Мы не друзья.

Дом бабушки всегда отличался определенной эстетикой, вроде минимализма, но какого-то вычурного. Всё в нём было показным: вместо эко-кожи — натуральная, вместо атласных штор — чистый шёлк, вместо интерьерных картин — работы настоящих художников. Всё должно было быть дорого, стильно и со смыслом. Чимину такое не нравилось, но бабушку он любил; рядом с ним она из дамы в годах с грозным взглядом превращалась в маленькую девочку, которая была готова стерпеть любую выходку Чимина, лишь бы он её любил. Ради неё он нарядился, всё в её стиле: бежевая водолазка, чтобы скрыть остатки синяков, бежевые брюки, идеально уложенные волосы — всё, чтобы радовать её глаз. Ему было не сложно, ей приятно. Она всегда любила этот официальный стиль в одежде, так что любимые шёлковые блузки или спортивные толстовки Чимина сразу же ей отмелись. — Ты должен выглядеть как желание любой женщины, а не как оборванец или что еще хуже — как женщина, — говорила она это не со зла, просто человек другого времени, ей было не понять, что такое унисекс. Он принимал её такой, какая она есть, потому что понимал: из томатов апельсиновый сок не получить. Она уже взрослая, со своим устоявшимся пониманием мира; ему эти стены не разрушить, потому что строились они десятилетиями. Все её окна Овертона были закрыты и заклеены газетами. Они сидели в столовой за большим белым столом. Расположение гостей было слишком говорящим и показным даже для неё. Чон Сук, Виктория, Сымин и Чимин сидели по одну сторону, отец, Джин — по другую, во главе сидела бабушка. Напряжение было таким, что можно было спокойно запитать целый город. Чимин, сидевший рядом с бабушкой и напротив отца, молился, чтобы никто ничего не выкинул, а в первую очередь — за себя, потому что знал, насколько сложно ему будет сдержаться, если тот начнет с ним говорить. Его лицо всё ещё выглядело ужасно, но по крайней мере глаз начал открываться. — Ты с кем-нибудь встречаешься? — бабушка, решившая начать разговор, звучала непринужденно. Но Чимин застыл с палочками, рука дрогнула, но это, на удивление, осталось незамеченным. — Пока нет, есть одна девушка, которая мне нравится, но сейчас последний год старшей школы, я больше занят экзаменами и поступлением, — он повернулся к ней и улыбнулся. — Хочу поступить на бюджет, — он знал, бабушка будет гордиться его стремлением. И был прав: та засияла. Но тему не перевела. — Она красивая? Кем работают её родители? — Чимин шумно вдохнул носом. — Очень, моя партнёрша по танцам. Но ей сейчас шестнадцать, не хочу вляпаться в проблемы, если ты понимаешь, о чём я, — он игриво подмигнул, и бабушка, слегка смущённая, отвела взгляд. Да простит его Юми за этот трюк. — Всё ещё танцуешь, как баба, — с набитым ртом проговорил отец. — Зато дерусь как мужчина, только с мужчинами, — Чон Сук закашляла, очевидно, скрывая смех. А отец, только собиравшийся что-то ответить, тут же получил раскрытую ладонь от бабули перед лицом с призывом замолчать и недовольный взгляд в свой адрес. Он поджал губы и подхватил кусочек свинины. Если его рот будет занят, он вполне успешно может и промолчать. Ему давно нужно было научиться быть сдержанней; в конце концов, теперь ему есть кому пожаловаться на этот ужасный ужин. Эта мысль проскользнула в его голову и осела; он понял, что больше не чувствует себя одиноко, по крайней мере, не так, как раньше. — А вы почему не хотите остаться здесь? — она перевела взгляд на Викторию и повторила для неё на английском, хотя та прекрасно поняла, что она спросила. — Хочу быть поближе к племянникам, Виктория тоже. Да и её беременности не пойдёт на пользу дышать перегаром, — его последние слова прозвучали не упрёком — пощечиной в тишине. Но отец не реагировал на это. Просто спокойно взял ложку риса и положил в свой бульон. За столом повисло молчание. Только палочки стучали. Казалось, это было не самой лучшей идеей. — Так вы надолго? — бабушка задала вопрос тихо, словно боялась сдвинуть очередную лавину, если будет громкой. — Если всё получится, то навсегда. Меня пригласили финансовым директором в музыкальный лейбл, который открывает филиал в Корее, — у Чимина закрутились шестерёнки, быстро и уверенно. Ну не мог мир быть настолько тесным, хотя Корея не так уж и велика, а специалистов своих они ценят больше, чем иностранных. — А генеральный продюсер в этой компании случайно не Ким Намджун? — Чимин подумал, что нужно узнать, как называется лейбл. Но он всё ещё надеялся, что это совпадение. Было острое чувство, что они не должны друг друга знать. И оно было навеяно гомофобией Джина. — Да, — Джин замолчал. — Знаешь его? — Чимину в любом случае пришлось бы ответить «да». Сказал бы, что собирался в эту компанию на прослушивание, а там уже обсудил бы всё с ним. Хотя что обсуждать. — Конечно знает, они с Чимином друзья, он даже починил стол в столовой и отвёз отца к бабушке, — язык Сымина был не его враг, он был врагом Чимина; это уже стало понятно, как в чистую воду смотреть. Чимин пнул его под столом, призывая к молчанию. — Он не мой друг, он друг семьи моего одноклассника. Ты видел его в аэропорту, — Сымин уткнулся в тарелку; теперь он понимал, почему стоило бы умолчать о Намджуне. Потому что речь косвенно зашла о Юнги. Но разве не Чимин начал первым? — Я надеюсь, ты не собираешься становиться трейни? — Джин говорил серьёзно, словно быть айдолом было что-то зазорное и отвратительное. — Они там все поголовно педики. Носят макияж и жамкают своих коллег по цеху ради фанатов, и если всё начинается невинно, то заканчивается содомом, — он поднял взгляд на Чимина и оценивал его реакцию. — Я думаю, кем мне становиться, решать только мне. Но если вы все так переживаете за мою задницу из-за танцев или трейни, романов или ещё чего, то я поспешу вас утешить: я собираюсь поступать на экономический. Как ты, дядя, — Чимин взял ещё кусочек свинины, медленно пережевывал. Смотрел прямо в глаза, словно провоцировал. — Если хочешь сходить на прослушивание, то сходи, — Чон Сук звучала так, словно не было этого гомофобного разговора только что, и он просто подошёл спросить совета. — Юнги вроде тоже собирался сходить, Намджун упоминал это. Пока делал стол, все уши прожужжал о том, как было бы неплохо, если бы вы пришли. — Да, Чимин, ты ещё в детстве был удивительно талантлив в танцах, — уже повторяла бабушка, кидая строгий взгляд на Джина и отца, которые под ним тушевались. За окном уже практически село солнце; Чимину ужасно хотелось домой, а желательно — к Юнги. Но ужин только начался, и что сегодня обязательно что-то произойдёт и они не попадут домой было понятно. Юнги словно чувствовал: на телефон пришло сообщение. Чимин аккуратно достал его, увидел уведомление и попытался не улыбнуться. «Юми и Кан очень быстро ладят, он её поцеловал в щёку и даже не получил затрещину, мне стоит вмешиваться?» «Зачем? Ты не умеешь радоваться чужому счастью?» «Я ждал два года, а он ни дня! Это нечестно» «Будешь жаловаться — придётся ещё два года ждать» — Тебе понравился мой подарок? — Джин вырвал Чимина в реальность; он внимательно смотрел на него, очевидно, он выглядел слишком счастливым на этом празднике ненависти. В его руках всё ещё был старый телефон; честно говоря, он даже не распаковывал новый. — Да, спасибо, — Чимин послал обезоруживающую улыбку. — Как раз завтра хотел перенести всю информацию и начать пользоваться. — Хорошо, а то ходишь с этим старьём, — он бросил недовольный взгляд на Чон Сук, и та закатила глаза. Вся химия между ними, которую когда-то в детстве видел Чимин, словно вступила в реакцию и превратилась в кислоту; он никогда не видел их такими, будто маски сорваны и притворяться нет смысла. Да и Джин был совсем не таким, как тогда, не таким, как в редких переписках, — холодным, отстранённым и грубым. Большую часть времени. — Ну ничего, пока я тут, я о вас позабочусь, раз мой брат не смог, — Чимину, дико жаждущему приезда Джина, скучающему по нему, мечтающему, чтобы кто-то позаботился о его матери и Сымине, потому что сам он мало чего мог сделать для них, сейчас хотелось ему возразить. Но он списал все на общую усталость и накопившуюся невысказанность, решил промолчать. Телефон снова завибрировал. Бабушка постаралась заглянуть в него, но он тактично отвернул дисплей. «Ужин проходит не очень?» Вопрос был скорее риторическим. «Просто отвратительно. Самое ужасное, что кажется, мы останемся здесь на ночь, потому что все выпили. И если сегодня никто никого не убьёт, это считай хэппи-энд» «Хочешь, мы тебя заберём? Я сейчас с Намджуном и Хосоком, можем подъехать. Сбежим как Ромео и Джульетта» Чимин подумал, что Юнги точно не читал эту пьесу; конечно, все знают, что там трагичный финал, да и сюжет известен чуть ли не с пелёнок; просто Юнги не любил читать. «Только я скорее в «Божественной комедии», нежели в шекспировской драме. У тебя, я надеюсь, не так» Чимин услышал, как они обсуждали Сымина, и то, как отец начал спорить с матерью о том, какое количество денег впустую уходит на репетиции. «Комедия звучит лучше, чем драма. Мы ещё немного побудем на катакомбах и пойдём по домам» «Погугли, хён» — Ты всё равно ни копейки не вкладываешь в его образование, всё пропиваешь, да на шлюх своих спускаешь! Тебя вообще не должно касаться, куда я трачу свои заработанные деньги! — мать стукнула открытой ладонью по столу, у неё было красное лицо. Чимин быстро отправил сообщение и перевёл взгляд на неё. Он не видел её в гневе очень давно. Отец молча смотрел и ухмылялся. — Вот видишь, матушка, а я её истерики столько лет терпел. Конечно, от такой женщины хочется сбежать; она ещё и пить не умеет, посмотри на неё, — Чимин кивнул ей, призывая к спокойствию; сейчас было не место и не время. Но она встала из-за стола. — Мне нужно подышать, — он хотел пойти следом за ней, но бабушка взяла его за руку, не давая встать. — Никто не знает, как воспитывать детей, и где я ошиблась, что один сын вырос примером для подражания, а второй — антипримером. Наверное, дело в генах: отец Сокджина был прекрасный человек, именно таких людей рано забирает Господь, а твой... — она замолчала, перевела взгляд на отца, смотрела так жалобно и с презрением. — В следующий раз, сынок, когда ты попробуешь подобные манипуляции, просто помни, что я женщина, которая двадцать лет прожила с монстром. Жалею только о том, что ни разу не огрела его, как она тебя, — она сжала его ладонь, и Чимин почувствовал странное тепло, говорящее ему: всё будет хорошо.

*****

— Ты похож на Чеширского кота, — Намджун стоял над Юнги, внимательно осматривая помещение. Они пришли на катакомбы около часа назад, и он пожалел: раньше это было только их место, а сейчас каникулы, доступ есть у любого желающего, и в последнее время ему не хотелось их посещать, скорее, он просто это перерос. — Кто там тебе пишет? — Юнги не хотел отвечать; почему-то при Хосоке, после его ужина и разговора с Чимином об их тесном общении, было желание умалчивать. Ощущение, что при нём Юнги не может быть счастлив, потому что это будет оскорблять и ранить Хосока. Он сделал еле заметный отрицательный взмах головой, и Намджун понял, что лучше дальше не лезть. Сейчас они мирно сидели; его просьба разобраться была выполнена. — Хосок, а ты чего молчишь весь вечер? Без Со Ха тоскуешь? — Юнги достал телефон, прочитал последнее сообщение от Чимина и начал гуглить, что такое «Божественная комедия», внимательно вчитываясь в текст Википедии. Они проходили это произведение пару лет назад; он, естественно, его не читал, но теперь прочтёт. — Нет, всё нормально, просто устал, — его взгляд украдкой обращался к Юнги, внимательно читающему в телефоне. — И в последнее время мне не нравится здесь. Тут слишком много детей. — Согласен насчёт последнего. Скоро сможем собираться у меня; я нашел жильё и к концу недели съеду, — Юнги поднял взгляд. Посмотрел из-подо лба. — Мне нужно личное пространство. — Мы можем собираться в баре, — Хосок откинулся на спинку дивана, глотнул своё пиво. Музыка на секунду замолкла, и эта тишина резала уши. Юнги опять почувствовал себя лишним. — Можем и будем. Уже через год, когда Юнги стукнет восемнадцать, — Хосок хмыкнул; в его крови снова говорил алкоголь. Он чувствовал эту злость и обиду, кипящие в нём несколько лет. Но решил замолчать их. — Точно, совсем забыл, — он улыбнулся так фальшиво, что Станиславский плакал бы, увидев это, горькими слезами. Сделал пару быстрых глотков и тяжело вздохнул. Юнги встал в желании подышать свежим воздухом и немного проветриться; он знал, что удерживать этот хрупкий мир между ними будет тяжело, но даже не представлял, насколько. Хосок был слишком нестабилен, и его понять можно, но почему никто не хотел понимать Юнги? Это он жил с бременем убийцы. — Я выйду, надо позвонить, — Намджун проводил его скорбным взглядом. Возможно, ему действительно с ними не место; детьми у них было больше общего, чем сейчас. На данный момент они просто пытались склеить разбитую вазу вместо того, чтобы выбросить её. — Ты же сказал, что всё в порядке? — Юнги услышал это и задержался в толпе; знал, что подслушивать неправильно, но ещё он знал, что правду он вряд ли узнает самостоятельно. — Всё действительно нормально, я просто перебрал, — в голосе Хосока было снисхождение и раздражительность. — Иногда я всё ещё злюсь, но быстро остываю; это даже не связано с ним, у меня в принципе проблемы с гневом. Я хожу на терапию, учусь держать себя в руках; выходит ровно до первой выпитой капли, — честно говоря, Юнги не был готов к такому. — Почему не рассказывал? — Кому? Тебе? Чем бы ты мне помог? Ты свалил в свой Шанхай и укрощал своих тигров там. Юнги? Тэхену? Кому я должен был рассказать? Вы все меня бросили. Все до единого, — Хосок повысил голос, и вокруг все замолчали; только тихая мелодия оставалась на фоне. — Чёрт, — Юнги подошёл обратно, выбираясь из плотного круга людей, за которым он прятался. — Пойдёмте прогуляемся, — Намджун протянул руку Хосоку, и тот даже не бросил взгляд, опёрся на подлокотник и сам поднялся. Толкнул его плечом, обгоняя. — Я домой. Приятного вам вечера. Юнги хотел пойти за ним, остановить поговорить в очередной раз, но Намджун его остановил. — Пусть идёт. Он мягко присел на диван. Осмотрелся: все уже вернулись в обычное состояние, словно и не было этого всплеска; любая рябь на воде рано или поздно превращается в гладь, тут так же. Об этом с утра никто и не вспомнит. Юнги плюхнулся рядом, молчал; на языке всё ещё вертелся вопрос, но он не знал, как его задать, чтобы не в лоб. Молчание затягивалось. Чувство, что он сделал что-то не так, всё сильней разрасталось в груди, и сейчас он добавит к нему новое. — Я видел тебя с госпожой Чон Сук, — он хотел спросить о Хосоке, снова выторговать совет, как лучше быть с ним, как сплести их дружбу, хотя бы чтобы рано или поздно она не закончилась очередной смертью, но вместо этого произнес другое. — Я надеюсь, ты не говорил об этом Чимину? — Намджун повернулся, его взгляд был ленивым, мягким, почти отцовским. — Пока нет, но скажу, — Юнги не будет считать это предательством их дружбы; Намджун тоже. Он это знал. — Ты мог соврать мне. — Не вижу в этом смысла. Все тайны всплывают наружу; эта всплывёт быстрей всех, я уверен, — он хлопнул его по плечу, и Юнги подумал, что нужно будет как-то рассказать Чимину до того, как он узнает это сам, и раньше, чем он поймёт, что Юнги был в курсе. — Зачем? — Намджун молодой, красивый, успешный, он может получить любую девушку. И дело не в том, что Чон Сук не достойна его, такого восхитительного; скорее, это просто миры, которые не должны пересекаться никогда. Они слишком разные. О, Чимин будет в ярости, Юнги был более чем уверен. — Ты помнишь, что ты мне говорил ещё до того, как Чон Иль посетил Мапо? — Юнги отрицательно покачал головой, смотрел, изучал Намджуна, пытаясь понять, к чему он клонит. — Сердцу не прикажешь; оно не солдат, а вольная птица. А теперь пойдем домой; без Хосока нет смысла тут находиться, — Юнги определённо будет над чем подумать всю ночь. Сегодня он не будет звонить Чимину, не сможет спокойно с ним разговаривать. — А почему мы не собираемся у нас? — Юнги и вправду было интересно. Вечером мамы никогда не было, можно было спокойно сидеть. — Юна велела, чтобы дом оставался в целости, а вы двое без чужих глаз вполне можете вцепиться друг другу в глотки. Верней, Хосок — в твою, а ты ещё и подставишь горло, — Юнги бы так и поступил. — Как думаешь, у нас получится? — Намджун в ответ молчал, он смотрел на носки своих ботинок, перебирал ими быстро, так что картинка под ними размывалась. Казалось, это помогало ему сосредоточиться. — Честно? Я бы на твоём месте сосредоточился на другом. Не нужно слишком стараться, чтобы наладить отношения с Хосоком; у этого парня усы, он в любой момент может попытаться захватить мир, — Юнги громко засмеялся, закинул голову вверх, пытаясь увидеть звёзды; сейчас их россыпь казалась чем-то необходимым. — Я хочу, как раньше. Но как раньше уже не получится. Никогда. Для того чтобы собрать этот пазл, нужна деталь, которая безвозвратно утеряна; жизнь, которой не суждено быть здесь и сейчас с ними. — Всё меняется, Юнги. Скучать нужно и важно, но нельзя позволять тоске захватить тебя. Мы оба это знаем, — Намджун закинул руку на плечо Юнги. — Так что, братишка, не думай слишком много. Впереди экзамены, прослушивание и много чего. — Кстати, насчёт прослушивания... — Если хочешь отказать мне, то не сегодня. Мне сегодня итак слишком много отказывали, — Юнги внимательно посмотрел на Намджуна, но тот лишь пожал плечами. — Я предложил Чон Сук место своего ассистента. Платят больше, мы были бы рядом, времени на детей больше бы было. Но выяснилось, что их дядя, Ким Сокджин — финансовый директор, которого мы наняли из Канады. Представляешь, как тесен мир? Она отказалась и написала, что какое-то время нам лучше не общаться, — Юнги помнил, что рассказывал Чимин о Джине и его маме, но решил умолчать; это не его тайна. Казалось, эти семейные узы спутались слишком сильно, и оставалось надеяться, что эта Санта-Барбара не затянется на сто сезонов и не зацепит их. Взрослые сами должны в этом разобраться. — Это было сегодня вечером? — Намджун кивнул. — У них сегодня семейный ужин в честь его приезда. Там и её муж, и свекровь, и новая невестка, как написал Чимин, — он порылся в кармане, достал телефон и показал последние сообщения. Намджун внимательно вчитался, нахмурился; в ночном свете его черты расплывались. — На твоём месте я бы написал ей завтра и спросил, как она себя чувствует. Но я не на твоём месте. — Спасибо, братишка. Так и поступлю.

*****

Когда матери не было уже больше часа, а ужин закончился, он всё-таки решил её проведать и затащить домой — на улице не май месяц. Сделал чашку чая, пока бабушка разговаривала с Викторией, обсуждая будущие имена её внучки, как выяснилось. Чимин почувствовал небольшой укол вины за то, что слишком мало времени уделял ей; бабушка с трудом справлялась с английским и её акцентом на корейском, и то и дело кричала Джину, чтобы он что-то перевёл, но последние пять минут он, отмахнувшись от них, ушёл, явно раздраженный и уставший. Он пообещал себе вернуться после разговора с матерью и обязательно пообщаться с ней, ведь теперь они семья, и у него будет сестрёнка. Маленькая принцесса. Тихо прошмыгнув в открытую заднюю дверь, крепко держа чашку, чтобы вручить её матери, он завернул за угол. Обратил внимание на посадки елей вдоль забора; бабушка всегда любила природу, поэтому и дом приобрела за городом, аргументируя это тем, что ей на старость лет суета Сеула уже поперёк горла стоит. Услышал голоса; это определенно были мама и Джин, но разобрать речь не получалось. Интересно, когда он успел оказаться тут. Мама сидела спиной к нему на лавочке, в то время как Джин стоял над ней; его голос был спокойным и ласковым. Чимин на секунду замер, думая, стоит ли ему вмешиваться. Он знал, что то, что он чувствует сейчас, было неправильно, потому что видел, как Джин смотрел на неё с нежностью. С той самой, с которой смотрел много лет назад, и тоской, глубокой, нет, скорее, безразмерной. — Мы можем просто ему рассказать, он поймёт. Он уже не ребёнок, школу в этом году заканчивает, — Джин старался говорить тихо, но ветер подхватывал его слова, доносил до Чимина. — Я хочу быть рядом с ним. — Нет. Дело не в том, поймёт или нет; это ненужная для него информация, зачем ему это знать. Ты будешь молчать, ты обещал молчать. И если ты решишь нарушить клятву, я лишу тебя его, — Чон Сук была раздражена. Он встал, отряхивая штаны сзади, и увидел Чимина, стоящего с чашкой. У него определённо в голове начала складываться картинка; он что-то слышал, но достаточно ли, чтобы понять, о чём шла речь? Она тяжело вздохнула, оглянулась, бросив брезгливый взгляд на Джина, и пошла прямиком к нему; шаг её был быстрым, губы поджаты. Чимин хотел отступить, словно чувствуя угрозу. И когда она оказалась уже достаточно близко, он протянул ей чашку. — Я принёс тебе, чтобы ты согрелась. Но кажется, ты и так кипишь, — на его лице появилась улыбка на доли секунды. Чон Сук взяла чашку двумя ладонями, пару секунд наблюдала за тем, как испаряется пар над ней; в закате он был рыжим, словно пламя плясало и сдувалось ветром. — Спасибо, но я собиралась заходить уже, — она несколько секунд переминалась с ноги на ногу и всё же решилась задать вопрос, подтвердив секретность их разговора с Джином. — Много ты слышал? — Достаточно, — он блефовал; у него действительно была теория в голове на основе услышанного, но она скорее была фантазией, чем реальностью; такого просто не могло быть, они бы так с ним не поступили. Да и слова, вырванные из контекста, призма, через которую как не гляди, ничего не увидишь; истина не всегда прячется глубоко, иногда она плавает на поверхности, но то, что он успел услышать, было мало для непреложного признания. Джин подошёл со спины, положил руку на плечо Чон Сук, и ту передёрнуло от этого касания. — Лучше сказать ему, — Джин обратил свои глаза на Чимина, и в них читалась мольба, разрешение на озвучивание того, что и так стало понятно. — Не надо, — он сам от себя такого не ожидал, но ему казалось, что это то, в чём убедиться он точно не захочет. — Если это тайна, которую вы поклялись хранить от меня, то будьте добры нести эту ношу до конца, не перекладывайте её груз на мои плечи. Хочешь быть рядом — просто будь, тебе это никто не запрещает. А секреты свои храните без меня, — он не решился озвучить свою теорию, потому что их реакция была бы ответом на неё, и если бы он узнал правду, подтвердил бы её, сколько бы ещё скелетов из шкафа вышли бы по его голову. Где-то в глубине души он хотел знать ответ, но правда его обязательно чего-то лишит или кого-то. Он бросил взгляд на горизонт, прячущийся за елями, пытаясь уловить последние лучи солнца, а потом просто подставил маме локоть, который она обхватила, положила голову на его плечо. Это было немое «спасибо». Джин остался, смотрел им вслед, пнул землю ногой и плюхнулся на лавочку. — Вы любили друг друга? — Чон Сук сильней сжала локоть Чимина, словно ей резко стало больно. Они сделали пару шагов в тишине, приближаясь к входной двери. Молчание затягивалось. Она повернулась, поставила кружку на выступ, спрятала руки в карманы куртки, смотрела под ноги, думала. — Он был моей отдушиной, но не любовью. Я была его убежищем от разбитого сердца, — она подняла глаза, посмотрела на него; они блестели от влаги. — Я надеюсь, у тебя так никогда не будет. Я бы хотела хоть раз полюбить в этой жизни так, чтобы человек овладел всем, даже мыслями. Чтобы сердце трепетало, но мне кажется, это уже невозможно, — Чимин думал иначе, но знал, что его слова никак не помогут, скорее, сделают ещё больней и подарят надежду. — Я разочарую их однажды. А ты однажды полюбишь так, словно тебе снова шестнадцать; главное — не бойся, — она улыбнулась. — Мне кажется, я этого не заслуживаю, — она потянула дверь на себя, но Чимин её чуть задержал за локоть. — Любовь — не то, что нужно заслужить. Ты достаточно страдала и имеешь право на счастье, — её лицо стало грустным; в нём была смесь разочарования на саму себя и боли. Чимин не сразу распознал эти эмоции. Но всё же приобнял маму за плечо; он даст ей опору и будет надежным и верным столько, сколько потребуется. — Поедем домой? — Нет, останемся здесь. Не хочу сбегать с поля боя, — Чимин гордился так, словно это он был главным воином. — Пожалуй, стоит спрятать сковородки, — он наклонился к ней и перешел на шёпот. — Бабушке слишком дорога её посуда, это же семейная реликвия. Когда они прошли в гостиную, бабушка всё ещё болтала с Викторией, которая еле сдерживала веки; у неё был усталый вид. В жёлтом свете её черты обрисовывали тени, и он ещё раз убедился в сходстве Виктории и госпожи Юны. — Она слишком сильно на неё похожа, — он сказал это полушепотом, скорее, мысль вслух. Но Чон Сук остановилась, наклонила голову, осматривая Викторию, и кивнула, словно прежде она этого не замечала. — Да, теперь я вижу, — и стремительно прошла на кухню. Чимин инстинктивно последовал за ней. Догнал её; он не собирался допытывать, но всё-таки спросит. — Расскажешь, как так вышло? — кружка пошла в раковину, и шум воды заглушил их голоса. — Не думаю, что имею на это право, но ты можешь спросить её; уверен, история окажется увлекательной, — она поставила кружку на стол, стряхнула капли на пол; к этой ситуации она казалась безразличной; он уже знал почему. — Кажется, Корея слишком маленькая, а наши жизни всё больше походят на индийское кино. У меня нет злого брата-близнеца, потерявшегося в роддоме? — Чимину впору бы злиться, но пошутить захотелось. Он смотрел за спину Чон Сук, вглядываясь в Викторию. — Брата-близнеца у тебя нет, но ты даже представить себе не можешь, как часто мыльные оперы оказываются основанными на реальных событиях. Мы, взрослые, слишком любим всё усложнять, оттого чаще запутываемся. Оттого превращаем свои жизни в драмы, — она подошла ближе, провела рукой по плечу; он заметил эту вселенскую тоску в её глазах, холод и мрак, которые плескались в ней. Ему её было жалко; в очередной раз сердце сжалось до боли; ему так сильно хотелось её спасти. Дать ей крылья, чтобы она могла полетать, ощутить вкус свободы. — Давай, как потеплеет, слетаем на Чеджу? — она улыбнулась и кивнула. — Я очень устала сегодня, пойду спать. Ты тоже не задерживайся, — он проводил её взглядом, и когда она исчезла из поля зрения, услышал грузные шаги. Он узнал их из миллионов других. Отец подошёл со спины; Чимин застыл в ожидании, не разворачивался, просто сделал шаг вперёд, чтобы избежать лишнего конфликта. — Папа? — на кухню зашёл Сымин; его голос дрогнул, когда он увидел его. Чимин обернулся и увидел, что тот был в стельку пьян, стоял с замахнувшейся рукой; не понятно, то ли он хотел ударить, то ли задержать Чимина. — Что ты так смотришь? — он еле говорил. Виктория и бабушка тут же насторожились. Чимин ничего не ответил, только хмыкнул и подошёл к Сымину. — Пойдём, будем ложиться спать, — развернул его. — Но он обещал помочь пройти мне уровень! — Сымин обернулся. Смотрел в стеклянные глаза отца. — Он поможет тебе завтра, когда протрезвеет, а сейчас — спать, — Сымин махнул головой и поднялся наверх, громко хлопнув дверью. Вечер действительно выдался удивительно спокойным в рамках этого дома. Хотелось позвонить Юнги, но он даже не знал, что ему сказать; наверное, вся эта семейная драма изрядно утомила и его. Сейчас он с Намджуном и Хосоком; к чему отнимать этот период лёгкости? Он набрал сообщение, пожелав ему спокойной ночи и пообещав позвонить с утра. Но ответа так и не дождался. Сон не приходил быстро; в голове бесконечно крутился диалог мамы и Джина. Что он хотел рассказать? У Чимина была догадка, но так не могло быть; мать никогда бы не изменила своему мужу с его братом. Никогда. Тем более, когда Джин звал их в Канаду, она могла уехать, могла начать жизнь заново. Если бы... Даже в мыслях тяжело было озвучить то, до чего дошёл его возбуждённый мозг; может, дело не в Чимине? Может, дело в Сымине? Может, с ним он хочет быть рядом, а Чимина хотят посвятить в это. Внутри всё опять заполнилось противоречиями: с одной стороны, ему не хотелось знать — правда может ударить так сильно, что от этой пощечины не оправиться; с другой стороны, любопытство брало верх; ему бы впору перестать думать об этом. Утро вечера мудренее. Может, рассказать Юнги? Спросить совет? Но не заденет ли это его чувства? У Юнги вообще не было отца, только номер донора, и он ещё не скоро узнает, кто он. А может, и не узнает никогда. А у Чимина вообще может их два оказаться. Странно было вообще о таком думать; интересно, как сложилась бы его жизнь в Канаде? Он бы не был близок с Вайнчаном, никогда бы не был им предан, не полюбил бы в первый раз, не встретил бы Юнги, Майкла. Может быть, он стал бы хоккеистом или играл бы в местных театральных постановках. Он представлял, как Джин и мама сидят на бордовых креслах, фотографируют его, держатся за руки, пока он в средневековом костюме решает: «Быть или не быть?» Шекспира чаще всего ставят в таких случаях и «Золушку». Играл бы он придворного лакея или самого принца — без разницы; вся его жизнь была бы иной. Ему казалось, что он был бы счастлив. Но только если бы рядом был Юнги... Без него как будто этой Американской мечты (даже если она канадская) не хочется. А была бы счастлива его мама? «Взрослые всё любят усложнять», — говорила она сегодня. Но жизнь и не казалась простой вещью. Отношения Чимина и Юнги сами по себе были сложностью. Хватит ли им простых чувств, чтобы выдержать всё это внешнее давление? Будет сложно; он уже это знал. Скрываться, врать окружающим, держать дистанцию. Хотя тот же Юнги всё упрощает; он просто живёт. И пока Чимину казалось, что так нельзя, Юнги доказывал обратное. К чему это приведёт — неизвестно, но что-то внутри манило поддаться этой лёгкости, с которой тот его целует на глазах у всех.

*****

Чимин нервничал. Он уже который раз крутился у зеркала. Юнги видел его в соплях, в слезах, в синяках, но сегодня у них было первое свидание, и ему хотелось, чтобы всё прошло идеально. Хотя с самого утра шло всё наперекосяк. Чимин тяжело встал, потому что полночи пролежал в размышлениях и фантазиях, а встали они почти в пять утра, потому что маме нужно было на работу успеть в город. Сымин всю дорогу вел себя как маленький, потому что не хотел уезжать; в итоге Джин пообещал сегодня его вывести в город. С Викторией им так и не удалось пообщаться нормально. Приехал домой он уже в девять утра один. Ложиться спать уже не было смысла. Днём позвонил Юнги и сказал, что будет ждать его в семь вечера; тревога только выросла. Он не понимал, из-за чего так нервничает. В этом не было смысла — никакого; именно поэтому он пил четвёртую чашку кофе, только усиливая свою нервозность, шестой раз переодевался и в конечном итоге натянул на себя огромную футболку и широкие джинсы. После того как он целый час провёл в душе, напряжение спало, к щекам вернулся румянец. Он последний раз проверил свой внешний вид; выглядел достаточно обыденно, именно так он и хотел. Никаких шёлковых блуз, кричащего макияжа. Но при этом он знал, что выглядел стильно. Он отправил сообщение о том, что скоро будет, и в ответ получил сухое: «жду». Чимин подумал, что Юнги переживает не меньше, в чём он, и был в этом прав. Солнце уже почти скрылось за горизонтом, когда он подошёл к его дому. На улице уже вовсю пахло весной, и он сто раз пожалел, что вышел в теплой куртке; низ его джинс запачкался грязью, сам он вспотел и раскраснелся. Но разворачиваться и переодеваться уже не было ни времени, ни возможности. Чимин впервые шёл к нему без него, поэтому его взгляд внимательно изучал внешнюю сторону дома. Фасад выглядел таким же стерильным, как и все внутри; всё такое правильное, чёткое, ровное. Такое же, как и жильцы этого дома. В отличие от Чимина и его семьи. Сейчас, когда он стоял перед дверью в грязных штанах, мокрый, ему казалось, что он не достоин этого места, что он раздавленная мошка на только что выкрашенной белой стене. Мог ли он позволить себе думать иначе? Рука потянулась к звонку, и он эхом разнёсся по дому; не то чтобы он думал, что Юнги в ту же секунду откроет дверь, но ожидание казалось невыносимым. Он переминался с ноги на ногу, прятал руки в карманы; свет горел практически в каждой комнате, так что определить, где Юнги, было практически невозможно. Он осмотрел низ своих джинс: на десять сантиметров промокшие и чёрные; тяжело вздохнул. Нужно было послушать маму и подшить их. Входная дверь резко открылась. Юнги смотрел на Чимина виновато и с некой растерянностью. — Извини, что долго не открывал. Я поставил попкорн перед твоим приходом. Проходи, — Чимин сквозь силу улыбнулся и сделал шаг вперёд, осматривая Юнги, который был одет не по-домашнему: на нём были широкие джинсы и черная плотно прилегающая к телу футболка. Ему очень шло. — Ничего страшного, в конце концов ты же её открыл, — повесив куртку и сняв обувь, он заметил, что Юнги тоже немного переживал. — Я испачкался, пока шёл, там ужасная слякоть. Подожди, я пока закатаю штаны, чтобы не наследить, — он присел на корточки, касаясь мокрых холодных краёв, которые оставляли на пальцах крошки гравия. — Просто сними их, — для Юнги это казалось простым решением; Чимин всё равно оставался на ночь, и они успели бы постираться и высохнуть. — Вот так сразу с порога? — он закончил подворачивать и выпрямился, заметив румянец на щеках Юнги. — Я не это имел в виду, но твоя мысль мне нравится больше, — он очень хотел сказать это игривым тоном, но получилось неровно, словно его язык перестал ему подчиняться. — Извини, я не знаю, почему-то я ужасно нервничаю. — Я тоже. Более того, это какое-то сумасшествие. Я перед годовыми тестированиями так не нервничал. Наверное, потому что там я точно знаю, что делать, чтобы ничего не испортить. А тут... — Чимин опустил руки, которые свободно болтались; он действительно понимал, что чувствует себя немного беспомощным. — Ты же знаешь, что я не буду давить или настаивать, и мы можем просто посмотреть фильм и классно провести время. Расскажешь, как прошёл ужин, я расскажу, как прошли посиделки. Тем более, есть чем поделиться; уверен, тебе тоже, — Юнги подошёл ближе, положил руку на спину, чувствуя влагу на футболке и горячую кожу Чимина под ней, аккуратно, словно впервые, оставил короткий поцелуй. И Чимин расслабился. — Так джинсы можно не снимать? — он улыбнулся в поцелуй. — О нет, извини, но в них я тебя на кровать не пущу, — Юнги отошёл, взял за руку Чимина и повёл за собой. — Скоро должны привезти пиццу; я не стал заказывать заранее, чтобы была горячая. — Если честно, я не сильно голоден, но очень хочу пить; на улице жара, — они остановились у спальни, когда Юнги наконец-то развернулся к нему лицом. — Не могу не заметить, что тебе очень идёт эта футболка. — Правда? — дверь открылась, и Юнги застыл, наблюдая, как Чимин медленно приближается к нему. — Да, так и хочется с тебя её снять, — он провёл пальцами по груди и зашёл. Юнги собрался пойти следом, потому что уловил настрой Чимина, но в дверь позвонили — еду привезли. В следующий раз он закажет её за несколько часов. Микроволновки придумали как раз на этот случай. — Можешь взять в шкафу всё, что найдёшь. Я принесу воду, — он тяжело вздохнул и словно на плаху отправился вниз. Чимин обратил внимание на то, что комната была идеально убрана, постельное бельё поменяно на бордовое, на кровати стоял включенный ноутбук. Хотелось проверить его историю поисков; он был уверен, что Юнги сегодня много гуглил, но решил вести себя прилично. Переоделся в штаны и футболку, которую уже носил, и пошёл в ванную, чтобы закинуть джинсы в стирку. Немного возился в поисках стирального порошка и попутно, как бы странно ни было, обнюхивал себя, чтобы не пахнуть прелым потом. Когда убедился, что всё нормально, выдохнул, набравшись решимости. Между ними было уже всё, что могло быть, но мысль о том, что сегодня возможно они всё равно перейдут последнюю грань, немного тревожила. То ли от той скорости, с которой это происходило, то ли от того, что Чимин понимал, что влюбляется, что сейчас это не просто стереть прикосновения другого человека из памяти, с кожи, заменить их на нежность и ласку; а скорее от того, что теперь это был шаг и развитие. И чем глубже он заходил в эти воды, тем меньше была вероятность из них выплыть. И самое главное, что мысль о том, чтобы захлебнуться в Юнги, его больше не пугала. Когда он вернулся, в спальне уже был приглушен свет; коробка от пиццы лежала на кровати, как и тарелка с попкорном; на комоде стоял графин с водой, и стакан уже был налит до краёв. Юнги сидел, опираясь на спинку кровати, на коленях — ноутбук. Услышав Чимина, он поднял взгляд. — Какую часть будем смотреть? — он повернул дисплей к Чимину, который застыл у тумбочки с водой. — Ты смотрел их? — он сделал несколько глотков, оставил стакан. — Третья часть была последней, которую я видел. Кажется, «Узник Азкабана». О, и читал первые две книги, — Чимин нахмурился. — Если не хочешь, мы можем выбрать что-то другое, — ему действительно не нужно было заставлять его. — Это твоё свидание. Тем более я очень хочу узнать, что такое твои фанфики, — Чимин сел на край кровати, поглаживая рукой голень Юнги. — Это и твое свидание тоже, — Юнги отодвинулся, освобождая место для него. — Тогда будем смотреть четвертую часть? «Кубок огня», правильно? — Чимин кивнул, пристроился к Юнги в бок, чувствуя, как его рука обвивает его, положил голову на плечо и выдохнул. Чимину снова было правильно; всё шло так, как должно было. Своим чередом.

*****

— Ты хочешь сказать, что Гермиона и Гарри не будут вместе в конце? А она будет с Роном? С этим рыжим чудиком? — Чимин кивнул. Ему было смешно от того, как возмущался Юнги. Казалось, словно эта несправедливость вселенной задевала его за живое. — Я тебе больше скажу: фанаты больше предпочитают пару под названием Драмиона. Это Драко и Гермиона. И фандом буквально ненавидит Рона, — Юнги щурил глаза. — Могу их понять. Рон бесячий, — он сложил руки на груди. — Нет, просто его никто не хочет понять, — Чимин сел напротив. — Гарри — сирота, да ещё и избранный; ему буквально в этой войне с лордом нечего терять, да и это его личный бой. Гермиона — она из обычной семьи; для неё магия — это шанс показать себя. Роулинг написала её семью крайне мало и скучно: они дантисты, обычные, и Гермиона — обычная. А тут вдруг выясняется, что она волшебница; конечно, она будет из кожи вон лезть, чтобы закрепиться в этом мире и научиться всему лучше, чем кровные маги. В то время как Рон — их полная противоположность во всём. У него большая семья, любящая и заботливая; ему есть что терять в этой битве; для него магия — это ничего нового, и ему не нужно никому ничего доказывать, он уже рождён с этими доказательствами. А потом он заводит дружбу с двумя людьми, которые лучше него во всём, и просто становится их тенью; конечно, он будет чувствовать себя ревниво. Но при этом он не кичится перед ними ничем и любит их искренне. Рон — самый живой и настоящий из всех них, потому что он не идеальный. Понимаешь, о чём я? — Юнги понимал, но не соглашался. — Рон — завистливый гавнюк, — Юнги наклонился вперед и быстро поцеловал опешившего Чимина, закрывая крышку ноутбука. — И точка. — Ладно, ты имеешь право на своё мнение, даже если оно неверное, — Чимин улыбнулся и снова заполз в объятия Юнги, когда тот крепко обхватил и сильно сжал его на секунду. — Чем хочешь дальше заняться? Можем посмотреть следующую часть или просто поговорить, — Юнги поглаживал Чимина по спине, пока тот ёрзал, чтобы уместиться на нём, как обезьяна; перекинул ногу через него и положил голову на грудь, слушал его дыхание и ускоренный ритм сердца. От Юнги безумно вкусно пахло; он глубоко вдыхал, словно пытаясь сохранить этот запах в себе, провёл рукой вдоль груди, обдумывая, решаясь, и оторвался от него, поднявшись. Юнги внимательно следил за его действиями, ловил взгляд, в то время как Чимин смущённо его отводил и снова возвращал — уже на губы. Желание было таким сильным, что он практически не мог его контролировать; он хотел Юнги очень. И эти два часа, пока шёл фильм, у него было время подумать: готов ли он поддаться своим желаниям или ещё не время, и спешка ни к чему. Хотя откровенно говоря, он принял окончательное решение в тот момент, когда перешагнул порог его дома. Но Юнги упорно держал дистанцию, потому что сам себе что-то наобещал про «не давить». Но Чимин ничего подобного не говорил. Так что… — Действительно хочешь поговорить... — Чимин поджал рот, словно расстроенный этим предложением, пододвинулся на бёдрх выше, потянулся к губам и выдохнул, практически касаясь их. — ...Хён, — Юнги готов был завыть от того, как быстро его сердце перегоняло кровь, от того, как ему нравились эти игры Чимина. Он не шевелился, позволял ему сделать этот первый шаг; всё тело было напряжено, руки так и тянулись обхватить его. — Ага, очень хо... — он не договорил, только почувствовал, как губы Чимина накрыли его: влажные, мягкие, но без напора, просто для того, чтобы Юнги замолчал. Чимин оторвался через пару секунд. Смотрел так, что у него душа на изнанку переворачивалась. — Всё ещё хочешь поговорить? — его голос стал чуть ниже; в нём чувствовалось напряжение, ничем не прикрытое желание; в тусклом свете комнаты он выглядел изящно, очерченный тенями. Ладони Юнги скользнули вверх по бёдрам к талии, задирая футболку, чтобы коснуться бархатной кожи. — Знаешь, я думаю... — Чимин обхватил его лицо ладонями и снова поцеловал, уже глубже, не давая ему выдохнуть, давя на него своим телом, прижимая к спинке. Он понимал, почему Юнги никак не мог решиться, но Чимин сам не боялся; он тот, кому можно довериться, передать контроль. Руки сами скользили по телу, плечам; Чимина начинала раздражать одежда, особенно на Юнги; дыхание становилось тяжёлым, прерывистым; пульс бился в горле, а жар спускался ниже; он чувствовал, как почти задыхается от того, как быстро и сильно он распалялся, как ему нравилось ощущать эти касания пальцев на своей спине, нравилось, как он кусает его губы, как ведет языком по ним, то, как Юнги аккуратно держит его за лопатки, как сминает пальцами плоть. И когда воздуха стало совсем мало, так что лёгкие начали гореть, он наконец разорвал поцелуй. Смотрел на Юнги несколько секунд, пытаясь сфокусировать взгляд на раскрасневшихся, припухших губах, туманных глазах и вздымающейся неровной груди; наверное, так ощущают себя пьяные люди: прилив счастья и головокружение. Сейчас Чимин чувствовал себя особенно отчаянным и нуждающимся в нём, до жгучей боли в груди и сломанных рёбер от попыток сердца вырваться наружу. Его откровенно вело; он буквально держался из последних сил. — Я хочу тебя съесть, — Юнги улыбнулся на это, держал руки на талии и тут же спустил их вниз, притягивая Чимина чуть ближе, проезжая по промежности. — Если я смогу кончить от этого, то я только за. Стану витаминами и минералами, буду поддерживать твой организм изнутри, — он тихо смеялся от своих же слов, когда Чимин наклонился к его шее и легко укусил, оттягивая кожу. Юнги тихо застонал, чувствуя волну мурашек по всему телу; в действиях Чимина была нежность и пошлость одновременно. Он оторвался от Юнги, снял с себя футболку, отбросив её в сторону, и тут же потянул его за край, избавляясь от ненужного. Так было лучше и наконец-то правильно; ощущение гладкой, шёлковой кожи под ладонями обжигало. Он вёл кончиками пальцев от шеи к ключицам, и Юнги лишь наблюдал за тем, как Чимин изучал его, за собой становясь мягким и ведомым под этими касаниями. Между ними была тишина, которую нарушало лишь их шумное дыхание; он рисовал узоры, иногда царапал ногтями, чтобы оставить белые следы. А после наклонялся, касаясь их губами, словно извиняясь. Вёл дорожку из поцелуев от груди к шее, хотел снова поцеловать, коснуться его губ, но застыл, когда их взгляды встретились. Потому что Юнги смотрел так, что у него захватывало дыхание и сердце переставало биться: открытая книга, на которой карта созвездий, и плещутся талые воды. Тут было так много любви — честной и искренней. Чимин коснулся его лба своим. Закрыл глаза, прислушиваясь к себе, к чувствам внутри себя. Там было мирно и тихо, только шумел прибой. Он почувствовал, как Юнги осторожно ведёт по позвоночнику, словно успокаивая, но в этом не было необходимости; Чимин понял, что сбил его с толку. Поэтому оторвался; его дыхание стало ровным, спокойным; он легко коснулся его губ. — Ты чертовски милый, хён. Особенно сейчас, — Юнги покраснел; удивительно, как легко его смутить такими простыми вещами. — Ты хотел поговорить, кажется? — Чимин снова вернулся к ключицам, положил ладонь и повёл вниз с лёгким нажимом. — Уже не очень хочется, — голос Юнги охрип; он поправил горло и забрался рукой под спортивные штаны Чимина, сминая ягодицы; у него был дикий дискомфорт в джинсах от того, как они плотно стягивали его стояк; почти больно. — Спроси меня, как я готовился к сегодняшнему свиданию, — рука опустилась до ширинки, расстегнула её, нырнула под резинку боксеров; член Юнги уже был твёрдым, горячим; Чимин обхватил его ладонью и прошёлся по нему, пока Юнги не закрыл глаза, не откинул голову назад и не издал первый стон. Он остановился, ждал, пока тот спросит. Как же Юнги нравилось ощущать себя уязвимым в руках Чимина. Он никогда не позволял себе открываться настолько, играть с собой в кошки-мышки, но Чимин делал это так, что он не мог не поддаться, потому что сам этого хотел, желал до побелевших костяшек, до сорванного дыхания. — Так как ты готовился? — Чимин снова прошелся по члену, нажал на головку большим пальцем; Юнги застонал громче, рвано. — Блять. — Не сквернословь, — Чимин засмеялся, поцеловал открытую шею, всасывая кожу, оставляя багровый след на ней — совсем маленький, но Юнги от этого плавился. Отстранился, чтобы дать больше места, и Чимин снова оставил следы выше. — Я так нервничал сегодня, — он слез с бёдер Юнги, спустил немного джинсы вниз, и тот быстро понял, что он хочет сделать, стягивая с себя их сам. Чимин тут же полностью освободил себя от одежды и вернулся на бёдра, сел на них ягодицами, но так, чтобы не касаться друг друга; ему хотелось продлить прелюдию. — Я несколько раз переодевался и даже нанёс макияж. Когда понял, что не справляюсь с нервозностью, решил принять душ и расслабиться, взяв с собой вибратор. — У тебя есть вибратор? — Юнги не удивился; скорее, просто пытался поддержать разговор, который, казалось, ему очень понравился. Сейчас от разговора его отвлекало только одно, абсолютно голый Чимин. Он изучал глазами каждый сантиметр его тела, наслаждался с каким-то нездоровым удовольствием его мягкими плавными гранями, возбуждением которое тот демонстрировал, тонкой талией, смуглой кожей, что в жёлтом свете ночника, становилось карамелью. Чимин был совершенно прекрасен. — Это был мой маленький секрет, хён, — Чимин запустил руку за спину под подушку и что-то там искал; его губы были прямо около уха Юнги, и он плавно перешёл на шепот. — И в душе я представлял, как ты будешь брать меня здесь, в твоей спальне, нежно, словно мы давние любовники, медленно. Потом представлял, как ты возьмешь меня прямо с порога, грязно, по-животному, каким жадным ты будешь... — губы едва касались мочки уха; Чимин звучал ужасно самодовольно в своём повествовании. — Да что же ты делаешь? — Юнги сейчас завоет и заскулит; его член дергался, руки тянулись к Чимину, чтобы вернуть вес на свои ноги. Ему до жизненной необходимости было необходимо срочно коснуться его. — Нашёл, — Чимин достал из-под подушки бутылку смазки, на что Юнги вскинул бровь, опустил взгляд на ладони, которые держали синий тюбик, перевел глаза на Чимина, который хитро улыбался, и тут же поцеловал его — мокро, прошёлся языком по губам не собираясь разрывать поцелуй. Чимин потянул его на себя, плавно опускаясь на спину, позволяя Юнги нависнуть над собой, наконец ощущая, как его руки мажут по нему, проминают кожу, как тело само поддаётся навстречу этим касаниям. Они оба застонали, когда член Юнги проехался по его; это касание ощущалось нетерпеливым, настойчивым. — Так как ты хочешь: нежно или дико? — Юнги вёл дорожку поцелуев, гладил одной рукой внутреннюю сторону бедра, едва касаясь возбужденного до предела члена. А Чимин казался от этой сенсорики совсем сыплющимся; он несдержанно стонал, почти с надрывом, когда Юнги размазывал естественную смазку по его члену. — Просто трахни меня уже, хён, — он хрипел голосом, выгибался навстречу каждому прикосновению; Юнги казалось, что от такого Чимина можно потерять рассудок. Он нашёл взглядом тюбик, отброшенный в сторону, сел, раздвинул его ноги и согнул в коленях. Выдавил немного смазки на руку, аккуратно промина её пальцами, позволяя нагреться от тела. Чимин оторвал голову, потому что перестал чувствовать касания, посмотрел и тут же уронил её обратно; Юнги аккуратно коснулся ануса, размазал смазку по кругу и тут же попробовал на два пальца, и Чимин легко поддался. Только дрожаще выдохнул. — Я хорошо подготовился, — мысль тонула в ощущениях, когда Юнги прошелся рукой по члену и одновременно задел простату; тело словно прошибло током, и его голос стал громче; он поднялся на локтях, встретился взглядом с Юнги, когда тот в очередной раз задел бугорок. Голова запрокинулась назад, тело выгнулось; бедра двигались сами, насаживаясь на пальцы; а из груди вырвалось что-то похожее на скулёж. Когда добавился третий палец, Чимин уже откровенно переставал соображать; он гнался за разрядкой, такой необходимой, за собственным желанием поскорее достичь финала. Всё тело становилось ватным, почти невесомым, чувствовались только те места, которых касался Юнги, и хотелось, чтобы этих мест было больше и больше, чтобы он ощущался везде. И когда он почти достиг желаемого, всё прекратилось. Ощущение пустоты и разочарования накрыло мгновенно. Юнги снова навис над ним, смотрел на то, каким разбитым Чимин сейчас выглядел, почти сломанным. — Я могу кончить, просто слушая, как ты стонешь, — он провёл рукой по бедру, выше, впился в шею зубами, понимая, что Чон Сук будет недовольна. — Тогда может дашь мне уже кончить, а я потом для тебя покричу, — Чимин перевёл руки на спину Юнги, спустился вниз, нащупав ягодицы, и прижал к себе. — Не будь эгоистом, — он нежно, почти трепетно поцеловал его, опустил руку ниже, подставляя член к входу, медленно двигался, ловил реакцию Чимина, который сам толкался навстречу; Юнги чувствовал, что может сорваться, потому что Чимин сейчас был полностью в его власти, отдавался, не требуя ничего взамен, и он мог брать сколько хотел, потому что Чимин дрожал в его руках, желал его безусловно; от этого вело, но при этом ощущалось как что-то естественное, что-то им обоим необходимое. Он толкнулся вперёд, заходя почти на полную длину, и наконец разорвал поцелуй, застонал Чимину прямо на ухо, прижался к нему всем телом; ощущение нереальности происходящего становилось всё сильней; внутри Чимина было жарко, туго; хотелось сорваться на быстрый ритм, но он дал им немного времени привыкнуть. Гладил бока, чувствовал влажность от пота по всей коже; воздух вокруг был густой, тяжёлый, не хватало кислорода. — Двигайся, — голос Чимина был сиплым, почти севшим; это вернуло его в реальность. Он подмахнул бёдрами навстречу, и Юнги медленно наращивал темп, сосредотачиваясь на ощущениях, накрывающих его; сил почти не осталось; он ускорялся, падал всем весом на Чимина, утыкался лбом в его плечо; их стоны сливались; дыхание совсем терялось; пальцы впивались в кожу до боли. Чимин извивался под ним, хотел глубже, больше; его губы были открыты в бессловном желании. И Юнги давал ему: просунул руку под колено, подгибая, меняя угол, от чего тот начал дрожать; на глазах капли влаги. Он хотел поднять голову, но они столкнулись лбами; Чимин зашипел, сфокусировал взгляд на лице Юнги; глаза бегали, словно что-то искали; он цеплялся взглядом за губы. — Ты такой красивый, когда трахаешь меня. Невероятно красивый, — слова были почти не разобрать, но для Юнги они звучали чётко и ясно. По телу снова побежали мурашки; он сильней подогнул ногу и перешёл на бешеный ритм, и только матерился в ответ, потому что Чимин был невыносим, потому что Юнги был заполнен так, что все чувства вот-вот разорвут его тело на маленькие кусочки, рассыплется на атомы. Разум точно не будет прежним — он всегда будет видеть и слышать во всех своих снах, фантазиях такого Чимина. Он чувствовал, что скоро Чимин сорвётся; всё его тело говорило об этом. Он хотел запомнить этот момент. — Я сейчас... — он извивался, цеплялся руками за простыни. — Юнги, пожалуйста, я больше не могу, хочу кончить, — он обхватил член Чимина, сделал пару рваных движений и почувствовал, как всё его тело напряглось под ним, как кольцо мышц плотней сжалось вокруг него, а рука запачкалась в семени; и сам он тоже больше не мог держаться. Он сделал несколько толчков, застонал несдержанно, наконец достигнув пика; почувствовал, как сознание медленно приходит в норму, проясняется. Он упал рядом; ему хотелось подтянуть Чимина, спросить, как он, но они оба пытались отдышаться; влажные от пота, горячие тела мгновенно начали мёрзнуть. И Юнги всё-таки нашёл в себе силы развернуться и подполз к Чимину, который тут же разместился у него на груди. — Ты как? — голос звучал слегка севшим, но в целом в порядке; хотелось пить, но он решил сначала уточнить, как чувствует себя Чимин. — Я хорошо. Очень хорошо, — Чимин говорил слабо; чувствовал себя уставшим и измотанным, но счастливым. — Я весь липкий; очень хочу в душ и пить, но мне лень. А ты? Юнги развернулся на бок, встретившись глазами с Чимином, аккуратно коснулся его губ, медленно. — Я счастлив. Не из-за секса, хотя из-за него тоже. Я просто счастлив рядом с тобой. Это похоже на эйфорию. Я так долго ждал тебя, так долго сопротивлялся сам себе в этом признании этих чувств, а сейчас ты лежишь рядом, целуешь меня, у нас был самый потрясающий секс. Что самым большим моим страхом является, что всё это не настоящее, что я неожиданно проснусь и никогда больше не увижу, как ты на меня так смотришь, — Юнги заправил волосы Чимина; он сам до ужаса смущался своим признанием и такой открытостью. Хотя говорил это уже, но сейчас слова звучали иначе. — Прости... — он прошептал рвано, поднял взгляд, оставляя поцелуй на щеке. — ...За эти два года я был так увлечён собой, что не видел ничего вокруг. Прости. — Не извиняйся, пожалуйста. Я тоже долго не понимал ничего, даже себя. Но сейчас мы здесь, и мне это нравится, — Юнги прижал к себе Чимина, гладил по спине и пытался найти одеяло, чтобы укрыть его, потому что тот был совсем ледяным, хотя дома было тепло. — Ты знаешь, что я не очень силён в словах. Но я хотел бы тебе кое-что сказать, — Юнги аккуратно накрыл их, внимательно наблюдал. — Так, как я это умею. Помнишь, я спрашивал, как ощущаются чувства ко мне? — Юнги кивнул; он вспомнил тот вечер, когда Чимин понял, что он не социопат; его это тогда позабавило. — Я вряд ли подберу слова, но... — он взял руку Юнги, оставив влажный поцелуй на запястье, и потянул к своей груди, размещая ладонь в области сердца, прижимая её плотней. Под пальцами ощущался быстрый ритм. — ...Мои чувства ощущаются так. Каждый раз, когда я вижу тебя или думаю о тебе. Оно стремится вырваться из груди, — Чимин думал, что Юнги достоин лучшего признания; а Юнги думал, что ничего более искреннего никогда в жизни не слышал. — Так мы встречаемся? — Юнги казалось это весёлым; плюс сбавит немного градус между ними. Чимин закатил глаза; казалось, это уже дело принципа — динамить его ответ. Но он повернулся, смотрел несколько секунд, обдумывая следующий шаг, и вдыхая глубоко, сдался. — Мы встречаемся, — на выдохе. И улыбнулся самой искренней улыбкой, о которой можно только мечтать. — Вот и отлично, котёнок. Ты ещё обещал придумать мне милое прозвище. Я жду. Можешь не торопиться, — Юнги смеялся, когда всё это говорил, и Чимин щурился, поднимаясь и осматривая комнату: коробка от пиццы на полу, ноутбук лежал на краю кровати и вот-вот упадёт, одежда раскидана по всем поверхностям. Он тяжело вздохнул. Сел и взял стакан воды с тумбочки, сделав пару глотков. — Я в душ, — Юнги потянул руку к стакану, выпив его до дна. Чимин вспомнил о джинсах, которые нужно переложить в сушилку. Такова скучная реальность. Юнги тоже бегло осмотрелся и решил не откладывать всё до завтра. И просто наблюдал, как Чимин собирал одежду и уходил в ванную. Встал и следом пошёл в другую. Попутно убирая коробку и тарелку. Ноутбук вернулся на стол. Когда Чимин вернулся, в комнате уже был порядок; Юнги лежал на кровати, одетый только в боксеры, и его лицо выглядело серьёзным; он на секунду обратил внимание на него и тут же отвернулся. Чимин аккуратно сел рядом, провел рукой по торсу. — Тебе там Вайнчайн твой написал, — Чимину впору бы злиться, но он понимал Юнги; ведь он не рассказывал ему все эти дни. Не потому что скрывал, а потому что нечего было рассказывать. А тут посреди ночи приходит сообщение от человека, которого Чимин когда-то любил. — И что он написал? — Чимина смешило то, как Юнги пытался сдерживать свою ревность, потому что знал, что это ему не нравится, но на самом деле сейчас он выглядел милым в своей злости. — Не знаю, не читаю чужие переписки, — он демонстративно отвернулся. Чимин взял в руки телефон, который лежал на кровати между ними, и отложил его в сторону, даже не взглянув на дисплей. Забрался под одеяло и прижался грудью к спине Юнги, закинув на него свою руку. — Выключишь свет? — Чимин прошептал ему в затылок, и он потянулся к выключателю, погружая комнату во мрак. — А поцелуй перед сном? — Чимин уже откровенно издевался над Юнги, гладя ладонью его торс. — А пожелать мне спокойной ночи? — он не сильно щипнул его за кожу, и Юнги резко развернулся, наблюдая за язвительно-довольной улыбкой Чимина. Его ладонь скользнула по скуле, очерчивая линии. — Мне стоит переживать по этому поводу? — Чимин только прижался ближе, спрятал нос в его шее и резко укусил. Не сильно, но достаточно, чтобы Юнги зашипел. — Ты что делаешь? — Пытаюсь тебя съесть, потому что ты вкусно пахнешь, — он отодвинулся, лёг на спину, нашёл рукой телефон; яркий свет дисплея бил по глазам. — Я знаю, что слова — самая неубедительная вещь в мире. Иди сюда, — Юнги лёг рядом. — Я не знаю, что в этом сообщении. Он не писал мне с того дня. Поэтому мы можем открыть вместе, — он не дождался согласия Юнги, знал, что тот начнёт сопротивляться. Нажал на иконку приложения и зашел в директ; там было полотно из слов и несколько фотографий в конце. Чимин закрыл глаза; ещё одна точка, которую он ставил прямо сейчас. По крайней мере, пытался. Ладонь Юнги мягко легла на грудь, и Чимин накрыл её своей, пытаясь вникнуть в текст. «Чимини, я очень рад, что ты меня нашёл. Я сам пытался найти твою страницу, но не получилось. Извини, что долго не отвечал; в день, когда ты написал, я уезжал на соревнования, и мне не хотелось в перерывах и спешке отвечать тебе; я должен был быть сосредоточен. Я очень сильно перед тобой виноват. Непростительно. В тот день... в тот день я наделал глупостей, о которых жалею; я оттолкнул тебя, хоть и был по уши влюблён. Я плакал дома, понимая, какую ошибку я совершил, и рассказал маме, которая отругала меня; пришла к твоей, и мне запретили с тобой общаться. Но самую большую ошибку я совершил, когда послушался её, когда думал, что ты больше никогда не захочешь меня видеть. Я боюсь представить, как много боли тебе принёс, но если тебе станет чуточку легче — себе я принёс не меньше. Перед отъездом я встретился с госпожой Чон Сук в магазине Я набрался смелости и подошёл к ней. Я помню, как она зло на меня смотрела, а потом смягчила свой взгляд и сказала, что ты в порядке. На этой мысли я жил всё это время. Сейчас со мной всё хорошо; я, как и раньше, занимаюсь плаванием и катаюсь на роликах по выходным, вспоминаю тебя. Мы недавно разговорились с моим парнем, и я рассказал ему о тебе, и он велел мне найти тебя и извиниться, и объясниться. Так начались мои поиски тебя; кстати, ниже на фото я с ним; его зовут Тхай, и мы в следующем году собираемся уехать в Корею для поступления. Сейчас он усердно учит язык и готовится к экзаменам. На соревнованиях я не победил, но занял третье место. Помню, как однажды ты сказал: «Не всегда получается выиграть, проигрыши случаются чаще, но если не стараться, то и побед не будет». Эта мысль помогла мне и помогает по сей день. Прости меня ещё раз; мне правда жаль. Могу ли я надеяться на то, что мы сможем изредка общаться и видеться, когда я вернусь в Корею?» Чимин дочитал сообщение, пролистал чат, открывая фотографии: на них Вайнчайн со своим парнем держались за руки; они просто шли по улице. Оба выглядели счастливыми, и у Чимина от этого теплело на душе. Юнги словно уловил это, поднял голову, внимательно посмотрел на скромную улыбку Чимина — такую, когда ты отдаешь котёнка, а спустя год его новый хозяин присылает фото этого кота. Прощальную. Чимин несколько секунд смотрел на экран. И набрал текст. Юнги интересен был ответ только на один вопрос — насчет общения; он не будет ничего говорить, но неприятное ощущение холода расползалось под кожей. «У меня всё хорошо, и я не сержусь на тебя, это правда; просто на днях мама впервые мне рассказала, что госпожа Нурит приходила к нам. И мне стало интересно, как так произошло. Я искренне рад, что у тебя всё сложилось; продолжай в таком духе, и достигнешь своей мечты. Я не думаю, что нам стоит общаться. Мы теперь разные люди; дружбы у нас не получится, потому что и раньше её не было, если мы оба были влюблены. Но я буду поздравлять тебя с праздниками, и ты можешь, если захочешь. Когда приедете в Корею, мы с Юнги обязательно поможем вам обосноваться тут. Можешь на нас рассчитывать.» — Чимин отправил сообщение и открыл камеру. — Сделаем селфи? — Юнги лениво развернулся в объектив, прижимаясь щекой. — Хочешь мной похвастаться? — Чимин улыбнулся, сделал несколько кадров и заблокировал телефон. — Не было такой цели. Просто подумал, что будет неплохо иметь совместные фото. Да честно говоря, я не хочу тобой хвастаться; потом ещё ревновать тебя к ним буду. Не дай бог, вы подружитесь, а оно ведь так и начинается: сначала за одной партой, потом голосовыми начнете обмениваться, а потом — бум — и в одной кровати лежите, селфи делаете, — он, конечно, шутил. Но Юнги это показалось милым. Чимин открыл чат и отправил понравившееся фото с подписью: «Это мой Юнги». Наблюдая за тем, как на лице Юнги расплывалась самодовольная улыбка. — Я красивее его, — он негромко рассмеялся и подтянулся, чтобы поцеловать Чимина. — В миллионы раз, — Чимин отложил телефон; экран мерцал, оповещая о новых сообщениях, но ему они не были так сильно интересны, верней, вообще. Он обхватил лицо Юнги ладонями, сжал не сильно и оставил россыпь поцелуев. Иногда прошлое должно ворваться в настоящее только для того, чтобы остаться теплым воспоминанием. Нет смысла бороться или думать о том, что позади. Сейчас он здесь расставляет точки, как фундамент, чтобы впереди было только многоточие. Чтобы ему не приходилось беспокоиться ни о чём и ни о ком, кроме семьи и Юнги. Всё, что было до Юнги, становилось совсем неважным, незначимым, и от этого почему-то на душе было тепло. Он будет греться столько, сколько ему позволят.