Лепестки

Должно быть, это ошибка, подумал Сынмин, протянув дрожащую руку к лепестку. Палец едва-едва коснулся бархатной поверхности и тут же дернулся, будто от ожога. Было страшно. Пока злосчастный лепесток алел на кафельном полу, он походил на иллюзию, страшный сон. Будто стоит зажмуриться — и он исчезнет. Пока Сынмин его не касался, он мог делать вид, что померещилось, что лепесток вылетел не из его легких, а сорвался с одежды, случайно подцепленный с какой-нибудь клумбы. Решительно протянув руку, Сынмин осторожно зажал хрупкий лепесток между подушечками пальцев и поднёс его ближе к глазам, руша сладостную иллюзию порядка. Лепесток не исчез. Он горел огнем на фоне неестественно бледного пальца и будто насмехался. Крошечный, с едва заметной паутинкой жилок и слегка потемневший по краям. Увядает. И Сынмин медленно увядал вместе с ним. Он не понимал. Какая невзаимная любовь? К кому? Сынмин не любил. Не так, как от него требовал мир. Зачем любить, если любовь убивает? Она убивает душу, забирая самое главное — смысл жить; иногда, совсем редко, убивает тело, высаживая в легких цветы. Любовь всегда оставляет шрамы. Физические и душевные. Совсем поверхностные и глубокие. Эти шрамы остаются до конца жизни как напоминание о боли, о том, что любовь — это всегда про страдания и никогда про счастье. Это жестоко и несправедливо. Почему он должен умирать, если даже не любит никого? Почему вообще кто-то должен умирать из-за чего-то настолько незначительного, как любовь? Сынмин тоскливо вздохнул, сжал лепесток в кулаке и расслабил ладонь, с садистским наслаждением наблюдая за тем, как красный блик опускается на белую керамику унитаза и как вода уносит его куда-то в дебри канализации. Жалкая попытка избавиться от улик и ненадолго продлить иллюзию нормальности. В груди снова что-то зашевелилось, рука взлетела вверх, приземлившись туда, где билось еще живое сердце, пока не отравленное цветочной болезнью. Голди, решив напомнить о себе, неуклюже подошел к Сынмину, положил голову ему на бедро и жалобно заскулил. — Жалеешь меня, да? — слабо улыбнувшись, хмыкнул Сынмин и запустил пальцы в мягкую шерсть Голди. — Не нужно. Твой хён сильный. Справится даже с этим чертовым ханахаки. В ответ Голди ткнулся влажным носом ему в ладонь и негромко тявкнул, по-своему пытаясь подбодрить. — И не из таких передряг выкарабкивались, — задумчиво вздохнул Сынмин, отгоняя мрачные мысли о смерти. Он не умрет. Сынмин слишком упрям, чтобы так просто сдаться каким-то цветочкам. — Лучше скажи, Голди, — обратился он к щеночку и сухо усмехнулся: — Куда подать апелляцию? Бог наверняка меня с кем-то спутал. Голди снова заскулил и посмотрел на хозяина такими грустными глазами, что Сынмину на мгновение подумалось: а может и нет ошибки? Может он действительно влюблен? В мыслях почему-то всплыл Минхо. На самом деле, его образ уже давно перманентно впечатался в кору мозга, будто всегда там и был. И как бы Сынмин ни пытался выбросить его из головы, Минхо продолжал маячить на периферии. И теперь, подхваченный потоком мыслей, он показался на обратной стороне век, сверкая донельзя довольной улыбкой. Неужели дело в нем? Неужели глупое сердце Сынмина решило, что именно Минхо достоин этих разрушительных чувств? Бред, тут же отмахнулся Сынмин. Минхо ему даже не нравится. Ну, может слегка. Исключительно как личность, а не потенциальный партнер. Лучший друг с натяжкой и припиской «раздражает». Вот что в нем можно любить? Бесконечные ехидства и шутки, от которых задыхается сердце? Или тихую заботу, щедро приправленную показным равнодушием и недовольством? А может, его сверкающие добротой глаза, в которых так легко утонуть? Сынмин снова мотнул головой, наконец поднимаясь с пола. Он не влюблен. Не в своего вредного хёна.

~-•*•-~

— Где ты пропадал вчера вечером? — поинтересовался Минхо, выловив Сынмина на входе в университет. — До утра в сети не появлялся. Опять игнорируешь любимого хёна? Услышав «любимого», Сынмин вздрогнул и испуганно посмотрел на Минхо. — Ты чего? — неуверенно хмыкнул Минхо, взволнованно хмуря брови. — Я что-то не так сказал? — Все нормально, — резко качнул головой Сынмин, силой заставляя ленивые мысли ускориться и прекратить подкидывать в голову всякий бред. — Вырубился вчера почти сразу, как вернулся домой. Чертовски устал. Он стыдливо отвел глаза, не выдержав беспокойства, отпечатавшегося на лице Минхо. Конечно, он бессовестно врал. Сынмин ворочался в постели до рассвета, безуспешно пытаясь заткнуть тревожные мысли. Они кружили и кружили вокруг, будто стервятники, заприметившие добычу, подкидывали красочные картинки алых бутонов, выглядывающих из горла, растущих из вспоротой шипами груди. Неужели это действительно его конец? Смерть от цветов звучала так смехотворно, что становилось стыдно. Может, лучше закончить все раньше? Может, лучше содрать пластырь одним движением, а не тянуть до последнего, причиняя лишнюю боль себе и друзьям? Но Сынмин не хотел умирать. Он сделал в своей жизни так ничтожно мало, что после него не останется ничего достойного долгой памяти. Хотелось отсрочить все хотя бы на парочку лет, чтобы достойно закончить жизнь. Но смерть не ждет. Сынмин чувствовал ее могильное дыхание затылком. Холодок обдал его кожу, пустив мурашки по телу, сердце тревожно застучало в груди, и Сынмин в страхе стал молиться. Губы зашептали знакомые тексты — и сердце успокоилось, замедляя бег. Тревога отступила, отпустив Сынмина в мир неспокойных грез. — Сомнительно, но ладно, — вырвав Сынмина из мыслей, кивнул Минхо, недоверчиво щуря глаза. — Выглядишь ужасно, кстати. — Спасибо, хён, — кисло ответил Сынмин. — Знаешь, как подбодрить. — Я за честность, — важно выпятив грудь, заявил Минхо и рассмеялся. И, тут же посерьезнев, покачал головой: — И все-таки ты сегодня совсем вялый. Точно ничего не произошло? Сынмин отрицательно покачал головой, не доверяя своему голосу. Конечно, ничего не произошло. Он всего лишь медленно умирает от цветков, которые почему-то решили, что он безответно влюблен в Минхо. — Смотри мне, — наставив на него указательный палец, пригрозил Минхо. — Если узнаю, что что-то не так, пеняй на себя. Ясно? Сынмин невнятно пробурчал в ответ что-то, отдаленно напоминающее согласие. Минхо развернулся, чтобы направиться к своей группе, и, сделав пару шагов, резко остановился. — Точно не туберкулёз? — спросил он, едва повернув голову. — Точно, — фыркнул Сынмин. — Обыкновенная простуда. — Ладно, — вздохнул Минхо. — Зайдешь после пар, да? Сделаю тебе чай с медом. Сынмин едва улыбнулся в ответ и тоже развернулся к Минхо спиной, направляясь на свои занятия.

~-•*•-~

Пары пронеслись мимо Сынмина. Мозг все никак не мог сосредоточиться на лекциях, прокручивая одни и те же мысли об этот чертовом ханахаки до тех пор, пока Сынмина не замутило от количества тревоги на кубический сантиметр его тела. Сынмин продолжал варить себя в переживаниях, шагая к дому Минхо. Продолжал закапывать себя во всем этом, потому что не знал, как справляться иначе. Он анализировал, анализировал и анализировал все по десятому, сотому, тысячному кругу, пытаясь откопать хоть одну лазейку. Но все сводилось к одному. Сынмин умрет. Если не физически, то душевно — от операции. И неизвестно, что было худшим вариантом: прекратить существовать или прекратить чувствовать. Умереть, испытывая любовь, или потерять всякую радость жизни, но продолжить бренное существование? Как в тумане, он добрел до квартиры Минхо и слабо постучал по двери. Из глубины квартиры послышались торопливые шаги и тихий щелчок замка. Дверь едва слышно скрипнула и приоткрылась, впуская Сынмина внутрь. На пороге его встретил Минхо. Сынмин взглянул на него, едва приподняв уголки губ в слабой улыбке, и подавился вздохом. Его глупое сердце замерло при виде домашнего Минхо, такого мягкого и уютного в своем безразмерном свитере, выцветших спортивных штанах и пушистых тапочках. Раздражает, подумал Сынмин. Почему его сердце решило так реагировать на Минхо? Почему его сердце вообще реагирует на Минхо? В груди что-то предупреждающе зашевелилось, подбираясь к горлу, и Сынмин поспешил отогнать мысли, тихо здороваясь с Минхо. — Где Обезьянка? — хрипло спросил Сынмин, глазами ища кошку. Обычно она встречала его на пороге, чтобы тут же напасть на него и привлечь все его внимание к себе одной. — Забилась под кровать, когда услышала стук, — пожал плечами Минхо. — В последнее время она не жалует никого в гости. Обезьянка, вопреки словам хозяина, тут же показалась в коридоре. Она высунула мордочку из-за дверного косяка, с любопытством принюхалась и, узнав запах Сынмина, понеслась к нему. С тихим протяжным «мяу» упала на бок у его ног, уставившись на него своими огромными зелеными глазами. — Неужели? — хмыкнул Сынмин. — И на кого она так реагирует? — На Бонхвана, — вздохнул Минхо. — Прячется под кроватью, а потом нападает на него. Шипит, царапается. Ума не приложу, что с ней творится. Уголок губ дернулся в победной ухмылке, но Сынмин промолчал. Он опустился на одно колено, запуская пальцы в черную шерсть. Значит, Обезьянка на его стороне. — Будешь чай? — спросил Минхо, неловко потирая ладонью шею. — Давай, — согласился Сынмин и, подняв глаза на Минхо, усмехнулся: — Ты чего такой неловкий? — Кто неловкий? — нахмурился Минхо. — Не неси чушь. Просто ты сегодня странно себя ведешь. Приходится подстраиваться. Сынмин в ответ усмехнулся, поднялся с колен и последовал за Минхо на кухню под недовольное мяуканье Обезьянки. — Готов покорять Японию, хён-и? — спросил Сынмин, заняв свое привычное место за столом. — Разумеется, — кивнул Минхо, и Сынмин не мог не заметить, как загорелись его глаза при упоминании поездки. — Уже даже набросал примерный план того, что хочу посетить. — Сделаю вид, что не завидую, — усмехнулся Сынмин, качая головой. — Надеюсь, хотя бы поделишься парой фотографий оттуда? — Исключительно чтобы ты сошел с ума от зависти, — ответил Минхо, ставя перед Сынмином кружку с рисунком щенячьих лапок. — Может быть, даже привезу тебе магнитик. — Вот спасибо, — хмыкнул Сынмин, обхватив холодными ладонями горячую кружку. — А ты как? — спросил Минхо, сведя брови к переносице. — К врачу ходил? — Когда мне, — отмахнулся Сынмин и осторожно отхлебнул чай. Вкусный. — Там действительно ничего серьёзного. Не знаю, почему кашель все еще не прошел. — Потому что лечиться нужно, придурок, — фыркнул Минхо. — Одеваться нормально и питаться человеческой едой, а не без конца глотать таблетки. — Зануда, — заявил Сынмин и показал Минхо язык. — Если ты умрешь от этого «несерьезного» кашля в мое отсутствие и оставишь без присмотра Обезьянку, я тебя воскрешу и выпотрошу, ясно? — За ней Голди присмотрит, — отмахнулся Сынмин. — Он у меня ответственный. — Я почти уверен, что Голди и за тобой присматривает, — вздохнул Минхо, поднося свою кружку к губам. — Неизвестно еще, кто из вас чей хозяин. Я, лично, склоняюсь к тому, что ты его домашняя зверушка. — Значит, Голди точно можно доверить и твою драгоценную Обезьянку. — И тогда сувенир из Японии получит Голди, а не ты, — предупреждающе прищурив глаза, сказал Минхо. — Убедил, хён-и, — улыбнулся Сынмин. — Когда приступать к обязанностям? — Чай допей сначала, — хмыкнул Минхо, кивком головы указав на невыпитый чай. В несколько глотков опустошив кружку, Сынмин поставил ее на стол и поднялся. — Командуй, хён-и. Минхо вздохнул, качая головой, и едва сдержал улыбку. Отставив свою кружку в сторону, тоже поднялся из-за стола и принялся доставать из шкафчиков пакетики с кормом, отдавая их Сынмину с подробными инструкциями. Сынмин внимал каждому слову, послушно принимая корм, игрушки, даже лекарства, отданные ему на всякий случай. — Все запомнил? — спросил Минхо и, получив в ответ неуверенный кивок, вздохнул. — Если что, пиши. Постараюсь ответить. Только никакой самодеятельности, ладно? — Есть, сэр, — приставив руку к виску и вытянувшись по струнке, ответил Сынмин. — Придурок, — закатил глаза Минхо, подавляя улыбку. — Держи, — он передал Сынмину переноску с кошкой внутри. — И учти, ты в ответе за каждый ее волосок. — Понял, — кивнул Сынмин, осторожно обхватив руками переноску. — Не волнуйся, хён-и, Обезьянка в надежных руках. — Спасибо, Сынмин, — улыбнулся ему Минхо, когда Сынмин переступил через порог. — Хорошо проведи время, — ответил ему Сынмин с легкой улыбкой на лице. — Это будет лучшей благодарностью. Минхо усмехнулся и захлопнул дверь, оставив Сынмина одного с Обезьянкой и колотящимся сердцем. Стоило Сынмину выйти из подъезда Минхо, как его сразил приступ кашля. Руки отпустили переноску, обхватив живот. Сынмин согнулся пополам, чудом устояв на ногах, и закашлялся. Лепестки щекотали горло, едва смягчая саднящую боль, и не хотели выходить. Сынмин продолжал кашлять, уже молясь о том, как бы поскорее выплюнуть к чертям легкие. Наверное, было бы в тысячу раз проще, если бы можно было просто избавиться от проблемы в корне. Вместо уничтожения плодов эффективнее избавиться от дерева. И Сынмин был готов выблевать легкие, лишь бы больше никогда не кашлять цветами. В уголках глаз выступили слезы и, сорвавшись со щек, упали на асфальт, припечатав вылетевшие изо рта лепестки. Тяжело дыша, Сынмин не отрывал взгляда от лепестков. В этот раз их было больше. Болезнь прогрессирует. Сынмин разогнулся, проходясь тыльной стороной ладони по губам, и, подхватив переноску со встревоженной Обезьянкой, направился домой. Мысли его были далеко. Остались где-то в квартире Минхо, растворились в кружке с медовым чаем. «Влюб-лен, влюб-лен», — отстукивало в груди сердце. Ему вторило и рваное дыхание, не восстановившееся после резкого приступа кашля, и болезненная пульсация в горле. Сынмин влюблен. Хотелось истерически рассмеяться. Потому что вся эта ситуация казалась такой нелепой и идиотской. Как он мог влюбиться в человека, выбравшего не его? Зачем его сердце сознательно поддалось заведомо проигрышным чувствам? Сынмин подумал о Бонхване — человеке, в котором Минхо нашел что-то особенное. Вот только Сынмин не видел в нем ничего выдающегося. Даже из рассказов Минхо он не смог слепить относительно приличный психологический портрет Бонхвана. В нем не было ничего интересного. Мысли плавно съехали к Минхо. Вот как Сынмин должен ему объяснить? Просто подойти и сказать: «Знаешь, хён-и, я скоро умру от невзаимной любви к тебе. Передай, пожалуйста, карамельный сироп»? Или лучше не говорить ничего, чтобы не видеть жалости, смешанной с виной, и не мешать чужим отношениям? Как бы Сынмина ни раздражал Бонхван, он не имел права влезать в чужие отношения со своими идиотскими чувствами. Он сам справится, даже если придется умереть в одиночестве. Даже если опустит руки так рано. Главное, сделать все возможное, чтобы Минхо не винил себя. Потому что виновато только его глупое сердце.

~-•*•-~

Добравшись домой, Сынмин выпустил Обезьянку из переноски и упал на диван, устало уворачиваясь от теплого языка Голди. В последние дни он стал сильно выматываться. И то, что обычно не требовало особых затрат энергии, вдруг превратилось в нечто непосильное. Пока Обезьянка с любопытством обнюхивала свое временное жилище, Сынмин наблюдал за ней и Голди, который, обнаружив незнакомку в своих владениях, настроженно следил за Обезьянкой с дивана. — Не волнуйся, Голди, — потрепав щенка по голове, заверил его Сынмин. — Обезьянка поживет немного у нас. Она сестренка Минхо-хёна. Голди, услышав знакомое имя, радостно завилял хвостом, звонко тявкнул и спрыгнул с дивана, подходя к Обезьянке, которая с любопытством уставилась на щенка. Не найдя в Голди ничего подозрительного и опасного, Обезьянка протяжно мяукнула и упала на бок, громко замурчав. Голди ткнулся носом в длинную шерсть и, зачем-то лизнув ее живот, прилег рядом. Сынмин наблюдал за их своеобразным ритуалом знакомства и улыбался. Потянулся за телефоном, чтобы отправить Минхо фотоотчет, но тут в дверь постучали. Тяжелов вздохнув, Сынмин отбросил телефон на диван и поднялся, чувствуя, как каждая клеточка в его теле отзывается протестующей болью. Поплелся в прихожую, шаркая подошвами тапочек, и, даже не посмотрев в глазок, распахнул дверь. — Раз мой драгоценный сосед решил забыть про своего друга, то этот друг сам напомнит о себе, — скороговоркой произнес парень, с широкой улыбкой глядя на Сынмина, и, набрав в грудь воздуха, уже спокойнее добавил: — Привет, Сынмин-и. — Чанбин-хён, — широко улыбнувшись, радостно произнес Сынмин. — Проходи! — он сделал шаг назад, пропуская Чанбина в квартиру. — Как ты тут поживаешь? — поинтересовался Чанбин, по-хозяйски заходя внутрь. — Как оправдаешься за игнорирование моего существования? — Учеба, работа? — хмыкнул Сынмин. — Слабовато, но принимается, — вздохнул Чанбин и обвил рукой его шею, притянув Сынмина к себе. — Я скучал, соседушка, — сказал он, ероша пальцами чужие волосы, и засмеялся в ответ на попытки Сынмина высвободиться из крепкой хватки. — Я тоже скучал, хён, — прохрипел Сынмин, слабо ударяя Чанбина по руке. — А теперь отпусти. — Кому ты врешь, Сынмо? — ухмыльнулся Чанбин, все же отпуская его. — Если бы скучал, то соизволил бы дойти до соседней двери. — Дела были, сам понимаешь, — пожал плечами Сынмин, виновато опустив голову. — Да ладно, я же не обижаюсь. Так, издеваюсь, — отмахнулся Чанбин и бросил взгляд в гостиную, откуда на него настороженно смотрели две пары глаз. Голди, узнав Чанбина, тявкнул и поспешил к нему. — О, у нас пополнение? — Минхо-хён попросил присмотреть, — ответил Сынмин, пока Обезьянка, следуя примеру Голди, медленно направилась в прихожую, все еще с подозрением поглядывая на незнакомца. — Свои, Обезьянка, — поспешил заверить ее Сынмин. — Обезьянка? Мило, — усмехнулся Чанбин. — А где сам Минхо-хён? — Собрался с Бонхваном в Японию, — вздохнул Сынмин, тщательно скрывая досаду. — Вот и подрабатываю нянькой. Обезьянка меня любит, да и с Голди уже поладила. Думаю, скрасит наши с Голди серые будни. — Я думал, черные кошки приносят неудачу, — неуверенно пробормотал Чанбин и присел на корточки, протягивая руку к Обезьянке. — Ух, какие глазищи зеленющие. Красавица. — Сам знаешь, что хён не верит в эту чушь, — отмахнулся Сынмин, слегка улыбаясь восхищенному голосу Чанбина. — Да и Обезьянка слишком милая, чтобы насылать беды. Сынмину вдруг подумалось, что сейчас проклятие от кошки пришлось бы ему очень кстати. Может, сработало бы правило «минус на минус — плюс» и он бы чудом исцелился? К горлу тут же, как по команде, подступил кашель. Сынмин согнулся, приставив ладонь ко рту, и закашлялся. Он почувствовал, как влажные от слюны лепестки оседают на внутренней стороне ладони, и зажмурился, надеясь, что Чанбин не заметит их. — Ты в порядке? — обеспокоенно поинтересовался Чанбин, тут же оставив кошку без внимания, и положил руку Сынмину на плечо в качестве немой поддержки. — Да, — прохрипел Сынмин, откашлявшись, и быстро сжал руку в кулак, пряча лепестки. — Простудился. — Точно? — с сомнением спросил Чанбин. — Не похоже на обычный кашель. Мне показалось, что ты почти легкие выблевал. — Точно, хён, — криво улыбнулся Сынмин. — Простуда немного затянулась, вот и кашель стал таким. Со мной все нормально. Но Чанбин не был Минхо. Он так просто не отвязывался от Сынмина, когда речь шла о его здоровье. — Скажи правду, Сынмин-а, — попросил он. — Я же вижу, что это не простуда. — Все действительно нормально, хён, — продолжал улыбаться Сынмин. — Разожми руку, — вдруг скомандовал Чанбин и кивком головы указал на ладонь, сжатую в кулак. — Сдалась тебе эта рука, — фыркнул Сынмин. Улыбка медленно сползла с его лица. Если Чанбин сейчас увидит лепестки… — Разожми. Ты там что-то прячешь. — Прекрати опекать меня, хён. Я уже не… — Сынмин, прекращай этот цирк, — процедил Чанбин сквозь сжатые зубы. — Здоровье — это не шутки. Сынмин вздохнул и, бросив на Чанбина полуобиженный-полураздраженный взгляд, раскрыл ладонь. На ней расположились пять красных лепестков. На этот раз они оказались крупнее и еще ярче, чем предыдущие. Чанбин ошеломленно ахнул и прикрыл ладонью рот. Он пошатнулся, будто ноги резко перестали его держать, и схватился за стену. — Мне нужно присесть, — просипел он и зашел в гостиную, тяжело опустившись на диван. — Что это такое, Сынмин? — тихо спросил он, облизав пересохшие губы. — Лепестки, — пожал плечами Сынмин, чувствуя, как в волнении сжалось горло. — Скажи мне, что это не то, что я думаю, — взмолился Чанбин, продолжая неотрывно смотреть на лепестки. — Скажи мне, что это не чертово ханахаки. Сынмин прочистил горло, чтобы сказать «нет», но слова застряли во рту. Смысла врать не было — Чанбин не дурак, уже все понял. Сынмин видел это по его глазам, полным неприкрытой боли и страха. — Как же так, Сынмин-и, — неверяще покачал головой Чанбин. — Как же тебя угораздило? — Я не знаю, хён, — беспомощно ответил Сынмин, всплеснув руками. — Я не понимаю. Это какая-то ошибка. — И… и кто это? — Не знаю, — прошептал Сынмин, опустив голову. Глаза запекло от подступивших слез. — Я без понятия, в кого влюбился, потому что я не чувствую любви. У меня есть предположение, но оно такое глупое, что не хочу ему верить. Чанбин вздохнул, понимающе кивая, и сочувствующе потрепал Сынмина по плечу. — И знаешь, — дрожащим голосом добавил Сынмин. — Я даже не могу наверняка определить человека по лепесткам, потому что не знаю, что это за цветы. — Хризантемы, Сынмин-и, — выдохнул Чанбин, еще раз взглянув на лепестки. — Красные хризантемы. Это любимые цветы… — Минхо-хёна, — тут же закончил за него Сынмин. В груди что-то оборвалось, приземлившись куда-то в ноги. Послышался треск — разбились надежды на то, что все происходящее было сном. Страшным, но ненастоящим. Это действительно был Минхо. Минхо, которому до Сынмина не было дела, потому что в мире все еще существовал Бонхван. Сердце болезненно ударилось о ребра, едва не раскрошившись. Слезы прожгли глаза и упали на щеки. Рука тут же взметнулась, чтобы стереть их следы с лица. Потому что Сынмин сильный. Он не плачет. Точно не в присутствии людей. — Мне жаль, Сынмин-и, — прошептал Чанбин, успокаивающе гладя его по спине. — Ты не виноват. Никто не виноват. — Я… — Сынмин попытался что-то сказать, но из горла вместо слов вырвался громкий всхлип. И он прекратил сдерживаться — слишком устал. — Плачь, Сынмин-а, — попытался успокоить его Чанбин, продолжая водить ладонью по его спине. — Так легче. Сынмин зарыдал еще сильнее, подвинувшись ближе к Чанбину в поисках поддержки. — Ты не один, — сказал Чанбин и мягко обхватил его руками. — Я буду рядом всегда. Даже если Минхо вдруг откажется, узнав о причине болезни. — Минхо-хён не будет знать, — неожиданно твердо ответил Сынмин, взглянув на Чанбина полными слез глазами. — Я не хочу, чтобы он отрекался от себя ради меня. — Но ты умрешь, Сынмин-а. — Я смирился, хён, — вздохнул он. — Минхо-хён не любит меня, как это нужно чертовому ханахаки. Он любит Бонхвана, и я не хочу рушить его счастье. Понимаешь? — Ты слишком хороший, Сынмин-а, для этого мира, — расстроенно покачал головой Чанбин. — Мне жаль, что Минхо этого не видит. — Он видит, хён, — возразил Сынмин. — Но глупому сердцу не прикажешь. Чанбин печально вздохнул. И Сынмин вздохнул тоже. В нем не было больше печали и злости — только смирение и усталость. Потому что глупому сердцу действительно не прикажешь. И уж слишком часто оно влюбляется не в тех.