Tell me it’s hurts

— Он отчислился? — Чонвон моргнул быстро, будто так можно было не пустить слёзы. — Он даже не попрощался… Сону кивнул. Говорить вслух было сложно — горло сдавило странным чувством вины. Джейк, вечно смеющийся, вечно живой, исчез. Потому что его испугал Ники. Потому что Сону был в центре этого ужаса. Потому что… Он прижал Чонвона к себе. — Он просто испугался. Это не твоя вина, — сказал Сону тихо, но голос дрогнул. — А чья? — прошептал тот. — Он ведь… я думал, он мой лучший друг… — Может, он просто не знал, как сказать прощай, — вмешался Хисын, голосом, пытаясь смягчить атмосферу. — Или у него синдром драмы. Мы ещё увидим его в Instagram с подписью “новая жизнь — новый я”… — Хисын, не сейчас, — Чонвон всхлипнул. Но его губы дрогнули — всё равно хотел улыбнуться. И тогда… За их спинами раздался щёлкающий, холодный звук. Как клык о стекло. Сонхун стоял в дверях административного корпуса. В его пальцах — документы, в глазах — тень презрения. Он цыкнул, медленно, громко, так, что всем стало не по себе. — Какая трогательная сцена, — проговорил он лениво, и взгляд упал на Сону. Сону не отпрянул. Он даже крепче прижал к себе Чонвона, но в животе что-то холодно перевернулось. Он знал. Он знал, что дома — то есть в их тёмной комнате с чёрными шторами и стеклянными стенами — его ждёт наказание. И это возбуждало. Ночь. Сону едва успел переступить порог дома, как дверь за спиной захлопнулась — щелчок замка разнёсся, как выстрел. Тьма встретила его плотным молчанием, но он чувствовал его — Сонхуна. — Ты долго обнимал его, — раздалось откуда-то из глубины комнаты. Голос был не громким, но металлическим, тянущим, как лезвие по коже. Сону не отвечал. Только шагнул внутрь, сбрасывая куртку. Он чувствовал, как внутри него всё натянуто, как струна. Он уже был в ожидании. — Ты решил, что можешь делать, что хочешь? — шаги. Медленные. — Что я тебя не накажу, если ты прижмёшься к другому прямо у меня на глазах? — Он плакал, — хрипло выдохнул Ким, обернувшись. И тут же — ошибка. Сонхун стоял вплотную. Глаза сверкнули. Рука сомкнулась на горле Сону, не сильно, но с властью. — А ты возбуждён, — прошипел он, впиваясь взглядом в янтарные глаза. — Ты всегда возбуждаешься, когда я злюсь. Извращённый щенок. Сону застонал, даже не пытаясь скрыть это. Его тело — предатель, выдало его мгновенно. Сонхун скользнул ладонью вниз, небрежно коснувшись сквозь ткань — и усмехнулся. — Вот он ты. Всё ещё твёрдый. Даже когда знаешь, что будет больно. Особенно — когда знаешь. Сону зажмурился, прикусив губу. Его пальцы сжались в кулаки — он терпел, но жаждал. — Раздевайся, — прохрипел Сонхун. — На колени. У окна. Пусть он видит. — Он? — Сону вскинул взгляд. И тогда он увидел это. В полумраке, за тонкими шторами, на крыше дома напротив — тень. Он знал, чья. Ники. Замер, как изваяние, с пустыми глазами, впитывая каждый их жест. Сону облизнул пересохшие губы. Сердце билось в ушах. Он опустился на колени. Медленно. С вызовом. Он не чувствовал стыда. Он чувствовал власть. Потому что знал, что Ники видит, как он принадлежит не ему. — Хороший мальчик, — ласково сказал Сонхун, стягивая ремень. — Сейчас ты получишь то, что заслужил. И он тоже. Только смотреть. Он встал позади, и в следующий миг кожа Сону вспыхнула болью. Удар — один, чёткий. Он ахнул, подался вперёд. Но не отшатнулся. Он впитывал это. — Скажи мне, кто ты. — Твой, — выдох. — Всегда твой. — А кто смотрит? — Тот, кто никогда меня не получит. — Громче. — Тот, кто НИКОГДА меня не получит! — вскрикнул Сону, и боль переплелась с оргазменной дрожью где-то внутри. Сонхун нагнулся, прижался губами к его уху: — Хорошо. Тогда пусть смотрит, как я вхожу в тебя. И он сделал это. Без медлительности. Как всегда. Безумно, жестоко, властно. Сону захлебнулся стонами, а с другой стороны улицы — стекло затуманилось от дыхания того, кто смотрел. Ники дрожал. Его ногти вонзались в ладони. Он жаждал быть там, но был тут. Он был свидетелем, изгнанным, чужим. Его слёзы не были человеческими. И всё же он смотрел до конца.