Сказка

Если просто лежать, раскинув руки на кровати и смотреть на два, отчаянно спорящих между собой по цветовой гамме – серебристо-белый и чёрно-красный – плакаты любимых групп, может начать казаться, что никогда не достигнешь даже близко того, чего смогли достичь они. Верхние строки хит-парадов. Концерты по всему миру. Всеобщее сумасшествие. У одних он стремится взять динамику и страсть, у других – глубину мысли и стеклянный холод исполнения. Замешивает, разбавляет, смотрит, как переплавляются мелодии, кристаллизуются слова. Осторожно разливает по крохотным колбочкам, запечатывает, даёт имена… И проблема же заключается не в том, что товарищи не в силах выдержать магии упакованных в это тонкое стекло чужой души строк и нот. Они стараются. Они же мечтают до сих пор о том же, что и он… Но, почему? Они же даже ни при чём в том скандале, и сами от него пострадали в первую очередь, хотя подставивший их торгаш имел неплохой в общем-то навар. Они не виноваты, но на них смотрят косо, с укоризной. И сами они начинают грызться из-за этого… Если смотреть снизу вверх на спорящие друг с другом – истеричными нотками и холодной интеллигентностью – плакаты любимых групп, может начать казаться, что упускаешь что-то важное. Что-то недоступное другим, более серьёзным, спокойным, взрослым… Перевернувшись на бок, он подключает наушники, нажимает Play… на кассете с демками записана с радио одна песня. Та самая, что так сильно визгом скрипки и слишком светлыми словами засевшая в голове. Открыть глаза. Есть идея. Пусть хоть по домам расходятся, хоть права на свою часть песен выкупают, но это они должны сделать вместе. Последний и, простите, чёрные, белые, красные, серебристые, ну не дотянемся мы до вас, первый для другой жизни клип. Длинные, очень тонкие, но сильные пальцы слепо шарят по запястьям. На подушечках определяются жёсткие мозольки гитариста. Изучают тщательно, аккуратно, внимательно, щекотно… - Не там ищешь, - улыбается он, чуть касаясь губами выступающего шейного позвонка. – Только позеры рисуют «градусники»… Пальцы останавливаются и только чувственно обхватывают запястье, скользят, переплетают пальцы. Лишь знакомство на одну ночью, но почему-то оно оставляет столько эмоций, сколько не было ни в одних отношений до сих пор. К губам прилипают длинные тонкие волосы. Они терпко пахнут сигаретами, вином, тяжёлым воздухом ночного клуба. Ни намёка на парфюм или геля для душа: с прохладной, абсолютно гладкой кожи скатывается абсолютно любой запах. И ему это нравится. Как нравятся и чувственные, не присущие знакомствам на одну ночь прикосновения, медленные глубокие поцелуи и звук спокойно бьющегося под тонкой кожей, за выступающими рёбрами сердца. - Ты мне нравишься… За пределами дешёвого номера буквально через дорогу от клуба, в котором они встретились, пьяные и уставшие, несколько часов назад, продолжается какая-то своя жизнь. Басист сходит с ума, напиваясь после каждой репетиции и изо всех сил силясь устроить скандал. Барабанщик изредка пытается их помирить, но зачастую просто уходит в тень. Он неплохой барабанщик и относится к группе действительно как к своей семье. - Ты не вспомнишь меня уже утром, - чуть сжав переплетённые пальцы, чуть выгнув сутулую спину, прижавшись, плотно закрыв глаза. – Скажи хотя бы, как тебя зовут? - Зачем тебе моё имя? - Оно, наверно, такое же красивое, как ты сам. Я бы запомнил его, перекатывал буквы как драгоценные бусины, прислушивался бы к их звучанию, возможно, написал бы мелодию для тебя… Закрыв глаза, чтобы не расплакаться от внезапно нахлынувшей благодарности, он утыкается носом в тонкие длинные тёмно-пепельные волосы и постепенно засыпает… Когда он открывает глаза вторично, на улице светает. Тусклый, точно усталый, похмельный, невыспавшийся свет вычерчивает сидящую на постели точёную фигуру. Безобразно отросшее каре тонких тёмно-пепельных волос обрамляет странной красоты породистое лицо. Огромные тёмные глаза грустного южного разреза в обрамлении длинных чёрных ресниц чуть прикрыты, дабы зрительные образы не мешали длинным тонким рукам выискивать и расчёсывать маленьким костяным гребешком оставшиеся после горячей ночи колтуны. Истинно итальянский профиль, тончайшая оливковая кожа. Тёплые мягкие, но сильные губы упрямо сжимают сигарету. Фигура вчерашнего знакомства на одну ночь сейчас, при свете раннего утра, выглядит ещё более хрупкой, чем казалась вчера в одежде, за гитарой, в объятиях, во хмелю, в постели… Покончив с причёской, он тушит окурок в пепельнице, которую горничной следовало вытряхнуть до того, как сдавать номер новым постояльцам. Поднявшись, прямо по кровати перешагивает через ноги любовника, спрыгивает на пол. Подобрав бельё, вчерашние клетчатые брюки, ношеную изумрудную футболку и белый пиджак из модного журнала начала 70х, присев на край кровати, начинает одеваться. Если присмотреться, становится заметна болезненная дрожь непривычки тонких, но сильных мышц бёдер и чувствительной спины… - Тебе хоть восемнадцать есть? – дотянувшись до пачки сигарет и щёлкнув зажигалкой, он смотрит, как вчерашнее просто знакомство на одну ночь натягивает белые носки и белые же туфли, маленькие и на таком высоком каблуке, что складывается ощущение, что изначально они были женскими. - Своевременный вопрос, - иронично улыбается, оглянувшись, забирает прямо из пальцев подожжённую сигарету, затягивается и, вернув, подобрав осторожно притиснутую к стене гитару в цветастом чехле, спокойно, лишь немного нервным дыханием выдавая волнение перед возвращением в большой мир, подходит к двери. И до того не хочется его отпускать, и до того охота услышать, что могут нашептать драгоценные бусины самых обычных и простых звуков, каждый из которых звучит по миллиарду раз каждую секунду из любого окна, что с губ невольно срывается чуть слышно: - Томмазо. Фамилию придумай сам, моя мне всё равно не нравится. - Меня зовут Лучо, - как-то слишком по-детски и при этом с доисторической мудростью, явно улыбаясь. Широкой, излишне худой ладонью поворачивает круглую ручку двери, оставляя после себя настолько полномасштабное чувство потери, на которое способны только подростки с длинной чёлкой, что Томмазо уверен: компания шрамов на бёдрах от лезвия опасной бритвы сегодня же ночью подрастёт. Только позеры режут руки. Кровь боли от вселенской несправедливости жизни, которой написаны лучшие песни любимых групп – из порезов в менее заметных местах.