Лепестки

Слова Минхо тяжелым кулаком прилетели куда-то под дых, выбив весь воздух из груди. Мысли в голове превратились в ярко-красную ленту повторяющихся «опасность, опасность». Взгляд метнулся к такому же шокированному Чанбину, надеясь найти в нем поддержку. Но глаза Чанбина выражали такую же растерянность, смешанную с виной. — Так что? Кто болен? — снова спросил Минхо, обращая на себя внимание. Сынмин криво улыбнулся и нервно отхлебнул из кружки. Чанбин отмер, нарочито медленно подошел к столу, отодвинул стул, пожалуй, слишком далеко, сел и так же неторопливо придвинулся к столу, как можно дольше оттягивая ответ. — Это… гипотетически, — все же выдавил Сынмин, прикрывая глаза и мысленно молясь всем существующим богам о помиловании. — Мы с Чанбини-хёном поспорили, и как-то затянулось все. — Поспорили о том, можно ли без последствий избавиться от ханахаки, — подхватил Чанбин. — Кроме вариантов «влюбить в себя нужного человека» и «сделать операцию». — Ясно, — кивнул Минхо и, как Сынмину на секунду показалось, облегченно выдохнул. — И кто на что ставил? Сынмин-и как обычно на стороне пессимистов? — Эй! Почему сразу я? — обиженно надулся Сынмин. — Потому что «любовь счастливой не бывает», — мастерски скопировал тон Сынмина Минхо. — Ты не веришь в любовь, так с чего бы тебе быть за нее? — Может, я изменил свое мнение на этот счет, — пробубнил Сынмин куда-то в сторону. — А ты изменил? — весело спросил Чанбин и тут же стушевался под грозным взглядом Сынмина. — Нет, — буркнул он, игнорируя довольные хмыки Минхо и Чанбина. — Я все еще считаю, что любовь создана исключительно для развлечения Бога или того, кто там, наверху, сидит. — А если отмести в сторону твои религиозные теории? — вызывающе фыркнул Минхо. — Оправдываться Богом каждый может. — Ладно, — раздраженно сощурив глаза, принял вызов Сынмин и подался немного вперед, неотрывно глядя на Минхо. — Любовь — попытка властей контролировать простых граждан и манипулировать ими. Она создана для того, чтобы люди смещали свое внимание с происходящего в мире на такую чушь, как поиски второй половинки, — на одном дыхании выдал Сынмин, будто готовился к этому всю свою жизнь и спокойнее добавил, не скрывая победного тона при виде ошеломленных лиц Минхо и Чанбина: — Достаточно атеистично для тебя? — Это звучит… логично, — медленно пробормотал Чанбин. — И правдоподобно. — Ты реально поверил в эту чушь, Чанбин-а? — неверяще фыркнул Минхо и закатил глаза. — Любовь не манипуляция правительства, придурки. Вы думаете, им там заняться нечем? — А что? Это действительно хороший способ, чтобы отвлечь людей от чего-то очень, хм, серьёзного, — задумался Чанбин. — Прекрати выдумывать, — наставив на него указательный палец, приказал Минхо, затем повернулся к Сынмину и ткнул пальцем в него. — А ты прекрати давать Чанбину поводы выдумывать. — Да ты сам потребовал что-то более убедительное! — воскликнул Сынмин, радуясь, что смог отвлечь Минхо от темы ханахаки. — А Чанбини-хён просто знает толк в действительно хороших теориях. — Твой Чанбини-хён просто доверчивый ребенок, — перекривлял его Минхо, игнорируя недовольное сопение Чанбина. — Ему скажи, что земля плоская, он же поверит. — Не преувеличивай, хён, — вставил Чанбин, обиженно дуя губы. — Тебе разве не пора? — поинтересовался Сынмин у Минхо. — Говорил, что на пару минут зайдешь, а уже почти час сидишь. — А ты меня выгоняешь? — изогнув бровь, хмыкнул Минхо. — Может, я соскучился по Чанбину и хочу поболтать. — Я очень тронут, хён, — приложив руку к груди, ответил Чанбин. — И вообще, почему ты его не выгоняешь? — тут же нахмурился Минхо, тыкая пальцем в Чанбина. — Потому что Чанбини-хён принят в мой клуб раскрытия теорий заговора, — ответил Сынмин. — Закрытый клуб, в который ты не входишь. — Обидно, — вздохнул Минхо без капли расстройства и, хлопнув ладонями по столу, поднялся со стула. — Ладно, Ким Сынмин, раз ты меня так ненавидишь, пойду я домой. — Обезьянку не забудь, — напомнил Сынмин, довольно ухмыляясь. — Не забуду, — буркнул Минхо. — А вот твой номер телефона с удовольствием забуду убрать из черного списка. — Жестоко, — надул губы Сынмин. — Пока-пока, хён-и, — тут же улыбнулся он и помахал Минхо рукой. Минхо закатил глаза и вышел из кухни, подзывая Обезьянку. — Хоть бы проводил, неблагодарный ребенок, — ворчал он, закрывая кошку в переноске. — Вот так растишь их, воспитываешь, а потом даже до дверей провести не могут. — А ты на старости лет забыл дорогу из кухни в прихожую? — рассмеялся Сынмин и поднялся со стула. — Я буду скучать, хён-а, — крикнул Чанбин Минхо, даже не собираясь вставать. — А я по тебе не особо, — пробурчал Минхо, шнуруя ботинки, и, подняв голову, посмотрел на Сынмина снизу вверх. — И по тебе тоже. Сынмин покивал головой, не веря ни единому слову, и подал Минхо куртку. — До завтра, хён-и? — улыбнулся он. — К сожалению, — наигранно расстроенно вздохнул Минхо и нажал на ручку, толкая дверь. — Бывай, воробейчик. — Пока, хён-и. — До свидания, господин Ли! — крикнул из кухни Чанбин. Минхо добродушно усмехнулся, закатил глаза и вышел из квартиры с переноской в руках. — Кстати, — вдруг обернулся Минхо к Сынмину, когда он уже почти захлопнул дверь. — Что такое? — нахмурился Сынмин. — Не думай, что я поверил в ваши с Чанбином россказни про спор, — сказал он. — Мы еще поговорим с тобой насчет вашего внезапно возросшего интереса к ханахаки, — пригрозил он и, развернувшись на пятках, скрылся на лестнице. Сынмин замер, в ужасе глядя ему вслед. Это очень плохо. Минхо никак нельзя знать про ханахаки. Сынмин не настолько жесток, чтобы ломать чужую жизнь из-за глупости собственного сердца. — Со Чанбин, я тебя прикончу! — крикнул он Чанбину, с силой захлопывая входную дверь, и понесся на кухню. — Да за что? — обиженно надул губы Чанбин и тут же отвлекся на вскипевший чайник, по-хозяйски наливая горячую воду в чистую кружку. — Мы же так мастерски увели хёна с опасной дорожки. — Так увели, что он не поверил ни слову, — расстроенно вздохнул Сынмин и сел за стол, подперев щеку рукой. — Я себе не прощу, если он из-за меня начнет заниматься этой спасательской чушью. — Минхо-хён может, да, — задумчиво произнес Чанбин. — Тебе налить чаю? Он с ромашкой, должен успокаивать. — Не нужно, — глядя куда-то в пустоту, немного заторможенно ответил Сынмин и протяжно вздохнул. Мысли слетелись на Минхо, как мухи на запах гнили, и слиплись в огромный жужжащий ком. Сынмин переживал. Не за себя, разумеется. Беспокойство о собственном благополучии давно утратило актуальность. А вот Минхо — другое дело. Сынмин знал о его тяге к геройству. Конечно, как не знать об этом, когда и Обезьянка, и даже сам Сынмин появились в жизни Минхо исключительно из-за его любви ко всем обиженным жизнью существам. И Сынмин знал о том, что Минхо не оставит его. Знал, что снова бросится в омут с головой, жертвуя всем ради Сынмина. Но правда была в том, что Сынмина невозможно спасти. Даже всемогущему Минхо не под силу победить ханахаки. Потому что настоящую любовь — ту, что нужна организму Сынмина, — нельзя выдумать и убедительно сыграть. А Минхо его не любит. Минхо его не любит, но будет изо всех сил пытаться ради… ничего. Потому что Сынмину не нужна любовь. Его организму — возможно, но не ему самому. Вынужденная любовь, принесшая страдания Минхо, никогда не станет настоящим спасением — она повиснет у Сынмина на шее тяжелой ношей и будет до конца жизни тянуть на дно. — Но хён же не знает, что это ты болен, — осторожно вырвал Сынмина из раздумий Чанбин. — Просто постарайся меньше кашлять в его присутствии. — Легко сказать, — вздохнул Сынмин, кажется, уже в тысячный раз, и перевел взгляд со стены на Чанбина. — Минхо-хён не дурак. Я кашлял неделями, и он даже видел лепестки. Он уже наверняка все понял. — Тогда скажи, что не знаешь, из-за кого у тебя ханахаки, — предложил Чанбин, громко отхлебывая из кружки. — В крайнем случае, притворись, что влюблен в меня. — Не знаю, сработает ли, — с сомнением протянул Сынмин, зарыв лицо в ладонях. — Это все так глупо и несправедливо, — беспомощно пробурчал он, не поднимая головы. — Ты не виноват, Сынмин-а, — заверил его Чанбин, успокающе поглаживая ладонью его плечо. — Мы не можем предотвратить неизбежное. — Я просто не понимаю, — резко подняв голову, вздохнул Сынмин. — Я всю жизнь убеждал себя, что любовь ничего хорошего не приносит. Всю жизнь избегал любого намека на романтическую привязанность. Как же тогда вышло, что я так по-идиотски влюбился? — Это же Минхо-хён, — печально улыбнулся Чанбин. — В него невозможно не влюбиться. Сынмин в ответ только вздохнул и подпер ладонью щеку. Наверное, у него никогда не было шансов. Не тогда, когда Минхо выглядел так, будто вышел из-под кисти гениального художника. И не тогда, когда природа наделила его самыми лучшими качествами. Минхо буквально идеальный. — Он единственный, кто видел тебя в худшем состоянии и не ушел, — добавил Чанбин, бередя старую, давно зарубцевавшуюся рану. — Лучше бы прошел мимо, — буркнул Сынмин, игнорируя стыд, заливающий краской его щеки. Потому что Минхо действительно видел. Видел и не бросил. Помог выкарабкаться и забыть все как страшный сон. И это было печальнее всего. Потому что семнадцатилетний Сынмин, оставшийся без якоря, искал опору в каждом прохожем. И по собственной глупости именно в Минхо он нашел свой якорь и привязался. Привязался так крепко, что уже и сам не смог бы распутать узлы. — Не говори так, — с легким укором посмотрел на него Чанбин. — Ты даже так не думаешь. Сынмин снова вздохнул и отвернулся. Конечно, он не думал. Он был уверен, что, если бы вселенная решила дать ему второй шанс, он принял бы те же решения, что и тогда. При любых обстоятельствах он всегда будет выбирать Минхо. Потому что иначе не умеет.

~-•*•-~

Сынмин не пошел в университет. Наверное, впервые за все годы учебы сделал это по своей воле, а не из-за вынуждающих обстоятельств. Не пошел, потому что несмотря на убеждения, которыми он закидывал свой беспокойный мозг, страх победил и вынудил избегать Минхо как можно дольше. Его легко было игнорировать в мессенджерах — достаточно выключить звук уведомлений и спрятать телефон под подушкой. Но в университете Сынмин не смог бы даже зайти дальше холла — Минхо выучил наизусть его расписание и знал все закоулки, в которых Сынмин любил прятаться. Говорить о ханахаки не хотелось совершенно. Минхо обычно легко понимал, когда Сынмин врал. Даже странно, что ему удалось водить Минхо за нос так долго. Собственная квартира казалась единственным безопасным вариантом. Достаточно оставить ключ в замке, чтобы никто не смог открыть дверь и попасть внутрь, — и Сынмин временно спасен. Поэтому он остался дома. Спрятался в комнате, отказываясь даже подняться с кровати. Телефон лежал где-то под подушкой, а на что-либо другое банально не было сил. Единственным его развлечением стал Голди. Он носился по комнате, периодически отвлекая Сынмина от груза вины, и потявкивал, запрыгивая на хозяина. — Хочешь гулять, да? — спросил Сынмин, слабо улыбаясь и гладя щенка по голове. Голди тут же звонко гавкнул и лизнул теплым языком его по щеке. — Ладно, пойдем. Сынмин, тихо посмеиваясь над загоревшимся от радости Голди, поднялся с кровати, превозмогая лень, неторопливо сменил одежду на более приличную и, нацепив на Голди ошейник, вышел из квартиры. Гуляли недолго — всего двадцать минут, потому что странное предчувствие, поселившееся в груди с момента выхода из дома, продолжало грызть Сынмина изнутри и тянуть его обратно в квартиру. Он поднялся по лестнице, улыбаясь, пока наблюдал за тем, как Голди усердно карабкается по ступенькам. Оказавшись на нужном этаже, Сынмин перевел взгляд с Голди на дверь собственной квартиры и почувствовал, как улыбка медленно сползла с лица. Возле его двери стоял Минхо, прислонившись спиной к стене, и смотрел в его сторону, выглядя слишком уж угрожающе. — Ким Сынмин, — едва приподняв губы в приветственной улыбке, сказал Минхо, делая шаг навстречу. — Х-хён, — выдавил Сынмин, одновременно с ним шагнув назад и выпуская поводок из ослабевших пальцев. Почему он здесь? Почему не в университете? Голди, не заметив напряжения между ними, радостно тявкнул и понесся к Минхо, прыгая перед ним со звонким лаем. — Привет, Голди, — не сдержал улыбки Минхо и провел пальцами между его ушей. — Ты почему здесь? — собрав мысли в кучу, спросил Сынмин почти обвиняюще. — У тебя же занятия. — Как и у тебя, — нахмурился Минхо, возвращая внимание к Сынмину. — Но ты не появился в университете и не ответил ни на один мой звонок. И ты никогда не пропускаешь пары. Я думал, ты умер. — Прости, — поник Сынмин, чувствуя болезненный укол в сердце. — Я ждал тебя, — вздохнул Минхо, смягчаясь. — Собирался поговорить о ханахаки. — А что говорить, хён-и, — прошептал Сынмин. — Все как у всех. Он наклонился, подхватив поводок с пола, и миновал Минхо, подходя к двери. — Кто он? — спросил Минхо, сверля взглядом спину Сынмина. — Не знаю, — зажмурившись, соврал Сынмин и провернул ключ в замке, открывая дверь. — Это может быть кто угодно. — Чанбин? — тут же предположил Минхо, следом за Сынмином заходя в квартиру. — Возможно, — пожал плечами Сынмин, всячески избегая смотреть на Минхо. — Чанбини-хён единственный, с кем я достаточно близок, чтобы влюбиться. Сынмин бросил ключи на полку, наклонился, чтобы отцепить поводок от ошейника Голди, и прошел на кухню, ставя чайник на плиту. — Ты что-то недоговариваешь, — сощурившись, покачал головой Минхо, садясь за стол. — Будь это Чанбин, у тебя бы не было ханахаки, потому что он определенно любит тебя. Скажи правду, Сынмин-и. Пожалуйста. — Какая разница, кто он, — просипел Сынмин, чувствуя, как в горле пересохло от волнения. — Все равно единственное, что важно, — он меня не любит и не полюбит. — Ты знаешь, кто этот человек, — тут же констатировал Минхо. В его глазах Сынмин рассмотрел печаль и беспокойство и почувствовал очередной укол в груди. — И продолжаешь молчать. Почему ты так не хочешь говорить мне? — Ты ничего не изменишь, хён, — вздохнул Сынмин, отвлекаясь на вскипевший чайник. — Нельзя заставить человека полюбить, — добавил он, садясь обратно за стол. — С чего ты взял, что этот человек тебя не любит?! — взорвался Минхо, вероятно, устав сдерживаться. — Ты же Ким, блять, Сынмин! Этот придурок в глаза что ли долбится, если не видит, какой ты?! — Я знаю, хён! Знаю, что не любит! — повысил голос Сынмин. — Иначе не было бы этих злосчастных хризантем! — Хризантем? — переспросил Минхо, резко теряя весь свой пыл. Сынмин зажмурился, проклиная свой длинный язык, и попытался выбежать из кухни, но Минхо тут же преградил дорогу. — Красные хризантемы, — себе под нос пробормотал Минхо, медленно приходя к осознанию. Сынмин видел, как меняется выражение его лица, и хотел плакать. Непонимание плавно сменилось замешательством, тут же перерастая в ужас. — Это… я? — едва слышно выдохнул Минхо. Сынмин опустил голову, отказываясь смотреть на него. Может, если не озвучивать, Минхо не поймет? — Сынмин-и, — тихо-тихо позвал он и протянул руку, едва ощутимо касаясь подбородка, и приподнял его голову, заставляя Сынмина смотреть в его влажные от слез глаза. — Этот человек я? — Если только ты долбишься в глаза, — невесело хмыкнул Сынмин. — Прости, хён-и, я не хотел влюбляться. — Боже, Сынмин-и, — прохрипел Минхо, и две слезы скатились по его щекам. — Не извиняйся. Это не твоя вина, — дрожащим голосом выдавил он и крепко обнял Сынмин. — Никогда больше не извиняйся. Ты не виноват. Объятия Минхо были теплыми и пахли кофейными зернами. Сынмин прикрыл глаза, вдохнул терпкий аромат и позволил ему растечься по телу. Уютно. — Как же так, воробейчик, — продолжал шептать Минхо, пока его слезы без конца капали на ткань футболки Сынмина. От звуков его плача в Сынмине вдруг что-то сломалось. Просто тихо щелкнуло и запустило цепную реакцию. На глазах выступили слезы и тут же стекли по щекам, из горла вырвался горький всхлип, и Сынмин разрыдался. Громко, с надрывом. Так, что горло расцарапало и выжгло глаза. Он всхлипывал у Минхо на плече и, чувствуя легкие поглаживания по спине, плакал ещё громче. — Прости, хён, прости, — шептал он как заведенный. — Я не хотел. Минхо не отвечал. Просто продолжал гладить его по спине, вырисовывая узоры кончиками пальцев, и ждал, пока Сынмин успокоится. Всхлипы медленно затихли, слезы закончились, но Сынмин продолжал содрогаться всем телом. Хотелось оказаться где угодно, кроме рук Минхо, и одновременно хотелось остаться в его объятиях как можно дольше. — Прости, воробейчик, — прошептал Минхо, когда Сынмин наконец затих. — За то, что не замечал. — Сердцу не прикажешь, хён-и, — вздохнул Сынмин. — Никто не виноват. Ни ты, ни я. — Но… — Нет, хён-и, ты не виноват. От чувств невозможно убежать. И невозможно уберечь от них других. Поэтому ты не виноват. — Я помогу тебе, Сынмин-и. Постараюсь, ладно? Сделаю все, что в моих силах. — Хён, — выпутавшись из объятий Минхо, серьезно посмотрел на него Сынмин. — Прошу тебя, не геройствуй, ладно? Я выбрал свой путь и не хочу, чтобы ты жертвовал своим счастьем ради меня. — Как ты можешь так говорить? — неверяще прошептал Минхо. — Ты же умрешь. — Я знаю, — печально улыбнулся Сынмин. — И это мое решение, хён-и. — Ты сейчас просишь меня проигнорировать тот факт, что мой лучший друг умирает от моих же любимых цветов, и жить дальше? Ты, блять, серьезно?! — А что мне сделать?! — крикнул Сынмин. — Заставить тебя полюбить меня, игнорируя существование Бонхвана?! Или лечь под нож и стать бесчувственным роботом?! — Ты же мой самый близкий человек, Сынмин-и, — прошептал Минхо, рухнув на свой стул. — Я не переживу твоей смерти. — Так будет лучше, хён-и, — упрямо покачал головой Сынмин и устало опустился напротив Минхо. — У тебя вся жизнь впереди, а я так… Балласт. — Не смей так говорить, — тут же разозлился Минхо. — Ты мне нужен. Живым и без цветов в легких. — Прости, хён, — вздохнул Сынмин, понимая, что не сможет выполнить его просьбу. — И, пожалуйста, не пытайся влюбиться в меня, ладно? Я не хочу. — Но… — Никаких «но», — отрезал Сынмин. — Я не хочу жить, зная, что заставил тебя отказаться от своего счастья и привязал к себе до конца жизни. Минхо открыл рот, чтобы ответить, но только вздохнул и поджал губы. Сдался.

~-•*•-~

— Я отпросил нас с работы и записал тебя к врачу, — заявил Минхо, нагнав Сынмина по дороге в кофейню. — Зачем? — вздохнул Сынмин. — Я же просил не геройствовать. — Слушай, Ким Сынмин, — недовольно нахмурился Минхо. — Хочешь верь, хочешь нет, но я не хочу хоронить лучшего друга и переверну планету вверх ногами, если это даст мне надежду на твое выздоровление. — Я тебя ненавижу, хён, — выдохнул Сынмин, прикладывая все усилия, чтобы не расплакаться позорно. Слова Минхо задели за живое. В голову нехотя полезли мысли о том, что Сынмину всего лишь нужно быть при смерти, чтобы Минхо забыл про Бонхвана. — Ты меня любишь, воробейчик. Не притворяйся, что это не так, — виновато пожал плечами Минхо. Сынмин вздохнул. Все-таки у него действительно никогда не было шансов не влюбиться. Больница оказалась совсем близко к университету, и Сынмин даже не успел настроить себя на встречу с врачом. — Доктор Чхве лучший, — заверил его Минхо, подталкивая к кабинету. И Сынмин поверил. Нажал на ручку двери и вошел в стерильно чистый кабинет. Доктор, услышав «ханахаки», первым делом отправил его на флюорографию и только после того, как получил и внимательно изучил снимки, принялся расспрашивать Сынмина о болезни. Минхо все это время сидел рядом, успокаивающе водя пальцами по его ладони, и иногда позволял себе вставить пару слов, если видел, что Сынмин затрудняется ответить. — В целом, картина ясна, — вздохнул доктор Чхве. — Ханахаки прогрессирует. Причем стремительно. В лучшем случае у вас осталась пара месяцев. В худшем — несколько недель. — И… что вы предлагаете, доктор Чхве? — спросил Минхо. Что-то заболело за ребрами. Наверное, сердце не выдерживает. — Операция. Или смерть. Сердце Сынмина замерло. Конечно, он был готов к этому. Но не ожидал, что времени осталось настолько мало. — Или болезнь пройдёт сама, если вы, господин Ли, искренне полюбите господина Кима. Но шансы на успех очень малы. Из тридцати семи процентов выздоровевших только пять победили ханахаки, влюбив в себя нужного человека. — Мы попробуем, доктор, — пообещал Минхо. — Спасибо за помощь, — сказал он и потянул Сынмина к выходу. — Крайний срок проведения операции — через две недели! — бросил им вслед доктор, но дверь уже захлопнулась. — Слышал, воробейчик? Шансы есть, — воодушевленно щебетал Минхо, выводя Сынмина на улицу. — Хён, — позвал Сынмин и, когда Минхо повернулся к нему, продолжил: — Не нужно. У тебя есть Бонхван. Люби его. А я стану призраком после смерти и буду пугать тебя до тех пор, пока ты тоже не умрешь и твой призрак навечно будет прикован ко мне. — С твоим-то личиком даже муху не напугаешь, — хмыкнул Минхо. — И я лучше знаю, что мне нужно, а что нет. — Но Бонхван… — Я расстался с ним, — отрезал Минхо, и Сынмин тут же запнулся о собственную ногу, едва не упав. — Чего ты? — Как это расстался? — шокированно округлив глаза, спросил Сынмин. — Позвонил и сказал, что хватит с меня наших отношений, — пожал плечами Минхо. — А что, как-то иначе нужно было? — Ты идиот, хён, — прошипел Сынмин. — Не нужно было расставаться! Именно поэтому я и не хотел говорить тебе! Потому что знал, что ты сразу включишь героя и будешь отказываться от своего счастья ради меня! — Ты же сам хотел, чтобы мы расстались. Тебе не угодишь, блин. — Да, хотел! — воскликнул Сынмин. — Но не так! Я хотел, чтобы ты это сделал, осознав, что Бонхван тебя не достоин. Но никак не ради меня. — Дурак ты, воробейчик, — улыбнулся Минхо, но глаза его остались такими же грустными, как и были в последние дни. — Я расстался с ним, потому что понял одну вещь. Без него я просуществую хоть миллион лет, а без тебя не смогу прожить и дня. Понимаешь? — Это глупо, хён, — нахмурился Сынмин, игнорируя странный трепет в груди. — Я все еще не хочу, чтобы ты влюблялся в меня. Потому что буду знать, что чувства вынужденные, а не искренние. Минхо вздохнул и покачал головой. Смерил Сынмина внимательным взглядом и вдруг щелкнул его по лбу. — Настоящие чувства вынужденными не бывают, умник, — наконец сказал он, игнорируя обиженно надувшегося Сынмина. — Если они вынужденные, то об искренности и речи идти не может. Поэтому, если тебе удастся выздороветь, это будет значить, что чувства настоящие. — Но с чего ты взял, что сможешь влюбиться? — Как я уже сказал, нужно быть слепым и глухим, чтобы не влюбиться в тебя, — тут же ответил Минхо. — Поэтому не думаю, что мне будет сложно. Сынмин устало вздохнул, но улыбнулся. Слабо, едва заметно, но искренне. Потому что впервые за последние недели у него появилась надежда.