Завтрак на Сатурне

ХХ апреля ХХХХ г.

Лжец из меня скверный. Минхо ни на секунду не поверил, что внеплановая поездка в деревню не имеет подоплеки. — Куда-куда ты намылился? Транжирить бензин? Теперь я обязан привезти хоть что-нибудь стоящее. Иначе он выест мне мозг десертной ложечкой.

***

Порог штаба Чанбин переступает в одиночку. Я ошиваюсь неподалеку — из нежелания сталкиваться с обитателями. К тому же, с нейтральной территории проще сбежать, если его щедрость обернется ловушкой. Мелкие камни пинком отлетают в стену. В двадцатый раз разум посещают сомнения в правильности выбора. Закономерно следует идея откланяться по-английски, как вдруг тишина прерывается. Из-за угла, фырча мотором, выкатывается внедорожник болотного цвета. Рюкзак летит в полупустой багажник. Согнув колени, я укладываюсь на заднем сидении. Спать в незнакомом транспорте, конечно, перебор, поэтому я вполуха ловлю болтовню шофера. — Угадай, чем я занимался в прошлом? — тот зачем-то вовлекает меня в разговор. — Боксом. Тхэквондо. Плаванием. Футболом… Чанбин развлекается, отметая спортивные варианты. Терпение неминуемо дает сбой. Получив категоричный отказ гадать дальше, он наконец сдается: — Преподавал математику в школе. План держать постное лицо, чтобы не веселить его оторопелым видом, рушится. Челюсть отвисает, брови ползут вверх. Я одергиваю себя: чего это, собственно, ему не работать учителем? Тренироваться можно и на досуге. Фитнес был отличным хобби для тех, кого не пригвождала к кровати лень. Зависть снова прокалывает душу отравленными иглами. Неинтересные факты между тем не заканчиваются. Причиной его задержки в штабе стал Чан, устроивший взбучку за беспорядок в комнате. Кроме того, пришлось умолять Минхо одолжить автомобиль. Феликс единственный оставил визит Чанбина без внимания. Был слишком занят рисованием карт для настольных игр. Вся эта информация чрезмерно очеловечивает их в моих глазах, поэтому пропускается мимо ушей. — Кто у вас главный? — монолог разбавляется прагматичным вопросом. — Никто. Все равны. — ответ вручается довольно нестандартный. — Почему вы не используете нумерацию? — А зачем? Мы друзья, а не цифровые обозначения. Чанбин демонстрирует на редкость старомодный образ мысли. Допустим, меня тоже раздражают неадекватные правила, установленные в группах. Но эти — фундамент, созданный не от балды. Сегодня друзья есть, завтра нет. Для сохранности психики проще не вникать в подробности. Живот яростно урчит, намекая, что не умеет функционировать на святом духе. Вспомнив о ланче, заботливо упакованном Ханом, я перевешиваюсь к багажу и подцепляю рюкзак. Шуршит пергаментная бумага. Внутри — ломтики зернового хлеба, начиненные вяленой говядиной. От пряного аромата мяса рот наполняется слюной. В зеркале заднего вида мелькает жалостливый взгляд. Он сподвигает на жест доброй воли: протянуть половину сендвича к водительскому сидению. Пятна с кармы стираются. Я ощущаю себя оплотом милосердия. За этот поступок меня пропустят на небеса вне очереди. Увы. Благими намерениями далеко не туда вымощена дорога. — Покормишь меня? — Чанбин наглеет вкрай. — За кого ты меня принимаешь?! — тряхнув кистью, возмущаюсь я. — Иначе придется остановиться. Мне нельзя отнимать руки от руля. Поскольку нянькой я не нанимался, колеса тормозят посреди тропы. Фары гаснут, передавая вахту потолочной лампе в салоне. Сэндвичи исчезают в три укуса. Не наевшись, Чанбин копается в запасах провианта. — Когда ты назовешь свое имя? — он вопрошает с долей обиды. Но я настороженно молчу. Контрастно-темный лес горбится иллюстрацией из страшной сказки. Торчат косматые, спутанные ветви-волосы, а стволы согнуты, как натруженные спины. Запоздало доходит осознание, что мы — не единственные гости. Чужой пикап притаился под толстой еловой лапой. Хлопают двери. Двое мужчин приближаются, переговариваясь и хохоча. К сожалению, в их смехе различаются нотки похоронного марша. — Там сталкеры. Из моей бывшей команды. — давясь паникой, я дергаю запертую ручку, — Выпусти! — Заметят. — отрезает Чанбин, испуганно выронив контейнер, — Лезь в багажник, скорей. Не теряя драгоценных секунд, я хватаю рюкзак и кувырком валюсь назад. Затылок ударяется об какую-то железяку. Свернувшись в позу эмбриона, я зажмуриваюсь. Стараюсь не упустить ни единого звука. Стук костяшек по стеклу. Окно автомобиля едет вниз. Сквозь гулкий бой крови в ушах долетают обрывки фраз. — Ты один? Неужели привиделось… — низкий тембр принадлежит номеру Семь, — Отвори-ка. Сердце с неимоверной силой колошматит в груди. Бешеный ритм вот-вот меня выдаст. — Чтобы вы прикарманили все, что плохо лежит? Усмешка Чанбина — нервная, но, надеюсь, несведущие прочтут ее как сарказм. — Ты плохо о нас думаешь. — У меня нет резона думать иначе. — нарочито-тяжелый вздох, — Ребята, я в пути третий день. Передохнуть удается лишь в промежутках на обед. Поэтому отвлекать меня от еды — ужасная затея. Я очень чувствительный, когда голоден. — Не кипятись, мужик. Мы не грабители. — картаво хихикает Шестнадцатый, — Хотели огоньку стрельнуть. Самокрутки сварганили, а наш коробок отсырел — ни в какую! Гремит бардачок. Чиркает колесико зажигалки. Тонкий аромат дыма щекочет нос. От горьковатого табака некстати тянет чихнуть, но я сдерживаюсь. — Ай, к слову, — спохватывается Седьмой, — Тебе не попадался парень, ростом с меня, с короткой светлой стрижкой? Шастает в кожанке и армейских штанах, и в капюшоне постоянно. Шрам на брови еще. Блять, плакаты-то закончились… — Попадался. — бесцеременно перебивает Чанбин. Дыхание панически замедляется. Я близок к тому, чтобы выпнуть его к чертовой матери и отобрать руль. Вездесущий червь изъедает крупицы доверия. — Так выглядит каждый второй. Исходя из вашего описания, можно полрайона переловить. Мне ж больше нечем заняться, правда? Интонация такая царапающая, что поверить и отступить хочется даже мне. Когда нас оставляют в покое, машина трогается не сразу. Чанбин действительно добивает свой ланч — уж не знаю, что там, потому что решаю не вылезать. Размякшее тело забывает о неудобствах. Канистра под головой ничем не хуже подушки. Я прекрасно отосплюсь, ведь с этого момента внедорожник не чужой. Прежде, чем зарокочет двигатель, я высовываю нос. — Хенджин. — А? — Чанбин растерянно вытирает губы. — Я Хван Хенджин. Но обычно меня зовут на эшафот. Смех у него дурацкий и ужасно заразительный.

***

Машина преодолевает последние метры до пункта назначения. Церковь виднеется издали, заботливо подсвеченная со всех сторон. Поблескивает золотистый луковичный купол. Постройка топорная, будто фигурка, вырезанная из куска мела, с узкими отверстиями под окна. Храм высится по центру поля, а вокруг разрослась небольшая деревушка. Каскад выкрашенных заборов и сельских домиков. Мы беспрепятственно проезжаем под воротами. В уличных фонарях с витиеватыми узорами горит керосин. Поселение обособлено, но активность кипит: носятся дети, деловито снуют взрослые, старики играют в маджонг. Все до единого — в черных одеяниях, и иногда сливаются с пространством, из-за чего Чанбин вдвойне внимателен. — Доброй ночи! — кудрявая женщина в льняной накидке приветливо машет рукой. — Чем обязаны столь неожиданному визиту? При упоминании Чонина она растягивает губы в благодушной улыбке. Друг действительно приютился тут, но это еще не все. От новостей меня охватывает приступ гордости. Усердным трудом Чонин дослужился до титула главного приближенного пастора. Сейчас он занят подготовкой к проповеди. Вечером обещают организовать встречу. Чанбин как раз успеет познакомиться с местными и предложить товары на обмен. Поскольку бездельничать не прельщает, я увязываюсь за ним хвостом. — Я никогда не сомневался, что Чонин способный малый, — возбужденно твержу я, передвигаясь чуть ли не колесом, — Посмотрел бы я сейчас на рожи мудаков, что его обижали! Чанбин одобрительно хмыкает. Прежде, чем приступить к торгам, он без конца беседует. Не похоже на обработку ради скидки, скорее, Чанбину просто нравится общаться с людьми. Я же напитываюсь атмосферой быта и прицениваюсь к укладу. Приятным сюрпризом становится всеобщая склонность к творчеству. Здешние умельцы лепят из глины, плетут корзины, обрабатывают дерево, ткут разномастную одежду и декоративный текстиль. Самый популярный цвет — иссиня-черный. Все усыпано звездами и полумесяцами. Усатый дядька объясняет, что поголовное пристрастие к ночной символике — не случайность. Прихожане почитают ночь как сакральное явление. У шкатулки с украшениями я торчу особенно долго. Рассматриваю ожерелья с жемчугом и кольца, инкрустированные лунными камнями. Побрякушки теснятся внутри, как сокровища в пиратском сундуке. Завязывается ожесточенная борьба с самим собой. Я должен сопротивляться. Есть тысяча более полезных вещей, чем блестящие цацки. Разумнее потратиться на припасы и пластыри, предусмотреть спальный мешок, да и шнурки износились. Основательно взвесив тучу минусов покупки и не найдя ни единого плюса, я покидаю лавку, сверкая новыми сережками в ушах. Потому что у меня плохо с математикой. — Ты что, отдал часы? — изумляется Чанбин, уставившись на голое запястье. Те все равно были престарелые — весь циферблат в царапинах. Сориентируюсь и без них. К тому же, если я поселюсь тут, кипа проблем отвалится. Какое ему вообще дело? Зато у Чанбина не возникает сложностей с оплатой. Его рюкзак изобилует медикаментами. Крайне удачный выбор для глухой деревушки. У бабулек он выменивает шерстяные митенки и перчатки полегче — без пальцев, до локтей. У курносого мужчины — семена неприхотливых культур: салатной зелени, капусты и кабачков. У девочки в платке — штаны цвета хаки, явно меньшего, чем сам Чанбин, размера. Оставшиеся блистеры сливаются на мелочи вроде карабинов и швейных принадлежностей. Отоварившись, мы шагаем прочь: Чанбин навьючен поклажей, а я просто доволен своеобразным шоппингом. Выделенная лачуга окутана уютным запахом теплой древесины. В углу примостился горящий камин. Две односпальные кровати — каждая накрыта в несколько слоев: одеялом, ситцевым покрывалом и кружевной шалью. С наслаждением вытянув ноги, я не успеваю толком расслабиться, как раздается настойчивый стук в дверь. Конопатый пацаненок приглашает к ужину. По традиции принято трапезничать на свежем воздухе. На длинных рядах столов растянулись ряды подсвечников. Керамические тарелки — невиданное роскошество, — сервированы минимум на пятьдесят человек. Те рассаживаются на скамьях — семейный сбор в масштабе целого поселения. Чанбин справа от меня нетерпеливо приподнимает крышку на блюде. На него тут же шикают: еще рано. По центру помоста высятся две фигуры в темных балахонах. Неподвижные и величественные, точь-в-точь статуи. На их лицах — плоские серебряные маски в виде полнолуний, а в руках — огоньки свеч. Шум стихает. Медленно вплывает пастор, останавливаясь между ними. Это грузный человек с блаженным взглядом из-под широких бровей. Желтоватые блики перемещаются по его рясе. Сложенные ладони торжественно возносятся к небу. — Братья и сестры! — провозглашает он, — Мы собрались под звездным пологом, чтобы выразить глубокую преданность великой богине Никте, что покровительствует нам в эту непростую пору. Благодаря ее милости мы находим вдохновение во тьме. Свободные от невзгод и страхов, мы исследуем уголки собственных душ и обретаем внутренний свет, который будет вести нас даже в самые мрачные времена… Внимание исчерпывается на середине. Тоска зеленая. Цветочный орнамент на кружке и то занимательнее. Персиковые маргаритки. Ручная роспись! По завершении громогласной речи наставник откланивается. Помощники разбредаются, и все сплочено приступают к трапезе. На дне стакана плещется коричневая жидкость. Едва не облившись, я делаю большой глоток. Язык вяжет химозный привкус чересчур ароматизированного чая. По тарелке растекается продырявленный глаз яичницы. Поначалу я обрадовался — сто лет не ел яиц. Но откуда они взялись — загадка: нигде не слышно кур. Безвкусная бурда скатывается вдоль пищевода и шмякается в черную дыру, не насыщая ни на йоту. Странная тут еда. Чанбин тоже жует без энтузиазма. Место слева, до сих пор свободное, кто-то занимает. Повернув голову, я роняю вилку. Изменения коснулись многого: челка аккуратно зализана, угольная ряса с воротником-стойкой, подвеска в виде полумесяца. Но эту улыбку я узнаю из тысяч. — Чонин! — радостный вскрик — гораздо громче приличного, — пугает окружающих. Стиснутый объятиями, он смеется и хлопает меня по плечам, когда хватка не расцепляется слишком долго. Рядом присаживается не менее дружелюбный экземпляр. Белоснежный парнишка с голубыми глазами-льдинками. — Это Рю. — кивает Чонин, — Мой названный брат. Отставив пластиковую яичницу, я заливаюсь о том, как радушно нас встретили, и как я соскучился по его очаровательной мордашке. Чонин делится, что прижился здесь с момента нашей разлуки и застал смену священников. Помимо внешнего преображения, он перенял странноватую манеру речи. Ни единого мата, а от слов типа «дабы» веет пыльным духом раритетных фолиантов. Но я не притязательный. — Вы к нам надолго? — Чонин кромсает картошину на ломтики. Окончательно убедившись в правильности выбора, я воодушевленно заключаю: — Я — навсегда. А Чанбин завтра уедет. — Чудесно! — сияет неизменная улыбка, — Приход будет счастлив принять тебя в семью. Понемногу тарелки пустеют. Чанбин дискутирует с восемью незнакомцами разом. Щебечет свободно, словно они закадычные товарищи. Завороженные мужчины и женщины глазеют, как на второе пришествие. Понятия не имею, как ему удается так естественно завоевывать доверие. Не разобравшись, что я чувствую по этому поводу, я прошу Чонина показать, где уборная. — Мне тоже нужно. — отставив стакан, его названный брат увязывается за компанию. От приглашения погостить Чонин отнекивается. Вроде как, занят подготовкой к важному событию. Временем, чтобы прохлаждаться, пока не располагает. И не торопится утолять мое бесконтрольное любопытство. — Раз уж твой друг примкнет к нам, давай устроим экскурсию. — оживляется Рю, — После сразу займемся текстами. Никто не заметит. Компромисс идеален для всех, кроме Чанбина. Тот обрекает себя на страдания. Он не заинтересован в экскурсиях, но и в одиночестве — тоже. Поэтому прилежно терпит, следуя за нами в храм. Обойдя узорчатые колонны, мы попадаем в просторный зал. Все предсказуемо: мраморный алтарь, высокие потолки, расписанные созвездиями, дубовые лавки и цепочки подвесных свеч. Вытянутые овальные окна закрашены черной краской. Выясняется, что важное событие — это ритуал вознесения даров. Религиозное таинство, включающее песнопения, молитвы и, собственно, подношения. Чонин подхватывает керосиновую лампу. Лестница за алтарем ведет в коридор и заворачивает в тесный чулан. Я промаргиваюсь, фокусируя зрение. Около десятка небольших клеток сложены друг на друге. В каждой спит пернатый чернильный комок. — Это церемониальные куры. Их души дарят богине ночи, а из телесных оболочек варят суп. — У куриц есть души? — Чанбин бормочет себе под нос. — Почему та стоит отдельно? — я указываю на отщепенку поодаль. — Она не полностью черная. Затесалась по ошибке. — Чонин хмурится, поднимая свет выше, — Не решили, куда ее девать. — Как на счет обмена? — встревает обнадеженный Чанбин. Рвение объяснимо: в огромном штабе легко отыскать уголок для содержания птицы. Неясно лишь, чем он собрался платить. Помнится, недавно лекарства были растрачены подчистую. Так или иначе, Рю отказывает со ссылкой на неприкосновенность даров. Широченные плечи поникают вплоть до половины обратного пути. Заприметив покосившуюся картину, Чанбин начинает возмущаться. — Криво! Ты что, не видишь? — охает он, чуть не расплющив ручищей несчастного Рю. — Ничего страшного. — тот пытается усмирить пыл, — Погодите… Нет необходимости… — Давай-давай, я подсажу тебя. — вопреки возражениям, Чанбин тащит его насильно. Как только они отходят, Чонин мигом разворачивается ко мне. Порыв сквозняка сдувает улыбку с его щек. — Проверь карманы, когда будешь один. От внезапной серьезности кожу обдает морозом. Я выжидаю возможности весь вечер. Жители не дают покоя расспросами о творящемся в городе. Чанбин словесно отбивается от них, пока я договариваюсь с хозяйкой о заселении. Ну, как договариваюсь, — машинально поддакиваю, мечтая, чтобы диалог поскорее свернулся. — Не понимаю, как ты собрался оставаться, они едят по расписанию, даже в столовую не пустили… — выпроводив всех, Чанбин раздраженно хрустит орехами. Когда он укладывается, я забиваюсь в изголовье кровати. Достаю из кармана смятую бумажку. Отрывистым почерком выведено: «синий амбар. на рассвете. записку сожги». Тихо потрескивает щепа в камине. Пламя разъедает послание. Карандашные буквы обугливаются, обращаясь в пепел. Лезущие на ум догадки выметаются вон. Начать анализировать — значит накрутить лишних тревог. Я прочищаю горло. — Чанбин? Груда одеял вопросительно мычит. — Не спеши уезжать завтра, пожалуйста. Схоронившись под покрывалом, я включаю ночник. Загорается полупрозрачный шарик, обнятый кольцами. Его теплое золотистое свечение обладает успокаивающим эффектом. На сон тут отводится полноценных восемь часов. Часть из них я ворочаюсь, балансируя на границе между бодрствованием и забытьём. С первыми лучами солнца босые ступни опускаются на пол. Будильник информирует: четыре утра. На какое-то время я замираю, вслушиваясь в дыхание Чанбина. Грудь мерно поднимается и опадает. Он спит, как принцесса: чинно натянув одеяло до подбородка и не шевелясь. Мое постельное белье, избитое и перекрученное в тысячу узлов, — явно нищенского пошива. Украдкой я выскальзываю наружу. На горизонте тянутся полосы одичавших холмов. Вокруг на удивление безлюдно. Ставни задвинуты, во дворах — ни намека на обитаемость. Похоже, местные не жалуют светлые часы. Нужный амбар примостился к северу от церкви. Неказистая постройка с облезшей краской — теперь он скорее грязно-голубой, чем синий. О моем прибытии оповещает скрип петель. Помещение пустует, за исключением залежей сена и куцых вязанок пшеницы. Мимолетное шевеление колосьев — навстречу выпрыгивает Чонин. Затащив меня внутрь, он сбивчиво тараторит: — Слушай внимательно. Когда я приехал сюда, все было отлично. Мирная жизнь, молитвы по воскресеньям, адекватные соседи. Но полгода назад пастора отравили. На его должность заступил другой, и жизнь перевернулась с ног на голову. Из-за его проповедей прихожане чокнулись. Вспотевшие пальцы сжимают мое запястье. — Однажды меня пустили помогать на церемонии вознесения даров. Там… — прервавшись, он набирается решимости, — Блять, в общем, подношения — это не животные. Сектанты убивают непокорных. Я попытался сбежать, но меня засекли и отправили на промывку мозгов. Рю — сын пастора. Он постоянно рядом и контролирует, чтобы я снова не удрал. Потому что на следующем ритуале жертвой буду я. Как предатель. Тонна информации обрушивается лавиной. Гортань давит спазм. Я не могу даже в мыслях допустить подобного исхода. — Обряд обычно стартует в светлый час. По расчетам, завтра в полдень. Я уличу момент, когда Рю займется алтарем, и улизну. Встречаемся здесь же. Напоследок Чонин крепко меня обнимает. Развеиваются розовые облачные замки, нарисованные воображением. Конечно, все складывалось слишком хорошо, чтобы быть правдой. От напряжения мышцы опять наливаются свинцом. Почему каждый раз надежды на безопасный дом оборачивается каким-то кошмаром? Размышляя об этом, я понуро плетусь к храму. Чем дольше длится поиск ответа — тем хуже становится. В лачугу я возвращаюсь, держа под мышкой клетку. Курица-ошибка встревоженно кудахчет. Сидя в постели, разлохмаченный Чанбин потирает веки. Недоумение в его взгляде мечется от украденной птицы ко мне. — Ты ведь хотел ее, да? Вот. — вздохнув, я водружаю пернатую взятку на край кровати, — У меня к тебе просьба.

ХХ апреля ХХХХ г.

Я подозревал, что с этим братишкой-альбиносом что-то нечисто. Но чтобы зараза поразила всю общину… Ну мы и вляпались.

***

Проводы Чанбина — мероприятие поп-культурного масштаба. С ним слёзно прощается чуть ли не все население по очереди. Старики всучивают гостинцы, дети вяжут ленты на боковые зеркала автомобиля, так называемые друзья желают удачи. Пахнет корицей и печеными яблоками. Искрятся бенгальские огни. Ключ в замке зажигания проворачивается под протяжный гудок. Цирковое выступление. Потому что отъезд — это хитрый фокус. Наряду с курицей, в багажник уместились мои вещи. Чанбин припаркуется в лесу, чтобы перехватить нас с Чонином. Часы ожидания ползут со скоростью улитки. Я бесцельно брожу, старательно отгоняя уныние. Зрение словно протерли тряпкой: местные уже не кажутся милыми и добродушными. Да и сама деревушка — не заветный оазис, а тихий омут. К трем наконец светает. Улочки вновь приходят в запустение. Удостоверившись в отсутствии слежки, я даю деру к амбару. Прошмыгнув под крышу, различаю в тени силуэт, облаченный в мантию. — Получилось? Чонин сидит на корточках, рассматривая что-то у сена. Плащ стелется позади матовым шлейфом. — Ты готов? — приблизившись, я касаюсь его плеча. Капюшон плавно оборачивается. Внутри — серебристый лунный диск. Зловещая маска для проповедей. В прорезях для глаз сверкают голубые льдинки. Это не Чонин. Мгновение шока — и обзор пропадает. На меня накидывают мантию, с силой отталкивая назад. Споткнувшись о балку, я теряю равновесие, тогда как Рю благополучно испаряется. Выпутавшись и ринувшись следом, я с разгона врезаюсь в дверь. Отпрянув, потираю плечо и болезненно морщусь. Сарай заблокирован снаружи. Подручных средств — никаких. Волевым усилием психоз откладывается. Пальцы судорожно ощупывают стены на предмет зазоров. Обнаружив подгнившую доску, я расковыриваю и тяну: отходит как миленькая. Соседние выламываются беспощадными ударами ботинка. Образовывается приличная щель. Практически просочившись сквозь нее, я даю деру к церкви. По лабиринтам черного хода я блуждаю, ориентируясь на шум. Громкий голос лидера доносится из главного зала. Я осторожно высовываюсь из-за арки. Церемония в разгаре: пастор горланит у стойки, листая ветхий талмуд. Отсюда отчетливо просматривается его обрюзгший профиль. Безразмерный балахон колышется на эмоциональных пассажах. Избранные сельчане, допущенные до участия, внемлют. Ну и публика. Отъявленные болванчики с затуманенными, отрешенными лицами. — Будьте смиренны, братья и сестры, ведь без ночи не бывать рассвету. В ее непроглядном покрове сокрыта истина... Алтарь декорирован искусственными лилиями. В кремовых соцветиях утопает Чонин — без сознания, как фарфоровая кукла. Шелковая рубашка грубо расчерчена веревками. Цепочка с полумесяцем перекочевала на лоб. — Я призываю вас открыть сердца для великой богини Никты. Сегодня мы вознесем щедрый дар в благодарность за защиту, которую она нам обеспечивает. Пока я лихорадочно соображаю, как вызволить друга, речь прерывает звон битого стекла. Черная поверхность окна крошится на осколки, заливая пол дневным светом. Прихожане шугаются в стороны, будто остерегаясь обжечься. В островки кучкуются все, кроме зачинщика. Поначалу я не распознал Чанбина в массе траурной толпы. Вероятно, ждать в машине ему надоело. Он швыряет подсвечники, продолжая сеять разрушение. — Ой, что нужно говорить в таких случаях? Я протестую? Тяга к вандализму пробудилась очень вовремя. Переполох нарастает. Шанс буквально маячит перед носом. Проскользнув к задней части алтаря, я выкидываю лезвие и усердно пилю веревки. Потом мы непременно посмеемся над этим. Чонина выручит тот самый нож, что он подарил. — Ты из ума выжил? — истерический вопль адресован Чанбину. — Иронично. — он отзывается с плохо сдерживаемой злостью, — На убийство пришел поглазеть ты, а сумасшедший — я. Между прочим, средние века давно в прошлом. С тех пор придумали много новых развлечений. Пособирали бы паззлы, например. Обронив одухотворенность, священник поспешно спускается со сцены. На приказ заткнуть бунтовщика никто не реагирует. Окружающие сторонятся его, как прокаженного. На лезвии ножа расслаиваются джутовые волокна. Петли лопаются. Стащив Чонина с мраморной плиты, я пытаюсь привести его в чувство и стучу по щекам. Мне отвечает невнятный хрип. Под полузакрытыми веками — расфокусированные, мутные зрачки. Его не вырубили, а чем-то накачали. Согнувшись, я взваливаю ватное тело на плечи. На адреналиновой дозе оно кажется легче пушинки. — Бежим! — я нацеливаюсь к черному ходу. Чанбин гаркает вслед, что догонит. Каменная кладка разветвляется на два коридора. Воскресив в уме примерную схему, я поворачиваю направо. Тусклый свет размазывает пролеты в сплошное серое пятно. Опасаясь выронить ношу, я не несусь сломя голову, но иду как можно быстрее. Подбадриваю глупым «вот так, держись» — то ли Чонина, то ли себя. Бесконечный тоннель наконец заканчивается. В прямоугольном проеме впереди — очертания поля и близость спасения. Горизонт вдруг пересекает призрачный силуэт. Дверь с грохотом захлопывается. Заветную свободу поглощает темнота. Напротив материализуется бледный лик помешанного. — Брат не покинет ворот храма. Его душа принадлежит богине. Вздрагивает хрупкое пламя настенной свечи. Из ножен на поясе выскальзывает кинжал. Попятившись, я опускаю Чонина на пол — за мгновение до того, как Рю бросается вперед. Увернувшись от удара, просвистевшего в сантиметре от уха, я сбиваю полудурка с ног. Мы катаемся по полу, не скупясь на кулаки в борьбе. Острие в основном полосует воздух, но ненароком задевает и скулу. Это второй раз, когда моя физиономия страдает из-за божьего вмешательства. Первый был еще в отряде. Выступив в поддержку Чонина, я незамедлительно превратился в изгоя. Соответственно, наши кушетки сдвинули в угол спальни, отдельно от остальных. Засыпать по расписанию частенько не удавалось, а тут рядом объявились незанятые уши. Я решил пересказать Чонину любимый фильм про британский бойз-бэнд. Что может быть увлекательнее взлетов и падений на тернистом пути к славе? Соседние раскладушки ядовито шипели. Но я достиг середины сюжета и только вошел во вкус. Просьбы «завалить ебальник» страшно меня возмутили. Дальнейшая попытка отстоять свободу слова почти увенчалась успехом. В процессе разборок мне зарядили статуэткой Будды по виску. Прогнозировалось сотрясение мозга и скоропостижный капут, но я отделался водопадом крови и рассеченной бровью. На память остался шрам. Он выглядит круто и воинственно, если не знать предыстории. Ребра ноют. Чую, завтра бока расцветут всеми оттенками синевы. По предплечью расползается царапина — явно лишняя. Вывернув запястье противника, я отбираю кинжал. Потасовка сбавляет обороты. Побеждать незачем, требовалось лишь потянуть время. Помощь подоспевает знакомой тяжелой поступью и оправдывается: — Извините, я маршрут перепутал. Случайно завернул там налево. Загнав Рю в угол, я держу лезвие у его кадыка, пока Чанбин обыскивает мантию. Выудив связку ключей, он отступает к двери и пробует один за другим. — Плоховато с оружием обращаешься. — рвано дыша, комментирую я, — Дебют в роли палача? Не менее помятый Рю молча прикрывает веки. Впрочем, игнорирование — не повод униматься. — Ты осознаешь, что значит лишить жизни невинного человека? — Жертвоприношения не марают рук. — автоматически воспроизводит болванчик, — Я сам слышал… Богиня Никта направляет нас устами Отца. Чанбин печально хмыкает: — Ты слышал то, что хотел услышать. Так работает любая религия. Логика фанатиков не укладывается в голове. — Вы правда считаете, что ночь отступит, если задобрить ее достаточным количеством жертв? — Да. Вернув утраченное равновесие между днем и ночью, мы познаем истинное счастье. Кроме того, члены общины освободятся от болезней и недугов. Отец обещал, что милость богини исцелит даже мое уродство. Проклятие рассеется. Белая ворона покроется черными перьями. Солнце прекратит испепелять мою кожу. Мир вновь приобретет четкость. — О чем ты? — я путаюсь в гуще мудреных смыслов. Рю хлопает бесцветными ресницами. Ох, черт. В аквамариновых радужках — незамутненная вера в сектантскую муть. Внезапное сочувствие пережимает внутренности. Интересно, пастор искренне съехал с катушек, или ему выгодно манипулировать сыном? — В тебе нет никаких уродств. — чеканит Чанбин, — Отсутствие красящего пигмента — это генетическое заболевание. Тебе нужны очки и солнцезащитный крем, а не кровавые ритуалы. В городе наверняка достанем. Хочешь присоединиться? В замочной скважине проворачивается ключ. Услыхав щелчок, Рю резко стервенеет. Он дергается вперед, рискуя вспороть себе глотку, — и я, боже, все еще не способный зайти дальше угроз, — испуганно отвожу руку. Предвкушение удачного побега ослабило бдительность. Я забыл, что для культиста идеология ценнее собственной шкуры. Нарваться на нож во имя идеи сочлось бы за честь. Наказанием за ошибку служит колено, врезавшееся в живот. Закашлявшись, я сгибаюсь пополам. Рю отталкивает меня, снова перехватывая оружие. Один прыжок — он нависает над Чонином. — Да восстановится разрушенный баланс. Движение — как в замедленной съемке. Лезвие раскраивает ткань рясы. Холодная сталь впивается под лопатку. Мокрый чавкающий звук. О господи. Он вонзил его. — Прошу простить. — смесь усталости и смирения, — Я не могу разочаровать Отца. Подлетев, Чанбин отшвыривает убийцу за ворот. Обагренный кинжал отскакивает от каменного пола. Звонкое эхо бьет по барабанным перепонкам. Организм словно под толщей воды: пространство давит физически. Посторонний надрывный тон сыпет оскорблениями, зовет, дрожит от ужаса. В горле пересыхает. Оглушенный, я не соображаю, как миную выход и оказываюсь на заднем сидении внедорожника. Мотор истошно ревет. Спидометр разгоняется за секунду. На руках дремлет восковой Чонин. Припухшие веки сомкнуты. Залаченная челка безнадежно спутана. Потрескались обескровленные губы. Мокнет тряпка, сложенная в несколько слоев и прижатая к ране. Пальцы пачкаются красным — гранатовый сок, спиртовой маркер, бутон розы, рубиновое колье из маминого комода. Вот оно. Причина, почему я избегаю длительных контактов. Когда жизнь может оборваться в любой момент, привязанность чревата невыносимой болью. Мне проще не создавать никаких уз вообще, чем потом столкнуться с потерей. Если Чонин не выкарабкается — я не вынесу. Я не готов терять человека, ставшего близким, пусть и за такой короткий срок. Реальный мир кажется нереальным. Смазанным и мутным, как за стеной из толстой пленки. Рукав впитывает беззвучные рыдания. Я задыхаюсь. — Ты не виноват, слышишь? — талдычит Чанбин, — Все будет в порядке. Прижми ранение крепче. Мы скоро приедем. Непонятно, через какой промежуток это «скоро» заканчивается — сорок минут или пять часов. Ощущение времени разладилось. На подъезде к штабу гудок сигналит несколько раз. Оттуда практически мгновенно кто-то выскакивает. — Зови Минхо, срочно! Вывалившись наружу, я осторожно вытаскиваю Чонина. Слезы высохли. Настал черед апатии, высосавшей эмоции напрочь. Возле меня возникает брюнет с собранным видом. В прошлую встречу он был похитителем и мародером. Я готов на коленях выть, чтобы в этот раз он сыграл роль спасителя. — Не пускайте меня, но заберите его. — язык еле ворочается, — Пожалуйста. Ему нужна помощь. Минхо сканирует меня немигающим взглядом. Затем коротко кивает Чанбину и распоряжается: — Раненого внутрь. А ты — брысь от моей машины. Следующий час я безостановочно меряю шагами двор. Полукруглая морда луны насмешливо следит с небосвода. От неизвестности подташнивает. Склад на отшибе мало походит на госпиталь, но выбирать не приходится. Пронзительно скрипит косяк. Ко мне семенит бывшая патлатая приманка. Ныне волосы собраны в хвост под серой банданой. Феликс, вроде бы. Чанбин упоминал, что тот обожает цветастые рубашки в клетку. — Все окей. — Феликс оттопыривает большой палец, — Жизненно-важные органы не задеты. Твой друг под кайфом, но попозже отойдет, сможете поболтать. Издав нечленораздельный звук, одновременно означающий благодарность и радость, я выдыхаю с облегчением. Посыльный скачет обратно, а я, абсолютно истощенный, сползаю по стене с улыбкой. Финита. Раздумывая о том, как пошутить при воссоединении, незаметно проваливаюсь в сон. Я прихожу в себя резко — от прикосновения. Чьи-то руки подлезают под колени и обхватывают талию. Инстинктивно вцепившись в чужое плечо, я распахиваю глаза и нос к носу сталкиваюсь с Чанбином. Боже, лучше бы не просыпался. Он пытается меня поднять. Неловкость ситуации зашкаливает. — Куда? — В дом. — он моргает по-совиному, — Нельзя спать на земле. — А остальные? — Они не против. Чанбин все же выпускает меня, позволяя дойти самому. В прихожей шастает курица — такая же ошалевшая и лупоглазая, как я. Не знаю, какое чудо потребовалось сотворить, чтобы Минхо передумал, но я определенно признателен за это.

ХХ апреля ХХХХ г.

Пришлось закатить небольшой скандал. — Пусть останется на неделю. Ли Минхо — человек железной выдержки. Но существуют вещи — принципиально-важные вещи, — за которые стоит бороться. В голосовании побеждает тот, у кого мощнее голос. — Ладно, на несколько, только закрой рот! Совещание завершилось в мою пользу. Курицу, кстати, я назвал Ошибкой.