Лепестки

Сынмину было восемь, когда он понял, что любовь — дерьмо. Ему было восемь, когда он впервые застал свою маму с бутоном дикой розы в ладони. Цветок сразу показался Сынмину странным: розовый, с подозрительно непонятными вкраплениями багрово-красного на нежных лепестках. — Что это? — спросил он у матери, на что она только улыбнулась и покачала головой. — Подарок, — сказала она, смывая цветок в унитазе. — Не говори папе, ладно? Сынмин кивнул, не до конца понимая, что только что увидел. Если это подарок, то зачем избавляться от него? И почему не нужно говорить отцу? И хотя вопросы заполнили голову, Сынмин не задал ни одного. Промолчал и спрятался в комнате, пытаясь забыть. И когда пришел с работы отец, он не сказал ни слова. Потому что верил маме. Дни продолжили идти своим чередом. Загадочных цветов Сынмин больше не видел. Мама продолжала молчать, а отец все реже появлялся дома. Завел семью на стороне, как-то обронила мама после пары бокалов вина. Сынмин не хотел этого знать. Как и не хотел знать, почему в голосе мамы не было злости и обиды. Потому что сам злился жутко. На отца, на его новую семью, на жизнь. Даже на маму за то, что не пыталась спасти любовь. Мир вдруг перестал быть таким устойчивым, как раньше. Он опасно зашатался, потеряв опору, и был готов вот-вот рухнуть. Отец практически прекратил появляться дома, очевидно, устав притворяться, что ему дороги жена и сын. Мама подхватила где-то жуткую простуду и без конца кашляла. Сынмин всерьез опасался за ее здоровье и пытался заставить сходить к врачу, но она отмахивалась и говорила, что бесполезно, что она скоро поправится. Но мама не поправлялась. И Сынмину хотелось плакать. Она уволилась с работы — сказала, что прежние обязанности даются ей с трудом — и сдалась. Практически не поднималась с постели, не делала ничего — только лежала и кашляла. Всю ее комнату усеяли розовые лепестки с багровыми пятнами и целые веточки дикой розы с длинными острыми шипами. Сколько бы Сынмин ни спрашивал откуда, она все время улыбалась и говорила, что подарили. И Сынмин верил. Потому что это мама — она никогда не лжет. Он надеялся, что у нее появился друг, который задаривал цветами и который мог бы помочь. Сынмин надеялся, что этот загадочный друг исцелит маму и хотя бы заставит подняться с постели. Но мама не поднималась, а Сынмину приходилось взрослеть безбожно рано для восьмилетнего мальчика. Ночами он, сложив руки у груди, стоял на коленях перед крохотной иконой и молился. Как умел: по-детски наивно и до боли искренне. Просил Бога дать ему проснуться утром не от маминого кашля, а от запаха ее фирменных блинчиков. Умолял забрать цветы, от одного взгляда на которые сердце леденело от ужаса. Но утро наступало и ничего не менялось. Но Сынмин продолжал молиться и надеяться на Бога. Глупо, подумал бы двадцатилетний Сынмин. Продолжать верить в Бога даже после стольких просьб, ушедших в никуда, глупо. Но ему было всего восемь. Мама умирала. Сынмин понял это, когда увидел капли крови на белоснежной простыне. Он поднял глаза на маму, бледную и слабую, и почувствовал, как задрожали губы. Она была совсем не похожа на себя: похудела, осунулась и потеряла свой огонек, который так любил Сынмин. — Прости, мамочка, — прошептал он, едва сдерживая слезы. — Я не смог тебе помочь. — Ты не виноват, Сынмин-и, — прошептала она. В последнее время она ослабела настолько, что не могла говорить громче шепота. Казалось, каждое сказанное слово причиняло ей невыносимую боль. — Я виновата, что не могу перестать любить твоего отца. Сынмин шмыгнул носом и не стал спрашивать. Потому что не его дело. Просто взял маму за руку и крепко держал, наблюдая за тем, как свет в ее глазах медленно тускнеет. И не плакал. Сынмин не проронил ни слезинки, сидя рядом с умирающей мамой. — Полюби правильного человека, Сынмин-и, — прошептала она из последних сил. — Будь уверен, что он никогда не причинит тебе боли, — добавила она и закашлялась. В уголке ее рта появилась ярко-красная капля и стекла вниз по подбородку. — Я люблю тебя, мамочка, — всхлипнул Сынмин, крепче сжимая ее холодные пальцы. Это были последние слова, которые его мама услышала, прежде чем ее глаза потухли навсегда. Мамы больше нет. Он осознал это с трудом. Понял, что больше не будет как раньше. Не будет фирменных блинчиков по утрам, вечерних пожеланий спокойной ночи в сопровождении поцелуя в лоб и даже загадочных цветов не будет. Он понимал это. Но все еще не до конца понимал, почему ее больше нет. Сынмин поднялся с постели, отпуская ее руку, и утер рукавом единственную слезинку, скатившуюся по щеке. Шатаясь и едва держась прямо, дошел до стола, на котором лежал мамин телефон, и позвонил отцу. — Да? — после серии гудков раздался холодный голос отца. Будто и не были знакомы вовсе. — Ты убил ее, — единственное, что смог выдавить Сынмин, прежде чем разрыдался прямо в трубку. Ему было всего восемь, когда он узнал, что любовь убивает. И убивает с особой жестокостью.

~-•*•-~

Отец, конечно же, решил не мозолить себе лишний раз глаза и после поспешных похорон, проведенных будто между делом, отвез сына к своей матери. Сынмин тогда подумал, что жить в забытой Богом деревне на берегу моря было не так уж плохо. По крайней мере, намного лучше, чем сосуществовать с человеком, убившим его маму. Его бабушка была престарелой и немного сумасшедшей женщиной, ютящейся в жалкой лачуге с дырявой крышей и крысами в подвале. Но Сынмину нравилось. Нравилась домашняя еда вместо подгоревшей яичницы собственного приготовления. Нравились вязанные салфетки с рисунками цветов вместо жутких бутонов, усеявших пол. И определенно нравилось море. Соленое и свежее, оно заставляло его дышать. Сынмин и сейчас, спустя двенадцать лет, скучал по морю, что видел каждый день, пока жил на побережье. Жизнь, казалось бы, немного восстановила потерянное равновесие. Отец исчез, напоминая о себе перечислением крупной суммы на бабушкин счет в конце каждого месяца. Сынмин привык к бабушкиным странностям вроде спрятанных в носках денег, заговоренных на здоровье и удачу ниток, вышитых красивым узором на новой наволочке. Жизнь стала рутиной. Сынмин ходил в школу, помогал бабушке по хозяйству и даже завел нового друга. Море. Каждый вечер оно слушало его рассказы, сначала немного бессвязные, по-детски эмоциональные и прерывистые, потом более спокойные и плавные — повзрослевшие. В один момент море стало слушать его молчание. Сынмину надоело говорить без возможности слушать в ответ, поэтому он молчал. Смотрел по вечерам, как закат золотит водную гладь, и молчал. — Я никогда не буду любить, — единственные слова, которые он повторял морю каждый день. Потому что любовь — это страдания и смерть. А Сынмин хотел жить и умереть лет в семьдесят желательно от чего-нибудь простого, чего-нибудь вроде обыкновенной остановки сердца.

~-•*•-~

Когда ему стукнуло семнадцать, умерла и бабушка. Подвело сердце. И Сынмину показалось, что его собственное тоже вдруг забарахлило. Откуда-то накатили тоска и одиночество, замедляя сердечный ритм и лишая Сынмина желания продолжать существовать. Отцу, как и всегда, было все равно на сына. Он приехал лишь однажды — на похороны — и тут же исчез, не обменявшись с Сынмином и парой слов. Даже ни разу не посмотрел сыну в глаза, будто стыдился. Себя или Сынмина — сказать было сложно. Он позволил Сынмину жить в бабушкиной лачуге и продолжил финансово поддерживать, оставляя Сынмина на самого себя. И едва уравновесившийся мир снова пошатнулся. Возможно, даже уронил парочку кирпичей. Жизнь перестала иметь значение. Сынмин закрылся в себе, не подпуская никого — да и некого было подпускать. Даже море оставил в стороне от своих чувств. Коротал дни в крошечном доме, разваливающемся как его собственная жизнь. Крыша протекала, стены не сдерживали ветер, полы местами провалились. Но Сынмин зачем-то продолжал существовать. На автомате выполнял свои обязанности по дому, ходил в школу, хотя учиться уже не пытался, и часами сидел у моря, не говоря ни слова. Хотелось умереть. Забраться на небо к маме и бабушке и провести с ними несколько веков, потому что времени, отведенного на земле, оказалось чертовски мало. Хотелось снова ощутить забытый вкус маминых блинчиков, обнаружить пару купюр в носках и ощутить себя действительно любимым. Как в детстве. Как во сне. Но Сынмин остался один. Без семьи, без друзей, даже без целей в жизни. У него не было ничего, за что можно было бы ухватиться. Одним вечером он сидел на берегу моря, делясь с ним своим молчанием, и пытался решиться уйти. Пытался заставить себя подняться с песка и идти прямо, пока вода не поглотит его с головой и не заполнит легкие. И именно тогда появился он. Ангел-хранитель, опоздавший на десяток лет. Сверкнул теплой улыбкой и приземлился рядом на песок. — Чего один? — спросил парень, повернув голову к Сынмину. — Не один, — хрипло ответил Сынмин. Он молчал так долго, что собственный голос показался чужим и огрубевшим. — Я с морем. — Море, конечно, хороший друг. Но собеседник из него не очень, — улыбнулся парень, почему-то не сочтя Сынмина странным. — Выбирать не приходится, — пожал Сынмин плечами, искоса разглядывая незнакомца. — Ты откуда здесь? Я тебя раньше не видел. Странный интерес загорелся в нем. Будто его тело и душа хватались за любую соломинку, лишь бы не дать Сынмину утонуть. — Приехал с однокурсниками на выходные и сбежал, — хмыкнул парень. — Надоели. Сынмин молча кивнул, не считая необходимым отвечать. — А ты почему здесь? — Живу, — нехотя буркнул Сынмин. — Пытаюсь, — добавил он едва слышно. — Давай вместе пытаться, — услышав его, предложил парень, придвигаясь ближе, и протянул раскрытую ладонь. — Я Минхо. — Сынмин, — вздохнул он и осторожно, опасаясь непонятно чего, пожал ладонь этого Минхо. — Зачем тебе это? — спросил он, кивая на их сплетенные ладони. — Ты похож на потерявшегося щеночка, — улыбнулся Минхо. — Не мог пройти мимо. У меня слабость к большим грустным глазам. — Нормальные у меня глаза, — тут же возразил Сынмин. — И я не похож на собаку. — Как знаешь, — хмыкнул Минхо и поднялся с песка, отряхивая шорты. — Встретимся завтра здесь же, ладно? Ты мне понравился, Сынмин. — Я подумаю, — скорее из вредности буркнул в ответ Сынмин и едва сдержал улыбку. Встреча на пляже случайно переросла в новую, следующая перетекла в еще одну, и в еще, и в еще… Сынмин и сам не заметил, как стал чаще улыбаться и ждать следующего дня. Не заметил, как Минхо стал ключевой фигурой в его расшатанном мире.

~-•*•-~

Теперь, оглядываясь назад, Сынмин понимал, что дикие розы со странными пятнами дарил маме не загадочный друг, а ее собственные легкие, понимал, почему она просила его влюбиться в правильного человека. Понимал и глубоко сожалел. Он не смог помочь ей тогда и не смог выполнить ее единственную просьбу сейчас. Не полюбил правильного человека. Хотя чем больше Сынмин думал о Минхо, тем больше убеждался, что из них двоих он сам оказался неправильным человеком. Называть Минхо неправильным казалось кощунством. И не потому, что он вытянул из Сынмина мысли о суициде и заставил учиться усерднее, чтобы выбраться из неперспективной деревеньки. И даже не потому, что продолжал помогать даже сейчас: с поиском подработки и квартиры, с некоторыми предметами, в которых Сынмин не был силен. И хотя Сынмин был слишком упрям, чтобы просить о помощи, Минхо помогал, научившись читать между срок. Минхо не был неправильным, потому что не ушел. Он оказался тем, кто получил доступ ко всей грязи, которую Сынмин тщательно скрывал от других, и остался. Помог отмыть этот многолетний слой, отскрести заплесневевшие куски души и заменить новыми. Помог стать Сынмину лучшей версией себя и даже ни разу брезгливо не скривился. Даже сейчас Минхо отказывался от себя ради Сынмина, пытался пойти против природы, лишь бы избавить его от страданий, хотя Сынмин все ещё не просил. Наоборот — старательно отговаривал. Но Минхо и сам был порядочным упрямцем и так просто от своего не отступал. — Воробейчик, — позвал Минхо, отвлекаясь от кофемашины. — Все нормально? — За последние пять минут ничего не изменилось, — пробурчал Сынмин, вбивая очередной заказ. — Ты просто странно притих, — пожал плечами Минхо. — Вот и решил перестраховаться. — Волнуешься? — в шутку спросил Сынмин, растягивая губы в кривой улыбке. — Волнуюсь, — вопреки ожиданиям Сынмина серьёзно ответил Минхо. — Просто сосредоточился, — оправдываясь, пожал плечами Сынмин. Его щеки немного порозовели от смущения, и он поспешил отвернуться. — Прости, — едва слышно вздохнул он, сам не зная, почему извинялся. — Все в порядке, — отмахнулся Минхо, потянувшись за сиропом. — По крайней мере, до тех пор, пока ты в норме. Сынмин почувствовал, как густой румянец заливает щеки, и прикусил губу, чтобы не улыбнуться. Все еще не зная почему. В словах Минхо не было глубокого смысла, не нужно было читать между строк. Просто слова, значащие то, что должны. Но Сынмин улыбался им, как дурак, держащий в руках надежду. Возможно, у него был шанс. Возможно, Минхо был прав и у них все получится. Наверное, глупо надеяться, когда в легких активно растут цветы и врачи прогнозируют все меньшие сроки. Немного обнадежившие «пара месяцев» уже на следующем приеме у врача сократились до трех недель. Шансы на выздоровление все меньше, без конца повторял доктор Чхве, настаивая на операции. А Сынмин стыдливо прятал глаза, лишь бы не видеть осуждение в чужом взгляде. Еще день-два — и даже операция будет бесполезна. Но Сынмин все медлил. Боялся, наверное. И не хотел жить роботом. И, возможно, немного надеялся, что Минхо сможет влюбиться в него. — Ты снова притих, — мягко вырвал его из размышлений Минхо. — Точно все нормально? — Да, — ответил Сынмин, отгоняя навязчивые мысли. — Задумался. Минхо кивнул и с вопросами больше не приставал. Но Сынмин чувствовал, что за ним наблюдают. Осторожно, ненавязчиво. Следят за каждым покашливанием и излишне тяжелым вздохом. Когда закончился рабочий день и они, уставшие и сонные, вышли из здания, Сынмин продолжал ловить на себе взгляды. Все такие же внимательные даже несмотря на усталость. Минхо молчал, но Сынмин знал, что если заговорит, то он выслушает. От начала и до конца. Потому что в том был Минхо. Может, он не покажет этого внешне, но где-то внутри проживет каждое слово. Молчаливо поддержит, не находя необходимости в бессмысленных фразах. Поэтому Сынмин заговорил. Захотелось, чтобы его выслушали. Не лишь бы кто, а Минхо, потому что знал — он поймет и не осудит. — Мама умерла, когда мне было восемь, — начал он. Минхо удивленно повернулся к Сынмину, но тут же взял себя в руки и перевел взгляд на дорогу, стирая удивление с лица. — Я знаю, — сказал Минхо, едва заметно улыбаясь. — Ты рассказывал. В его словах не было упрека — только побуждение продолжать. — Она умерла от ханахаки, — вздохнул Сынмин. — В последние дни своей жизни выглядела жалко. Очень жалко. Как выглядят прикованные к постели больные, за которыми никто нормально не ухаживает. И везде были цветы. Жуткое зрелище. Океан цветов и умирающая мама. Я убирал их каждый вечер: сгребал метлой и выбрасывал. Думал, что выбрасываю подарки загадочного друга, потому что не знал, что это чертово ханахаки. Я же даже не додумался поискать, что за болезнь убивает ее. — Ты был ребёнком, Сынмин-и, — покачал головой Минхо. — Ты и без того сделал очень много. Ты был с ней до конца. Это ценнее всего. — Перед смертью она сказала, что виновата в том, что не смогла разлюбить отца, — прошептал Сынмин, не слыша Минхо — слишком был занят смаргиванием слез с глаз. — После этого я вбил себе в голову, что любить нельзя. Это больно. Знаешь, не ошибся. Последние слова он не планировал говорить. Они сами сорвались с губ, причиняя боль не только ему самому, но и Минхо. Сынмин видел это по его глазам, по тому, как Минхо дернулся, будто от пощечины. — Ты не виноват, — тут же добавил Сынмин. — Просто констатация. — Я не хочу, чтобы тебе было больно, — на грани слышимости пробормотал Минхо. Сынмин вздрогнул. Щеки залились смущенным румянцем, сердце сделало какой-то невероятный кульбит, выбивая воздух из легких. Сынмин закашлялся. — О Боже, ты в порядке? — Минхо тут же оказался рядом, кладя теплую ладонь Сынмину на спину и заглядывая ему в глаза. — Да, — выдавил Сынмин, откашливая пару лепестков. — Это не из-за ханахаки. Просто поперхнулся. Минхо поверил не сразу. Смерил Сынмина очередным изучающим взглядом, посмотрел на два краснеющих на асфальте лепестка и отстранился, облегченно выдыхая. — Кажется, я возненавидел хризантемы, — неловко усмехнулся Минхо, не глядя на Сынмина. — Это ужасно — видеть, как дорогой тебе человек умирает от твоих же любимых цветов.

~-•*•-~

— Ким Сынмин! Сынмин обернулся и заметил незнакомого парня, шагающего ему навстречу. — Извините, а вы?.. — неуверенно спросил Сынмин, отчего-то робея перед этим парнем. — Бонхван, — коротко улыбнулся он и тут же сжал губы в плотную линию. — Парень Минхо, — он сделал акцент на первом слове, да такой явный, что Сынмин сразу понял, насколько неприятным будет разговор. — Бывший, насколько я знаю, — спокойно ответил Сынмин, сглатывая горечь, поднявшуюся по горлу, и расправил плечи. — Ненадолго, — заверил его Бонхван. — Не знаю, что ты наговорил Минхо, но он скоро одумается и вернется ко мне. — Думаю, это не нам с тобой решать, — покачал головой Сынмин, выискивая в толпе студентов Минхо. Хотелось закончить поскорее этот разговор и сбежать подальше от Бонхвана. — Слушай, Ким Сынмин, — угрожающе начал он, становясь практически вплотную к Сынмину. — Воу, полегче, — усмехнулся Сынмин, выставляя руки перед грудью в попытке держать минимальную дистанцию. — А то подумаю, что ты меня пришел отбивать у Минхо, а не наоборот. — Ублюдок, — прошипел Бонхван сквозь сжатые зубы. — Но ничего, Минхо быстро сбежит от такого, как ты. — Откуда такие выводы, Бонхван-и? — хищно оскалился Сынмин, поражаясь собственной дерзости. Кажется, неформальное обращение сильно разозлило Бонхвана: его зрачки сузились до крошечных точек, ноздри гневно раздулись, лицо побелело от ярости. — Боже, да ты выглядишь жалко, — зло усмехнулся он. — Как дворняжка, забившаяся под мусорный бак. Жалкая и никому не нужная. Нашел в Минхо хозяина, да? Не волнуйся, скоро снова окажешься на улице. Минхо никогда не любил собак. Сынмин испуганно отшатнулся, на что Бонхван победно ухмыльнулся и потрепал его по плечу, откровенно издеваясь. — Никчемность, — протянул он, вложив в свои слова столько яда, сколько вообще было возможно. — Пошел ты, — откинув в сторону задетую гордость и обиду, процедил Сынмин. — Ублюдок. Наверное, поэтому Минхо с тобой и расстался. Ты же даже не удосужился запомнить о нем хоть что-то. Всегда думаешь только о себе. Ты эгоист, Бонхван-и, и поэтому именно ты останешься один. — Ах ты! — разъярившись, Бонхван занес руку, сжатую в кулак, над Сынмином и ударил. Сильно и чертовски больно. — Что? Злишься, да? — отшатнувшись и едва устояв на ногах, поинтересовался Сынмин, ощущая металлический привкус во рту. Бонхван разбил ему губу. Значит, задел за живое. — А знаешь почему? Потому что знаешь, что я говорю правду. Знаешь, что из нас двоих никчемность ты. За эти слова Сынмину снова прилетело кулаком в лицо, и он упал на землю, получив ещё удар в ребра, прежде чем их попытались разнять другие студенты. Сынмин не пытался бить в ответ или защищаться — Бонхван был в десять раз сильнее и крупнее его. Да и устал он бороться. С собой, с чувствами, с Минхо. Сынмин лежал на асфальте и безучастно наблюдал за тем, как два незнакомых парня оттащили от него Бонхвана, как из ниоткуда появился Минхо и растерянно оглядел распластавшегося на земле Сынмина, как он разъяренно побледнел, сложив два и два, и, не раздумывая, врезал Бонхвану. Наверное, только в этот момент, наблюдая за тем, как Минхо без сомнений встал на его сторону, Сынмин осознал, что чертовски сильно влюблен в этого парня. Безусловно, он знал это раньше — ханахаки вынудило. Но Сынмин до последнего отказывался признавать эти чувства. Потому что это рушило все его убеждения. Потому что любви не было места в его картине мира. Но сейчас, когда жить оставалось так мало, когда принципы потеряли свою важность, Сынмин позволил стенам, старательно выстроенным за долгие годы, рухнуть. Он любил Минхо. И наконец-то мог это признать. — Воробейчик, ты как? — закончив с Бонхваном, Минхо опустился на колени перед Сынмином и осторожно обхватил ладонями его лицо. — Как огурчик, — ухмыльнулся Сынмин, зная, что скорее всего выглядит жутко с окровавленными зубами и разбитой губой. — Маринованный. — Если шутишь, значит все не так плохо, — облегченно выдохнул Минхо, проводя пальцем по губе Сынмина и собирая капли крови. — И зачем ты полез? — Потому что он ублюдок, — ответил Сынмин, морщась от саднящей боли в губе и в ребрах. — Не волнуйся, хён-и, жить буду. И тут же хихикнул. Дурак. Что-что, а жить он точно не будет. Слишком мало времени осталось в запасе. — Он толком и не избил меня. Его быстро оттащили, — гордо сказал Сынмин. — Зато я его прилично задел. Словесно, правда, но так даже лучше. Дольше помнить будет. — Ну вот и что ты несешь? — ласково поинтересовался Минхо, поглаживая ладонью его щеку. — Дурак ты, воробейчик. — Этот дурак любит тебя, — зачем-то сказал Сынмин. Улыбка тут же сползла с его лица. — Прости. — Не извиняйся, Сынмин-и, — ответил Минхо, мягко улыбаясь. — Я знаю, что любишь. — Это хорошо, — Сынмин тоже улыбнулся, игнорируя жжение в груди из-за отсутствия желаемого ответа. — Пойдем домой, воробейчик, — вздохнул Минхо, поднимаясь с колен и помогая подняться Сынмину. — Скажи, хён-и, ты любишь собак? — зачем-то поинтересовался Сынмин. Возможно, ему было важно услышать ответ. Возможно, от этого зависела его жизнь. — Если только щеночков, — усмехнулся Минхо и потянул Сынмина к выходу с территории университета, игнорируя широкую улыбку на чужом лице. — У тебя лицо скоро треснет, Ким Сынмин.

~-•*•-~

По приходе в квартиру Минхо усадил Сынмина на диван в гостиной, позволяя Обезьянке запрыгнуть на его колени, и пошел за аптечкой. Сынмин продолжал улыбаться как идиот. Влюбленный идиот, который продолжал прокручивать в голове слова Минхо. От мыслей о щенках и Минхо почему-то дышалось легче. Будто цветы вдруг уменьшились в размерах. Будто появилась надежда прожить дольше, чем три недели. Вернулся Минхо с аптечкой. Положил ее на диван, достал ватку, смочил ее перекисью и склонился над Сынмином, сосредоточенно хмуря брови. — Будет болеть, — предупредил он. — А ты подуй, — улыбнулся Сынмин, отчего ранка на губе снова открылась. — Сразу пройдет. — Прекрати улыбаться, придурок. Только хуже делаешь, — заворчал Минхо, осторожно касаясь ваткой губы и промакивая выступившие капли крови. Ранка запекла, и Сынмин сморщился, тихо зашипев, но тут же расслабился, почувствовав спасительную прохладу, — Минхо, сложив губы трубочкой, осторожно подул на рану. Закончив с губой, он переместился к ссадине на щеке, оставленной кольцом Бонхвана, и провел ваткой по ней, тут же сдувая боль. Обработав рану, Минхо достал детский пластырь с красной машинкой, потому что Сынмин сказал, что она самая крутая. — Большой ребенок, — хмыкнул он, послушно распаковывая именно этот пластырь. Сынмин смотрел на Минхо снизу вверх и улыбался — осторожно, чтобы не потревожить разбитую губу. Не мог насмотреться. Хотелось провести пальцами по крошечной морщинке между бровей и разгладить ее. До безумия хотелось коснуться своими губами розовых, сосредоточенно надутых губ Минхо и притянуть его к себе на колени вместо Обезьянки. — Ты чего так смотришь? — спросил Минхо, последний раз проведя пальцем по пластырю, чтобы закрепить его на щеке. — Ты загородил все пространство, больше не на что смотреть, — пожаловался Сынмин, продолжая смотреть на такие соблазнительно мягкие на вид губы. К черту все, подумал Сынмин. Хуже уже не будет. И подался вперед, оставляя короткий поцелуй на чужих губах. Минхо замер, ошеломленно округлив глаза, но не отстранился. Сынмин воспринял это как зеленый свет и снова подался вперед, уже смелее касаясь губ Минхо и замирая на мгновение, чтобы насладиться их мягкостью. В груди, по ощущениям, появился огненный шар и стал стремительно разрастаться, поглощая Сынмина целиком. Ему вдруг показалось, что он взлетел, оказался где-то в стратосфере и взорвался миллионом разноцветных искр. Осторожно разомкнув губы, Сынмин попытался поцеловать Минхо нормально и почувствовал, как Минхо отвечает. Неохотно. Будто вынужденно. Сынмин тут же отстранился, заглянул Минхо в глаза и задохнулся. Он не увидел там тех эмоций, что только что испытал сам. Не увидел даже минимального желания. — Я… ты… Прости, — выдавил он, собирая разбежавшиеся мысли в кучу, зажмурился от резкой боли в груди и поспешил ретироваться. — Пора, хён-и. Пока. Подорвался с места и выбежал из квартиры, продолжая задыхаться от боли. Спустился по лестнице, толкнул дверь и понесся вниз по улице. Он ошибся. Хуже стало. Стало настолько больно, что он засомневался, доживет ли до утра. Сынмин закашлялся. Резкая боль прострелила грудь и сбила его с ног. Больно ударившись коленями об асфальт, он согнулся, прижимая ладони к груди, и закашлялся. Так сильно, что вот-вот выплюнул бы легкие. Цветы вылетали изо рта целыми букетами, царапая горло жесткими стеблями. Кровь сливалась с лепестками и усеивала асфальт багрово-красными брызгами. Мысли превратились в кашу, чувства сплелись в клубок, а Сынмин стал месивом из цветов и боли. Невыносимо. Может, у него никогда и не было шансов дожить даже до двадцати одного.