался заварить себе термос кофе для работы), и выбрал что-то похожее. Доставка будет после обеда, к тому времени он уже должен успеть закончить один проект как минимум — тот, что по социологии. Его сделать проще, чем реферат по матричным вычислениям, ибо в социологии есть место вольнодумию. В отличие от точных наук. Он сел на диван, откинул голову и выдохнул. Ещё только девять утра, а он устал как собака, всю ночь охраняющая дом. Хотелось скулить и выть. Но есть ли у него на это право? Хлопнула дверь его спальни. И Сымин, шаркая ногами, вышел на кухню. — Я думал, ты будешь позже, — он зевнул, и Чимину тоже захотелось зевнуть, но он умело подавил это ощущение. Сымин подошёл, сел рядом и смотрел на него в упор. Чимин от такого взгляда терялся. — Что случилось? Почему ты так на меня смотришь? — он вспомнил об утреннем разговоре с мамой. Очевидно, что проблема в нём для Сымина. — Как ты понял? — вопрос звучал неуверенно, так словно он боялся озвучить его весь. — Понял что? — Сымин спрятал лицо в руках и тяжело вздохнул. — Ну это... — до Чимина дошло, что он имеет в виду. — Что я гей? — Сымин быстро кивнул. — Почему ты спрашиваешь? — Чимин понимал почему, но в таких вопросах нужно углубляться в детали, чтобы понять причину страха и волнения, которые испытывал Сымин. — Ну, а вдруг я тоже стану геем? — Чимина немного обидело то, как дрожали губы Сымина, когда он это говорил, готовый вот-вот расплакаться. Но он сам проходил путь — пусть и не через такое, но всё же борьба с собственной ориентацией внутри него началась примерно в этом же возрасте. — Мне нравятся девчонки. Не хочу, чтобы мне нравились парни. В нашем классе они все отстой, — Чимину захотелось смеяться. — И что, прям совсем никто из парней не нравится? — Сымин услышал издевку в голосе Чимина и закатил глаза, собираясь вставать. Но он поймал его за руку. — Нельзя взять и стать геем по своему желанию. Ты можешь расслабиться. Если тебе нравятся только девушки сейчас, то в дальнейшем это не поменяется — это раз. А даже если поменяется — в этом нет ничего плохого — это два, — он притянул его к себе, обняв за плечи, и ласково гладил. — Но Юнги же стал. Он точно в прошлом году мутил с этой Ким Сы Ри. И мама вчера говорила, что немного расстроена тем, что внуков придётся ждать ещё долго, пока я не остепенюсь, — он так вздохнул, будто на него навалился груз в несколько тонн. — Ну, во-первых, Юнги не гей. А во-вторых, о детях и в моём, и в твоём возрасте рано думать, потому что мы сами ещё дети, — Чимин вспомнил Юми, с которой они вместе ходили на танцы, и о том, что хотел ей предложить встречаться в прошлом году, но не стал. Потому что подумал, что это будет нечестно по отношению к ней. Интересно, каков был путь Юнги, прежде чем он всё осмыслил. — А кто тогда? Вы же вроде встречаетесь и всё такое, — Чимин вернулся из воспоминаний о ней. Она хорошая, даже слишком. Если бы ещё не ошивалась с Ли Яной, он бы мог с ней подружиться. — Ну, это называется бисексуальность, когда тебе без разницы, какого пола твой партнёр. Об этом тебе стоит поговорить уже с ним, если переживаешь, — но Сымин отрицательно качнул головой. Мол, он всё уже понял. — Папе лучше не знать обо мне. — Да, я понимаю. Я буду держать язык за зубами, — он встал, выключил вскипевший чайник и достал две кружки, чтобы сделать чай, но повернулся к столу и вздохнул, возвращая кружки на столешницу. — В обед привезут новый. А ещё я купил тебе твоих любимых фруктов, — он указал на пакет, и Сымин радостно заглянул в них, вытаскивая виноград и персики. — А я пойду работать. Только сделаю себе кофе. Сымин в ответ промычал что-то неразборчивое, но главное, что он это делал с абсолютным счастьем на лице, так что душа Чимина снова ловила летний штиль. В кружке уже был заваренный кофе, как и в термосе. Так что он зашёл в свою комнату, увидел смятую постель (скорее всего, Сымин вернётся ещё поспать, но мешать он ему не будет), достал из ящика стола небольшой ноутбук и принялся за работу. Не думать о Юнги не получалось, как и не вспоминать Вайнчая. По сути, он был его первой любовью, да, по-детски наивной. Хотелось узнать, как у него дела, написать ему, но сразу же вспоминалась боль, которую он пережил. Тогда ему казалось, что это конец света, что смысла жить больше нет, и что он прокажённый и отвергнутый раз и навсегда. Интересное совпадение, что тогда в его жизни и появился Юнги. У него тоже были проблемы, он переживал смерть Чон Иля. На тот момент — и кто кого спасал? Чимин своим вечным молчанием или Юнги с его вечной болтовней? Ему немного стыдно, что он тогда замечал, но игнорировал печаль Юнги, был к ней безразличен, потому что тонул в своей. Странное стечение обстоятельств: когда два раненых сердца встретились за одной партой. А сейчас, спустя два года, эти же сердца сплетаются в единое. Не хотелось загадывать, не хотелось думать о будущем, потому что было настоящее, которое сейчас било яркими красками. Будет ли в конце этого праздника свет или тьма, не имело значения, потому что важно было здесь и сейчас. К десяти утра сбор материалов был закончен. Чимин всё аккуратно упаковывал в собственные мысли, менял формулировки, вычитывал и проверял на оригинальность чуть ли не каждый абзац, потому что так надо, так будет правильно. Проверял чуть ли не каждые пять минут телефон. Юнги, наверное, лёг поспать или разговаривает с мамой, поэтому не пишет. Чимин понимал всё, он же разумный. А ещё он понимал, что может написать первым. Но почему-то не писал. Боялся показать важность Юнги в его жизни или же назойливость? Что из этого стояло на первом месте, было непонятно. Чимин вспомнил, что обещал придумать название их отношениям. А что между ними сейчас? Нет, то, что они пара, это и так понятно — слепой бы даже заметил, как между ними всё искрится и светится. И если с Юнги всё понятно (хотя так ли всё?), то что у Чимина внутри? Что он чувствует? Какова природа всего этого счастья внутри него? Чимин знал, что чтобы понять, нравится тебе человек или нет, готов ли ты впустить его в свою жизнь, достаточно три минуты. То есть решение было принято ещё тогда, два года назад. И так медленно, шаг за шагом, он впускал его. Можно ли это назвать любовью? Теоретически можно. Можно называть это как угодно. Но не хотелось, словно опять недостаточно, словно всё это пока ещё не по-настоящему. Но рядом с Юнги было хорошо. Было хорошо и будет хорошо — по крайней мере, хотелось на это надеяться. Чимин сдался, когда понял, что в очаровании Юнги записывал даже то, что в любом другом человеке раздражало бы его. Становилось очевидно: он увлечён. Его потихоньку, но верно захватывали, так аккуратно и нежно, но когда он осмыслил эту идею, когда понял, что омут и черти в нём уже затянули его по самые уши, стало почему-то страшно. Сердце в груди бешено колотилось, и дышать было трудно. Это совсем не похоже на то как его накрывало с Майклом, потому что даже после произошедшего между ними ночью, ему хорошо. Он не чувствует себя подавленным. Солнце уже слепило глаза, время летело незаметно за работой и мыслями. Всё ещё ни одного сообщения. Чимин взял телефон и написал сам: «Не могу перестать думать о тебе. Тебе придётся взять ответственность за это» Ответ пришёл почти сразу, и Чимин разозлился. Спрашивал, можно ли писать, а сам ждал, пока Чимин напишет. Юнги: «Только собирался звонить тебе, чтобы узнать, как проходит твой день, но не был готов к тому, что он проходит в мыслях обо мне. Мне действительно стоит за это ответить перед тобой. Могу ли я после тренировки понести наказание в виде пытки расставания с тобой на целые сутки?» Чимин: «Хочешь зайти?” Чимин надеялся, что понял всё правильно, и что Юнги зайдёт, потому что время без него тянется ужасно медленно, и даже было желание просто лечь на пол и кататься по нему, капризничая. Юнги: «Не надолго. Быстро тебя поцеловать и обнять, потому что уже скучаю. Но ты прав насчёт налаживания отношений с Хосоком и Намджуном, так что я договорился сегодня вечером встретиться с ними за ужином.» Жалел ли Чимин о том, что посоветовал? Где-то в глубине души — да, потому что сегодня вечером Юнги будет занят. Потому что Чимин не единственный важный человек в жизни Юнги. Он, конечно, не хотел, чтобы он забил на всех ради него. Может, только тайно, так чтобы и себе в этом не признаваться. В любом случае, он рад, что Юнги его послушал. Потому что Хосок и Намджун казались ему достойными людьми, связь с которыми потерять было бы глупо. Чимин «Буду ждать и отсчитывать минуты» Он отложил телефон и смотрел на мигающий курсор. Работа почти закончена. Осталось только всё оформить. Удивительно, как быстро он справился на этот раз. От доставки пришло сообщение, что заказ будет через пятнадцать минут, и Чимин вздохнул, потому что он напрочь забыл о столе. Ближе к пяти Чимин, который уже наполовину сделал второй реферат, вынес старый стол и собрал новый. За первый уже получил оставшуюся оплату и восторженный отзыв. Он был ужасно уставшим. Хотелось всё бросить. У него в запасе была неделя, но он понимал, что может не получиться выделить на это время, поэтому с трудом заставлял себя писать дальше. В конце концов, он в прошлом году делал почти то же самое. Было желание сослаться на собственную же работу, но такие камео оставлять себе дороже, как бы ни хотелось потешить собственное самолюбие. В желудке неприятно сосало от выпитого кофе и отсутствия еды. Волосы растрёпаны. Было чувство, что он проспит завтра до обеда и не сможет открыть глаза, потому что в них уже песок. За окном начинало смеркаться. Он посмотрел на время и выдохнул через нос остаток воздуха из лёгких. Юнги под конец тренировки понял, что подменных игроков нужно искать на постоянной основе, потому что эти периодические ни на что не способны: бегают лениво, играют вяло, ещё и его авторитет признают с горем пополам. Один вообще умудрился пошутить про его рост, за что Юнги демонстративно целый час закидывал мячи в корзину. Он ужасно устал. Ноги гудели, как после марафона, голова болела и была забита мыслями об этих трёх балбесах. Ещё и тренер все каникулы не появлялся на тренировках — мол, уехал отдыхать с семьёй, а ты, Юнги, молодец, сам справишься. А Юнги ничего не оставалось, как справляться — силами и не силами. Если признаваться честно, он вообще никуда идти не хотел. Хотелось упасть и лежать несколько часов. Но он собрался, принял душ и ушёл. Просто отдал ключи Тэхёну, а он Майклу, потому что пересекаться с ним не было никакого желания. Не сегодня. Они закончили чуть позже, и Юнги понял, как мало времени осталось до того, как Намджун приедет за ним к Чимину. Но всё-таки зашёл в магазин и купил несколько десертов, потому что знал: Чимин, скорее всего, не ел. Ещё в школе тот часто забывал поесть, а последние суматошные дни забрали у него пару килограмм точно. Так что если он не позаботится о нём, то тот сам о себе точно не будет. В корзину пошли панакота, сушёное манго и немного клубники. Дневная слякоть уже подмёрзла, и он еле добрался до него, скользя по дороге и несколько раз чуть не упав. Но хотя бы взбодрился. Ему всё это было в новинку: отношения, забота. Но как будто так было всегда. Несмотря на новый статус их взаимодействий, для Юнги в этом плане ничего словно и не поменялось — и поменялось всё. Чимин теперь его — вернее с ним. Но так и было. Они и раньше проводили время вместе, пусть и только в школьных стенах и до того самого перекрёстка. Его сердце всё так же трепетало при мыслях о нём, только теперь он признавал это, не пытался подавить, а наоборот — обрезанные крылья отрастали, и он словно мог летать. Вместо учебника, во время сна на уроках, Юнги теперь мог предложить своё плечо. И он всё так же жаждал находиться с ним чаще, больше. Только болтать хотелось меньше, и Чимин ему теперь отвечал на сообщения и даже писал сам. В это, пожалуй, верилось даже меньше, чем в остальное. Он позвонил в дверь, почему-то немного нервничая, наверное, потому что впервые будет заходить к нему без него. Но дверь открыл Сымин. — О, Юнги-хён, проходи, — Сымин обрадовался его приходу, и от этого было приятно, потому что нравиться людям, которых любит Чимин, для него было не менее важно. На Сымине была новая старая растянутая футболка, и он подумал, что Чимин точно будет ругаться и на неё. Он неуверенно прошёл в квартиру. В ней было очень свежо, потому что Чимин забыл закрыть окна, а Сымин, наверняка, не дотягивался или сидел у себя в комнате. — А где Чимин? — на встречу ему никто так и не вышел. Сымин пожал плечами. — Он у себя, работает. Наверное, задремал. Он выходил из комнаты только чтобы собрать новый стол и вынести старый. А мне велел ему не мешать. Но тебе, наверное, можно, — в его голосе сквозила обида, но совсем чуть-чуть. Юнги потрепал его по волосам. — Давай для начала закроем окна. Здесь ужасно холодно, — Сымин словно ожил. Ему очевидно нравилось проводить время со старшими. Поэтому они быстро прошли, закрыли окна и добавили на термостате температуры, чтобы всё прогрелось быстрее. Сымин, довольный, пошёл разогревать ужин, а Юнги — будить спящего Чимина. Он аккуратно открыл дверь и застал до боли знакомую картину: Чимин лежал, рукой на столе, вокруг него куча книг, и он тихонько сопел. Мягкой поступью он подошёл, провёл рукой по волосам, убирая непослушные пряди, что падали на лицо, пытаясь скрыть эту красоту от посторонних глаз. Настоящее кощунство. Юнги коснулся холодными губами щеки несколько раз. Чимин вяло реагировал. — Котёнок, просыпайся, — но в ответ получил недовольное мычание. Глаза быстро приоткрылись и закрылись обратно. — Вставай, — Чимин в ответ пробормотал что-то невнятное, но всё-таки поднялся, тёр кулаками глаза. — Бесишь, — вдруг выдал он, но в голосе его не было настоящей злости. Юнги это умиляло. То, как Чимин делал вид, что злится, как сдвигал брови и опускал уголки губ. — И чем же? — он наклонился, чтобы оставить поцелуй на губах, и Чимин попытался затянуть его в более глубокий, обхватив лицо ладонями, но Юнги отстранился. Он уже мог представить, чем закончится этот поцелуй. — Весь день думал о тебе. Уснул — и ты приснился. Открываю глаза — и тут ты, — он поднялся со стула, протянул руки вдоль его груди и положил голову на плечо. — Липучка Юнги, — должно было получиться сердито, но вышло очень нежно. Юнги тихо засмеялся. — Мой план по внедрению себя в тебя работает безотказно. Я уже у тебя в голове... — Чимин отодвинулся, посмотрел в довольные глаза Юнги, который положил руку на его грудь и чувствовал, как сердце Чимина начинает ускоряться. — ...В твоём сердце. Осталось... — Осталось только в заднице побывать? — Чимин выгнул брови. — Развратник! Я вообще-то имел в виду завладеть твоей душой. Но твой вариант мне нравится больше, — он опустил руки с талии, забрался под штаны и смял обе ягодицы, проводя носом вдоль шеи. — Руки холодные, — Чимин пытался выскользнуть из объятий. Но слишком слабо, чтобы засчитать это за попытку. — Дай погрею. Не капризничай, — Юнги вдыхал запах кожи, и Чимин слышал, как начинал ускоряться бит внутри его груди. — Ты перестал называть меня хёном. — Ну, я могу тебя так называть. Но для этого нужны особые обстоятельства, — за дверью послышались шаги. Скорее всего, в комнату скоро постучится Сымин. Но он прошёл мимо. — Какие, например? — Юнги тоже на секунду словно перестал дышать. Они ничего такого тут не делали, но почему-то атмосфера вокруг словно приобретала форму пузыря и не хотелось чужого вмешательства. Чимин поднял голову, посмотрел в глаза Юнги, прикусил нижнюю губу, изображая стеснение, но никакого стеснения на самом деле не было. — Например, так... — он чуть подтянулся, коснулся губами его уха и прошептал: — Хён, можно мне уже кончить, пожалуйста, — он протянул последнее слово, превращая его то ли в стон, то ли в скулёж. А у Юнги сердце остановилось, упало вниз и всю кровь перегнало далеко не в мозг. Чимин отодвинулся, очевидно довольный своей шалостью, и Юнги тут же затянул его в поцелуй, мучительный для него же самого, потому что тот отвечал на него с нетерпением и ликованием, словно этого и добивался. Чимин словно выпивал его, забирал последние капли сознания себе. А Юнги и рад был; сопротивляться не хотелось, он и так бы всё ему отдал. И когда они уже не могли дышать и контролировать свои руки, от огня пришлось отойти, чтобы не сгореть. — Я пришёл, чтобы увидеть тебя и накормить, потому что ты целый день сто процентов ничего не ел, — разум возвращался быстро, но как будто хотелось не этого. — Я ужасно голодный, Хён. Накормишь меня? — от двусмысленности фразы и голоса Чимина ноги немели. — Ты точно дьявол, — он подхватил Чимина под ягодицы и поднял на руки. Тот быстро обхватил его ногами, когда за дверью снова шаги и стук. — Ужин сейчас остынет. Хватит там лобызаться уже! — Чимин засмеялся. Сымин — мастер обломов. — Я ненавижу твоего брата, — шёпотом сказал Юнги, аккуратно опуская Чимина обратно на землю. — В такие моменты я тоже его ненавижу, — он поправил волосы. — Пойдём. Будешь кормить меня, Хён, — Чимин обернулся через плечо и подмигнул, за что получил лёгкое щипание по бедру. Сымин, на удивление, накрыл на стол: сам всё поставил, разогрел, помыл фрукты и сидел довольный в ожидании похвалы. — Спасибо. Ты отлично справился, Сымин, — тот широко улыбнулся, оголяя зубы, и лицо его засветилось. — Я должен тебе помогать и заботиться. Ты так много делаешь для нас с мамой, — Чимину эта фраза показалась странной — совсем немного, хоть она и приятная, но словно он чужак, проявляющий внимание к их семье. Да, Сымин последний год ближе с матерью, а Чимин отстранился. Но он действительно перестал быть семьёй с ними? — Брось. Это моя обязанность, — Юнги уловил перемену настроения Чимина, тонкие вибрации касались и его. — Кстати, пока Юнги-хён тут, можешь спросить его о том, о чём мы разговаривали днём. — Я не буду, — Сымин опустил голову в тарелку, он очевидно смущён. — О чём вы разговаривали? — Юнги не собирался много есть, но значило, что Чимин не будет тоже, если он не притронется к еде, поэтому он подхватил тонкий пласт мяса и закинул в рот, после чего Чимин тоже приступил к еде. — О видах сексуального влечения. Сымин переживал, что тоже может, ну, по мальчикам оказаться, — Чимину до абсурдности казалось странным этот разговор, но как будто в нём была необходимость. — И если каково быть геем, я могу объяснить, то бисексуальность — нет. Поэтому я сказал, что об этом лучше поговорить с тобой, — Сымин сидел весь красный от смущения. Он только хотел открыть рот, чтобы что-то сказать, но замолчал. — Маленькая месть за дневник. — Но я не бисексуален и не гей, — Чимин выгнул брови. — Понимаешь, бисексуал — это когда нет разницы, в кого влюбиться, в парня или девушку. Гей — когда нравятся парни. А у меня ориентация — Пак Чимин. Потому что мне нравишься только ты, — Чимину хотелось что-то ответить, но слов на языке не было. Юнги взял его руку и оставил короткий поцелуй на запястье. И они оба обернулись, потому что Сымин начал драматично изображать тошноту. — Фу! Вы такие влюблённые! Ужас! Надеюсь, я не превращусь в такого же сопливого романтика, — он отложил палочки, сделал глоток воды. Чимину стало немного неловко от сказанного «влюблённые», потому что он всё ещё не был уверен. Юнги действительно перетянул всё одеяло на себя. Но кидаться такими словами, как будто, не стоило. Но и опровергать их он не будет. Возможно, он слишком серьёзно воспринимает это. Сымин просто сказал. Ничего такого в этом не было. И Юнги заставлял его сердце трепетать. Может, он действительно влюблён, но он бы об этом знал, такое незаметно не происходит. — Обязательно превратишься, — хрипло ответил Чимин, чувствуя, как голос снова поддаётся его власти. — Тогда я никогда не влюблюсь. Вот и всё. Умру старым и одиноким, — он указал пальцем вверх, словно только что произнёс мудрость. — Не расстраивай маму. Она очень хочет внуков. — А мы? Мы разве не будем заводить детей? — Юнги спросил с таким серьёзным лицом, что Чимин на секунду потерялся. — Мы ещё даже школу не закончили. Рано ещё об этом думать, — Чимин в очередной раз понимал, насколько серьёзен в своих намерениях Юнги. Дай ему волю — они бы уже расписывались где-то в Европе и читали клятвы. Его должно было это пугать, но нет — словно все эти слова, действия влюбляли в него сильней. — Тогда вернёмся к этому разговору в следующем году, — на его телефон позвонили. Это был Намджун. Значит, пора уходить, а уходить совсем не хотелось. Чимин тоже поджал губы, но тут же натянул улыбку, потому что решить этот вопрос для Юнги было крайне важно. Он должен перестать себя винить. — Мне пора. Если я освобожусь не поздно, то я тебе наберу. Сообщи, когда завтра пойдёшь на квартиру. Я подойду, помогу тебе, — Юнги встал, отряхнулся. — Не надо. В смысле не звонить мне... а приходить. Я один гораздо продуктивней буду, — Чимину действительно всё ещё не хотелось утруждать Юнги. Они вышли в коридор, где, скрытые от глаз Сымина, могли наконец-то быть ближе друг к другу. — Не отталкивай меня. Мне хочется проводить с тобой время не только в романтическом контексте, но и в дружеском, — Чимин чувствовал себя немного виноватым. — Хорошо. Потому что мне тоже, — телефон зазвонил второй раз, поторапливая Юнги. — До завтра, — Чимин оставил поцелуй на его губах, и Юнги ушёл с таким видом, будто шёл на казнь. Чимин надеялся, что этот ужин пойдёт им всем на пользу. Надежда — такое тёплое слово. В нём спрятано так много. Оно ощущалось как жар костра в осеннюю пору, когда хочется пододвинуться ближе, и стоит пламени хоть на секунду угаснуть, как тебя тут же обдаёт холодом. Тянуться к надежде казалось правильным. Греть её, обнимать и хранить в душе как сокровище, как редкую драгоценность, и держаться за неё как за спасительный плот. Джек тоже за такой плот держался, но однако всё равно замёрз насмерть в ледяных водах Атлантики. Чем больше ты уверен в своей надежде, тем больше вероятность, что она же тебя и потопит. Юнги эту надежду грел, подпитывал, и не только он один. А сейчас? А сейчас он шёл домой, полностью уверенный, что он не создан для счастья, что горе — это его стезя, кредо и вообще всеобщий смысл существования. На улицах было мрачно и темно, сыро. Где-то вдалеке слышался лай собак, старый мотор машины, проезжающей по дорогам, чей-то смех. Уличные фонари работали раз через раз, и ему казалось, что они чем-то напоминают его жизнь: вот светлый участок, а потом — непроглядная тьма. И когда она закончится, непонятно: то ли за поворотом, то ли вообще этого поворота нет, как и света. Нельзя сказать, что ужин прошёл плохо. Хотя Юнги его именно таковым и считал. Вернее, отвратительным. Если бы не Со Ха, он бы не выдержал и разрыдался бы там через пять минут. Потому что Хосок говорил о Чон Иле весь вечер. Он рассказывал, как скучает по нему, показывал его альбом и даже то, что сохранил ту самую их совместную фотографию. Потом он целый час рассказывал о том, что Иль хотел стать врачом, как скупал энциклопедии по медицине и анатомии, как мечтал спасать жизни людей. Он делал ему больно и делал больно себе. Юнги всё это стерпел, потому что считал, что заслужил. Заслужил эти страдания. Он думал позвонить Чимину, рассказать, но тот бы снова стал говорить, что он ни в чём не виноват, и утешать его. А ему хотелось, чтобы было больно, потому что так и должно было быть. Он совершил непростительный проступок и должен страдать. Должен мучиться, не имея права оставлять эту утрату забытой, не имея права скорбеть по собственной душе. Может, он действительно создан для горя, для того чтобы его сердце каждый день разбивалось в дребезги. Так ведь бывает? Когда в жизни слишком много того, чего ты не заслужил. А ему именно так и казалось: он не заслужил ни счастья, ни Чимина, ни дома, в котором его любят, ни своих друзей. Ничего. Счастье — оно же для непорочных. А Юнги полон пороков. И ни одна купель и храм не отмоет его от них. Юнги ушёл, когда речь начала заходить о Чимине, когда Хосок стал спрашивать, как у них продвигаются дела, и он не знал, как ответить. Вот тогда всё стало на свои места: пока рядом Хосок, он не сможет быть по-настоящему свободным от прошлого. Но освобождаться от него у него нет права. Ему бы очень хотелось рассказать ему, как он сейчас купается в счастье, тонет в нём, и что заноза в его сердце не просто пустила корни, а оказалась самым настоящим персиковым деревом и уже расцвела. Ему бы очень хотелось рассказать Хосоку, какой Чимин бывает, как он познаёт стороны, которых раньше никогда не видел, как открывает новые грани и поражается многоликости этого человека, как он делает Чимина счастливым. Как много времени вместе они проводят. И как Юнги с ним хорошо. Всё это хотелось рассказать Хосоку, но не нынешнему, а тому, которого он знал до всей этой трагедии. Сейчас, в новых условиях этой задачи, с вводом непеременных, а постоянных, это казалось невозможным и нереальным. Но надежда — она алым угольком подсвечивала израненное сердце и шептала, словно демон на плече, что всё возможно, что просто нужно и дальше терзать свою душу, что чтобы забыть старые раны, нужно наносить новые. Клин клином. Именно поэтому он достал телефон, но так и не решился набрать Чимина. Потому что он — лекарство, пластырь, бинт. Он исцеляет, снимает боль. А Юнги без боли — не Юнги. Но ноги сами несли к дому Чимина, потому что дышать сейчас было трудно, в горле стоял ком, и сердце болело по-настоящему. Он не будет заходить, не будет звонить. Просто постоит рядом, словно этого достаточно. В его комнате всё ещё горел свет — тёплый и нежный, как и Чимин. Он, наверное, всё ещё заканчивал свою работу. Юнги сел на лавочку. Холод тут же пробрался под поясницу, а бёдра и ягодицы покрылись ледяной влагой. У Чимина большая, шумная, немного суматошная и сумасшедшая семья. О такой всегда мечтал Юнги. В его доме всё не так: тихо, стерильно, ровно. В то время как в семье Чимина людям свойственно ошибаться, иногда даже слишком. Ему очень хотелось стать частью этого. Стать таким же важным человеком для него, как его мама или Сымин. Он так безгранично их любил, даже если не показывал этого, даже если смотрел на них с презрением. В его сердце много людей, и он им верен. Он готов лечь костьми за них. Юнги таких жертв не надо. Но любви Чимина — до безумия хотелось. Хотелось слышать его ворчание и недовольство, потому что так он проявлял заботу. Хотелось заниматься с ним обычными вещами, потому что Чимину, кажется, это нравится. Просто делать что-то постоянно. Его словно это успокаивало. Хотелось читать книги и говорить о них или просто наблюдать за тем, как он увлечённо танцует. Хотелось много. Слишком много для того, кто не имеет на это никакого права. Свет в комнате погас. Юнги почувствовал, как онемела спина и ноги. Он достал телефон и написал сообщение: «Спокойной ночи, котёнок» У Чимина весь вечер сердце было не на месте. Было ощущение, что что-то не так. Тревога жила в груди без причины. Он списывал это на излишне выпитый кофе в течение дня, и это казалось разумным. Когда на телефон пришло сообщение сразу же после того, как он выключил свет, он сам не зная зачем подошёл к окну, словно думал увидеть там Юнги. Но это было бы странно. Если бы там был он, то он бы позвонил или зашёл бы. На улице никого не было. Чимин только посмеялся над собой от глупости своего предположения. То, что сообщение пришло именно сейчас, — совпадение, не больше. «Спокойной ночи, Хён. Увидимся уже сегодня» Часы показывали ровно полночь