Завтрак на Сатурне

К моменту, когда Чонин наконец различает, кто он, я забываю, что планировал круто пошутить. Вместо этого я врываюсь, как смерч, и душу его объятиями. — Эй, полегче, мы едва его откачали! — хихикающий смех Чанбина аккомпанирует на фоне. Чонину показан постельный режим, потому из-под одеяла он вылезает только для перевязок. Под лопаткой красуется ровный шов. Отек сойдет, края раны срастутся, и друг будет как новенький. — Если бы нож прошел чуть левее — ты бы не очнулся. Сантиметра два до легкого. — заключает Минхо, распаковывая стерильные салфетки, — Бог, или кому ты там поклоняешься, все-таки на твоей стороне. Он подчищает остатки сукровицы. Грязная марля летит в контейнер. Флакон антисептика возвращается в аптечку. Торс, перебинтованный крест-накрест, прячется под одолженной кем-то футболкой. На животе — блеклый принт с мультяшным волком. Чонин чешет затылок со смущенной, но искренней улыбкой. Теперь я гораздо лучше разбираюсь в ее полутонах. Пока друг поправляется, я подготавливаю комнату, где нам предстоит поселиться. Под жилую зону здесь отведены подвальные помещения — из соображений безопасности. Соответственно, окон нет. Зато есть огромное поле для деятельности. Я избавляюсь от мусорных холмов и протираю скопления пыли. Кадуцеи на коробках намекают, что на складе некогда хранились медикаменты. Большая часть препаратов наверняка просрочена, но спирт и бинты, очевидно, выручают их до сих пор. Спертый воздух постепенно выветривается. Разместив фонарик на полу, я складываю каркасы кроватей из реечных ящиков. Обломки досок щедро делятся занозами. В боковом зрении возникает пятно в черно-красную клетку. Притаранив пару матрасов, больше похожих на одеяла, Феликс предупреждает об их худобе. Я не догоняю, всерьез он, или шутит. Как давно мы обращаем внимание на пышность подстилки? Или меня так закалили ночевки в объятиях клопов? На поддон, нареченный тумбой, ложится пластмассовая таблетница. — Недельная норма витамина D. — встряхнув ее, объясняет Феликс, — Захватишь с собой на ужин. Мы топаем на первый этаж. Вдали виднеется лифт — темница, где я прохлаждался, когда впервые попал сюда. На сей раз я не узник, и спокойно заворачиваю в глубь здания. Кухня представляет собой обособленный закуток с полевыми полками и столешницей. Электрическая плитка на две конфорки присоединена к маленькому генератору. Ворчат кастрюли, выдыхая клубы пара. Над ними шаманит Минхо с полотенцем на плече. Звенят банки-склянки, шумит вода. На гвоздях теснятся сотейники, сковороды и черпаки. Раздвижной стол накрыт на пять персон. — Неси посуду к святоше. Едим там, пока ему нельзя вставать… — обернувшись, Минхо замечает меня и картинно удивляется, — Ну надо же, кто пожаловал. В прошлый раз ты не снизошел до уровня простых смертных. — В прошлый раз я был связан. — я напоминаю с укором. — Потому что пытался грохнуть Феликса. — незамедлительно парирует он. — Не грохнуть! — неправильно понятый, я вспыхиваю возмущенной спичкой, — Мне нужно было его снаряжение! Плеяда свечей вокруг испуганно вздрагивает. — А что еще оставалось делать? — встревает предмет обсуждения, — Мы решили, что ты из банды головорезов. Однажды приютили так беженку. Она чуть не снесла мне челюсть за отказ выдать аккумуляторы. Благо Крис подоспел! В общем, временная изоляция была компромиссом. Как знаешь, животных с улицы подбираешь, и сначала на передержку… — Зачем вы вообще меня похитили? — я раздраженно закатываю глаза. — Чанбин настоял, что ты нам нужен, и вознамерился это доказать. Его пыл скоро угас, поскольку на контакт ты не шел. Не морить же голодом. То, что я нужен — не новость. Люди разное выделяют: ловкость, скрытность, меткость, скорость. Мои навыки — позолоченный пропуск в любой отряд. Поэтому я и менял их, как перчатки — везде примут. Наверное, Чанбина надоумили слухи. Задуматься, какого хрена он был так убежден, я не успеваю. Порог кухни бодро переступает незнакомец. — Я пропустил, о чем шла речь до, но с последней фразой согласен. Помочь накрыть? Темноволосый, коренастый — почти такой же здоровяк, как Чанбин, с длинными конечностями, запрятанными в перчатки. На пояс повязана спортивная ветровка. На груди болтается железный жетон. Ах да. Баритон по имени Чан собственной персоной. Из его сумки вытряхиваются бордовые кеды, пачка муки, два куска мыла и небольшой бумажный сверток. Выудив оттуда штук пять батареек, Чан перекладывает их в железный ларец с замком. Вероятно, бюджет у них общий. Батарейки принадлежат всем и выдаются по необходимости — частая практика среди групп. Не менее частая, чем побои от старших, которым вдруг приглянулось твое имущество. Слабакам тяжко приходится. Особенно тем, кто так и не научился бегать. — Почему никто не ноет и не канючит еду? — Минхо роняет лопатку в мойку, — Где Чанбин? Поскольку остальные перетаскивают стол, честь пригласить Чанбина выпадает мне. Я спускаюсь вниз и дефилирую по мрачному подиуму коридора. Искомая дверь слегка приоткрыта. Постучав на всякий случай, сую нос внутрь. Нора неплохо освещена: светодиодная лента ползет под потолком, огибая все поверхности. Висит огромная карта, исчерченная красным — совсем как моя, но в большем масштабе. В углу — ретро кресло в стиле «щедрое наследство покойной прабабки». Стопки книг, старенький радиоприемник, баночки с витаминами, гитара в чехле. Одежда аккуратно сложена. Комната рассчитана на двоих, но не выглядит обжитой. По сравнению с уютным уголком Минхо и Феликса, здесь чересчур чисто. На половине Чана — и вовсе музейный порядок. Чанбин пыхтит и отжимается от пола. — Что такое? — не прекращая, он бросает на меня беглый взгляд. Капелька пота вычерчивает дорожку от шеи до подбородка. Округлые мышцы напряжены. В холодном свете поблескивает влажная кожа. Обычно он выглядит мягким, но сейчас это какое-то рифленое скульптурное безумие. — Хенджин? Прием? — А, — спохватившись, я сглатываю слюну, — Идим… мы… мы идем… Хочется влепить себе оплеуху. — Минхо зовет есть. На обратном пути хнычет уязвленное эго. Стоит ли начать заниматься вместе с ним? Мне бы не помешала пара-тройка уроков по экстренному перевоплощению в греческого бога. Ходячий пример перед глазами неплохо мотивирует. Может, я даже не брошу затею после второй тренировки, как обычно. Чонину на колени водружают эмалированный поднос. Остальные окружают стол и хватаются за ложки. Я уплетаю наваристый суп с каким-то мясом, румяными шампиньонами и лапшой. Нормальная горячая еда слегка шокирует желудок. Позвякивают алюминиевые стенки мисок. То и дело раздается одобрительное мычание. Не горю желанием хвалить Минхо, но это лучшее, что я пробовал за долгий год. Тарелки пустеют в два счета. Их моют по графику, и сегодня не повезло Чанбину. Разочарованно вздыхая, он складывает посуду башней и ретируется. — Нам надо познакомиться поближе. — объявляет Феликс, явно подзаряженный энергией. Выдвинув полку, он демонстрирует теннисный мячик. — Давайте поиграем. Немного базовых фактов. Начнем с азов. Чем вы на данный момент увлекаетесь? Терпеть не могу подобные интерактивы, но вынужден принять участие. Очередь скачет по рукам. Чонин называет вокал и стихосложение. Феликс мастерит и проводит настольные игры. Минхо изготавливает свечи. Хобби Чана вообще таковым не является. Какая еще стирка? От обрушившихся возражений он отбивается адекватным вариантом: фитнес. Мяч неизбежно оказывается у меня. Из головы мигом улетучиваются и хобби, и биография до четвертого колена, и собственная фамилия. — Ну? — поторапливает Минхо. — Ничем. Был занят выживанием. — Совсем ничего не интересно? — он продолжает допытываться. Повисает томительная пауза. — Определится потом. — милосердно отмахивается Чан. — Окей, второй раунд. Тема… — Феликс ищет подсказку на потолке, — …что на счет бывшей профессии? Сам Феликс — механик, по воле конца света не окончивший первый курс. С горем пополам доучивается на практике. Периодически это оборачивается катастрофой, но он старается изо всех сил. Следующим мяч ловит Чонин. Его попытки стать священником провалились и до, и после апокалипсиса. Затем — снова мой черед. — Мотался там и сям. Курьерил в основном. Я сижу, вертя дурацкий зеленый шарик во вспотевших ладонях. Думаю, суть вовсе не в плохой памяти. Я действительно не люблю распространяться о себе. Просто не могу выдавить больше информации. Как будто правда мгновенно вернет меня в слабое и уязвимое состояние, сопровождавшее всю прошлую жизнь. Незачем бередить унылые воспоминания. Не вижу смысла кому-то их доверять. Из Минхо, кажется, вот-вот вырвется протест. — Ого, ты не рассказывал! — его опережает восхищенный Чонин, — Вот почему ты так круто ориентируешься в городе! Мяч долетает до Чана, и вскрывается кое-что необычное. Военный в запасе. В нынешних условиях — экспонат на вес золота. Становится, благодаря кому эта странная команда до сих пор функционирует. — Да как сказать… Усмехнувшись, Чан стягивает левую перчатку. Я упустил, что он не снимал ее даже во время еды. Теперь обнажается подвох, и я тихо охаю. Рука — ненастоящая. По локоть — механический протез. — Предвосхищая вопрос, не болит. Работает на тяге мышц. — буднично информирует Чан, — Своей я лишился в первые недели паники. Похоронена где-то под обломками. — Сочувствовать, вроде, уже поздновато? — не уверенный, как реагировать, я спрашиваю полушутя. — Не стоит. Благодаря этому мы познакомились с Минхо! — Крис с одной рукой управляется лучше, чем мы со своими вместе взятые. — добавляет Феликс. Чан кратко обрисовывает события годичной давности. Они с Феликсом брели с провиантом в штаб. Внимание привлек внедорожник на обочине шоссе. Колымага хрипела на последнем издыхании. Пытаясь ее подбодрить, горе-хозяин мучился, по его словам, битый час. Феликс диагностировал, что проблема в топливном фильтре. Чана попросили подержать ящик с инструментами. Пока двое копались, устраняя засор, тот самый ящик со скрежетом грохнулся под ноги. В миллиметре от ступней. Отпрянув, водитель в сердцах обозвал Чана безруким. — Я отшутился, мол, ты очень наблюдательный, и помахал культей. — Чан беззлобно ухмыляется, — Минхо аж перекосило от стыда. В качестве извинения он предложил подвести нас. — Чего Крис и добивался. Инструменты он специально уронил. — Феликс ехидно стучит по виску, — Многоходовочка. — Команде пригодился бы человек с машиной. — самодовольно кивает хитрец, — А потом выяснилось, что он еще и доктор. Как и предполагалось. Ловким движением Минхо перехватывает мяч. Я ожидаю услышать о скорой помощи, хирургических операциях или терапии, на худой конец. В общем, готов к любой специальности. Кроме той, что он называет. — Ветеринар. Мы с Чонином растерянно переглядываемся. Шок мешается со смятением, срываясь с языка незапланированной грубостью. — То есть, ты мог угробить его, но все равно взялся? Отчаяние набрасывается резко, опаляя затылок жаром. — Блять, если бы я знал… Брови Минхо презрительно хмурятся. — То что? — он нервозно откидывается назад, — На своем горбу бы дотащил? У тебя широкий круг знакомых врачей? Помимо тех, что жаждут насадить твою башку на штык? Вряд ли иной выбор в принципе существовал. Но из-за его реакции — и молчаливого, вечно давящего осуждения, — меня корежит. — Даже подпольный мясник был бы лучше тебя. Выплюнутая горечь лишь раззадоривает Минхо. — Неужели? — Да пошел ты. Злоба кружит комнату до тошноты. Вылетев наружу, я несусь по лестнице, не разбирая ступеней. Проклятье. Везде одно и то же. Ветер завывает покалеченным зверем. Промозглая стужа забивается в капюшон и шершаво лижет щеки. Итак, мой классический план: смыться, начать все с чистого листа и держаться подальше от склада. Чонин в порядке. Я выполнил то, что должен был. Оставаться незачем. Судьбу разделят два верных спутника: фонарик и нож. Инспекция карманов выявляет также блистер обезболивающего, пустую упаковку из-под арахиса, булавку и зажигалку. Негусто. Но унывать нельзя. Суровый старт — всего лишь повод поскорее взять себя в руки. Ранее я не промышлял охотой в этой части города. На отшибе мало домов, но полно промышленных объектов. А значит — тайники других выживальщиков. Сокровищницы для меня. Под подошвами хрустят осколки бутылок. Я рыскаю в гаражах, вскрывая то, что поддается, просачиваюсь в каждый многообещающий зазор. Попадается бесполезная всячина. Консервные банки — следы чужого пиршества. Засаленные груды текстиля. Ковшики, до дыр изъеденные ржавчиной. Размокшие куски картона. По большей части поживиться нечем. На десяток обысканных тайников — шнур непонятного назначения, прохудившийся шарф и пачка зерна, завалявшаяся в тумбе — я беру ее просто из жалости. Фонарик предательски барахлит. Бледный луч то и дело мигает. Фундамент моего классического плана крошится. Его подтачивает усталость. Вопреки самообману, без минимальной амуниции придется несладко. К тому же, мне совестно бросать Чонина наедине с незнакомцами. А еще в рюкзаке позабыт Сатурн. Без него не узнать, когда у надежды истечет срок годности. Интуитивно и слабо, но я верю в хороший исход. Ведь только Минхо противился моему пребыванию. Остальные не возражали. В итоге ноги сами несут меня обратно. Воображение заплывает унизительными прогнозами. Нужно вывернуть ситуацию так, чтобы никто не догадался о моем безвыходном положении. Предположим, побега не замышлялось. Я не позорно сдался, а благоразумно отлучился остыть. Нафантазировав выгодный исход, в реальности я сталкиваюсь с преградой. Дверной замок заперт. Похоже, обитатели улеглись спать. Пункт «долбиться и орать, как умалишенный» не вписывается в пафосную концепцию возвращения. Как-то несолидно. Маршрут перестраивается. Попробую пробраться через второй этаж. Распихав скудный улов за пояс поплотнее, я лезу наверх по столбу. Пакет пшена норовит шмякнуться на землю, ладони предательски соскальзывают, но мое упорство несгибаемо. Аккурат в момент, когда я подтягиваю ноги, наконец взобравшись, дверь под навесом отворяется. Темноту прорезает прямоугольник света. Шаркают подошвы ботинок. Я молюсь, чтобы они принадлежали кому угодно, кроме Минхо. На бейсболке с логотипом заправки вера еще теплится. Но потом неизвестный поворачивает голову. А там идеальный нос… Этот модельный профиль будет преследовать меня в кошмарах. Мда. Госпожа удача явно чем-то обижена. Ступая бесшумно, я медленно крадусь к окну. Слишком поздно доходит, что оно тоже заперто. И не просто заперто. Рама наглухо запаяна. Внутренне выругавшись, я хлопаю себя по лбу. На этот раз виновата не фортуна, а моя тупость. Снизу шуршат пакеты. Упав на четвереньки, я осторожно ползу назад, к краю крыши. У крыльца растеклось странное темное пятно. Я прищуриваюсь. Оно приобретает очертания десятка хвостов. Минхо подкармливает бродячих кошек. Нежно увещевает, предлагает остатки ужина, гладит. Шерстяные попрошайки обступают его, как диснеевскую принцессу. От контраста в нейронах что-то взрывается. — Ты не ищешь легких путей, да? — не оборачиваясь, внезапно произносит он. Я не реагирую, словно слова адресованы кому-то третьему. Рыжему коту, например, которого чешут за ухом. — Нагулялся? — Минхо поднимет лицо, уставившись прямо на меня. Вниз я сползаю в гробовой тишине. Сотни возможных диалогов, сочиненные по дороге сюда, теряются на задворках сознания. Я неловко подсаживаюсь на ступеньку рядом. Тягостное молчание развеивает Минхо: — Я бы не навредил святоше. Чтобы подлатать его, достаточно базовых навыков первой помощи. И я уже лечил людей раньше. Жил в полевом госпитале, выхаживал пострадавших от взрывов. — Да верю я, что ты справился бы… — запнувшись, я стыдливо заламываю пальцы, — На эмоциях переборщил. Извини. Не хотел обидеть. То есть, хотел, но… — Ничего. Я не неженка, слышал вещи и похуже. Ты раздражаешь меня по другой причине. Раздав угощения, Минхо сминает целлофановый пакет в кулаке. — Ты неискренний. Постоянно бежишь от возможности открыться. О твоих истинных мотивах только гадать. А эти ребята, — он указывает за плечо, на льющийся свет из приоткрытой щелочки, — дороги мне. Не хотелось бы завтра обнаружить их со вспоротыми животами. Облокотившись о колено, он подпирает щеку кулаком. — Никому не доверять — нормально. Но иногда стоит остановиться и задуматься, а не проебываешь ли ты свой шанс. Мне-то без разницы, мы и без тебя отлично справляемся. Решай сам. Захочешь присоединиться — условие лишь одно. Честность. В конце концов… Если бы непредсказуемость имела человеческое обличье, она носила бы внешность Минхо. Потому что, вдруг накинувшись, он берет меня в захват, пережимая локтем шею. — Знаешь, что происходит, когда в мозг перестает поступать кислород? Ты даже не поймешь, что отключаешься. Я судорожно брыкаюсь, хрипя в панике. Не продохнуть. Перед глазами плывут кошачьи усы, траурный горизонт и абсолютное непонимание творящегося. На стыке с обмороком воздух возвращается так же неожиданно, как исчез. Закашлявшись, я ищу объяснений в блаженной физиомордии Минхо. Тот хрустит костяшками. — Как думаешь, сколько ты протянул бы здесь, если бы я желал тебе смерти? Полагаю, минуту или две. До сломанного хребта или асфиксии. — Поэтому расслабь булки. Советую найти хобби, чтобы не чокнуться. Напоследок Минхо чиркает указательным пальцем по горлу, впившись в меня живодерским взглядом. Секунду спустя он разражается смехом — таким оглушительным, что в душе тает ледник. Может быть, я зря его демонизировал. Он странноватый тип, но точно не злой.

ХХ мая ХХХХ г.

Пока я намыливал вилки, они чуть друг друга не убили. Отыскать Хенджина в окрестностях не удалось. Он ушел в никуда, без верхней одежды и провизии. Я весь извелся, метался по потолку, наорал на Минхо… Ради чего? Сегодня они ворковали на кухне, как ни в чем не бывало. Блестяще.

***

Я прилаживаю несколько полок и накрываю постели пледами. Скромные пожитки расселяется по ящикам. Свечи занимают каждый свободный угол. Единственная лампочка, свисающая из потолка, не запитана. По словам Чана, это явление продлится до тех пор, пока они не починят генератор. Жилплощадь приобретает гостеприимный вид. Бестолково валяется лишь добыча из гаражей. Даже шарф мне разонравился: стирка выявила уродливый орнамент с огурцами. Я отправляюсь на обход в надежде найти владельцев бесхозным вещам. Проходя мимо комнаты Чанбина, я натыкаюсь на кое-что необычное. На кнопках пришпилен до боли знакомый плакат о розыске. Фрагмент об обещанной награде отрезан. — Зачем ты повесил туда мое лицо? Чанбин отрывается от блокнота на подлокотнике кресла. — А? Для красоты. Более подробными пояснениями он себя не утруждает. — Чего? — я стою столбом, сверля рисунок тупым взглядом. — Талантливо нарисовано. — не моргнув глазом, добавляет он. Ответ вводит в такой диссонанс, что я разворачиваюсь, позабыв спросить, нужны ли ему безделушки. Комбинезон, выменянный у сектантов, предназначался Феликсу. Тот сидит на подушке и сортирует шурупы и гайки. Чонин, укрытый по пояс, сосредоточенно листает ботанический справочник. На его коленях дремлет курица, спрятавшись под крыло. До того она топталась в прихожей. Скорее всего, птицу принесли как развлечение. Я стучу о дверную раму, привлекая внимание. Пачка зерна отправляется на край тумбы, свободный от огарков. — Это для Ошибки. Шарф никого не впечатляет. Однако от третьего лота, который я собирался определить на помойку, Феликс теряет дар речи. — А ну… Дай сюда? — он разглядывает шнур, как что-то краснокнижное, — Где откопал?! Оказывается, причиной поломки генератора стало окисление похожего кабеля. Находка сгодится на замену. Я раздуваюсь от гордости. Приятно принести пользу, несмотря на то, что произошедшее — чистая случайность. Подрубив фонарики, мы топаем в кладовку. Так называется помещение, до отказа набитое хламом. Единственная мебель — массивный дубовый верстак. Этажерки на колесиках хаотично разъехались и ломятся от коробок. Я блуждаю между плоскогубцами и рулетками, болтами и шестеренками, изолентой и проводами, и черт знает, чем еще. Джисону пришлось бы по душе такое изобилие. — Как ты ориентируешься здесь? Феликс гремит инструментами. — Никак. По наитию. Он возится с генератором, насвистывая веселенький мотив. Иногда мелодию разбавляют мотивационные лозунги: «поднажми», «еще чуть-чуть», «давай же». Механическая тушка, должно быть, воодушевлена. Обойдя каморку вдоль и поперек, я намереваюсь возвратиться к Чонину. Но кое-что тормозит меня перед порогом. — Можно вопрос не по теме? — помявшись, не узнаю собственную нерешительную интонацию, — Чанбин… интересуется искусством? — Он стопроцентный технарь. — потянувшись за отверткой, бросает Феликс, — Булыжник с улицы от статуи Давида не отличит. Значит, в живописи он не смыслит. Значит, ему без разницы, насколько талантливо нарисован мой портрет. Логическая цепочка рвется. Золотые звенья катятся в темноту кладовки. Я не стану их искать, потому что совершенно не важно, что все это значит. Шестую партию в покер прерывает появление Минхо. На очередной перевязке Чонин без конца зевает. С Ошибкой под мышкой я выметаюсь вон, чтобы дать другу отдохнуть. Мы перекусываем: птица поклевывает пшено, а я — кукурузу из банки. Дальше настает звездный час для уродливого шарфа. Устелив поддон клетки, он превращается в прекрасное гнездо. Курица устраивается внутри без нареканий: ей по вкусу убогий огуречный паттерн. Затем я навязываюсь помогать Чану с резервуаром питьевой воды, но получаю от ворот поворот. Затем заглядываю в тетрадь Минхо — там скучные расчеты литров, ватт и килограмм. Затем бесцельно слоняюсь, помирая от безделья. Лекарство от скуки находит меня само. В коридоре Чанбин шнурует ботинки. — Ты куда? — пристаю я, хотя и ответ и без того известен. Вне зависимости от того, выживаешь ты в отряде или в одиночку, добыча ресурсов является первостепенной задачей. Как правило, она лежит на плечах заранее определенных сталкеров. Чаще всего я входил именно в их состав. Но в этой шайке все наперекосяк: кто желает — тот и вызывается. — А можно… — начинаю я, чувствуя, как немеет язык. — Разумеется! — к счастью, Чанбин реагирует молниеносно, — Давай закупимся как следует. В привычной схеме «тащи все, что плохо приколочено» обнаруживается занимательная лазейка. Чанбин почти не побирается по заброшенным зданиям и чужим тайникам. Социальной бабочке не пристало мелочиться. Разветвленная сеть знакомых снабжает его всем необходимым по бартеру. Поэтому дорога лежит в рыбацкий магазинчик. Тамошний продавец регулярно откладывает для него часть улова. Будь мы персонажами компьютерной игры, я бы страдал от подмоченной репутации. Терпел бы грязные слухи, женские крики и побои от горожан. С каждым днем мой престиж опускался бы ниже плинтуса. Чанбин бы, напротив, отличался бы безупречной славой. Он пользовался бы расположением у власть имущих и почивал бы на бархатных перинах. Срезав путь, мы обходим груды бетонных блоков. Чанбин заливается о том, как крепко сдружился с торгашом. А я не могу отделаться от мысли, что розовая пыльца на его прозрачных крыльях — дурманящая. Очаровываются все, кто попадают в зону опасной близости. Социальная бабочка с бицепсами размером с мою голову. Почему некоторым достается все, а некоторым — ничего? Мы перемахиваем через забор. Размашистая надпись на кирпичной стене гласит: «Здесь был Сынмин». Автограф свежий, течет зеленой краской аэрозольного баллончика. Чанбин сетует на вандалов. Как будто это главный изъян умирающего города. Лес нынче недружелюбный. Шквалистые порывы ветра терзают стволы деревьев. Противная морось стремительно усиливается. Я нахлобучиваю капюшон. С трудом поспевая, Чанбин прячет макушку под курткой. Мы петляем от кроны к кроне, опасаясь вымокнуть окончательно. Вспышка света коротко вырисовывает нутро чащи. В отдалении запоздало ревет гроза. Магазин — чересчур громкое обозначение для палатки, сколоченной из неотесанных бревен и кусков нейлона. Но спасительная крыша в наличии — мы ныряем под навес. Прилавок внутри одичал: ни товаров, ни продавца. Чанбин обыскивает его, озадаченно хмурясь. В потайном дне полки припрятано письмо. Карандашные строчки докладывают, что человек, ради которого мы притащились, отлучился домой. Похоже, это стандартная практика. — До поселения не так далеко. Переждем непогоду и навестим его. — пораскинув мозгами, заключает Чанбин. Выключив фонарик, я вальяжно плюхаюсь на скамейку. — Опять сомнительное поселение. Потом окажется, что они там пьют кровь младенцев и прославляют какого-нибудь гигантского осьминога. Бросив маску на прилавок, Чанбин с усмешкой отряхивается. — Не замечал за Уёном таких наклонностей, но к креветкам он явно неровно дышит. Листву пронзают миллионы тонких дождевых игл. В ямах стынут лужи — молочно-белые в лунном свете. Вытащив ночник, я располагаю его у бедра и наслаждаюсь видом. Ливень разносит терпкие запахи смолы и хвои. На них наслаивается землистая сырость. — Ну-ка подвинься. Миниатюрный светильник переселяется на колено. Я компоную себя поскромнее. Чанбин усаживается рядом и осторожно прикасается к стеклянной сфере. — Где-то я читал, что на настоящем Сатурне идут алмазные дожди. Звучит как нечто потрясающее. Драгоценные камни разбиваются о скалистую поверхность планеты, превращаясь в крошку мелких кристаллов. Они усеивают грубые кратеры сверкающими узорами. В радужных переливах отражаются блики звезд и неизвестных науке галактик. Я расплываюсь в мечтательной улыбке. — Наверное, там можно каждый день любоваться северным сиянием. Наверное, надежда там не гаснет никогда.

ХХ мая ХХХХ г.

Я так хочу любить его.

***

Сережки, сдуру заменившие часы, не имеют полезных функций. Потому неясно, сколько времени мы плетемся вдоль берега. По ощущениям — адски долго. Даже Чанбин замолкает, устав молотить языком. В высокой траве монотонно стрекочут сверчки. Некоторые области так густо заросли, что приходится продираться напролом. Поначалу другого края не разглядеть — река столь широкая, что кажется морем. Постепенно русло сужается. Появляются признаки человеческого обитания: разнообразные мосты, плавучие сети, домики. С небольшими интервалами понатыканы мини-гидроэлектростанции. Колеса с лопастями, насосы, шланги — хрен разберешь, как оно работает, но эти самопальные штуки обеспечивают поселение энергией. Нас, чумазых и продрогших до костей, встречают спящие хижины. Отыскав нужную по вывеске «Чон», Чанбин бесцеремонно барабанит в дверь. Та отворяется с задержкой. Хозяин помят: каштановые кудри растрепаны, на щеке — залом от подушки. Это все предсказуемо, в отличие от его наряда. Пушистая пижама с утятами. С ума сойти. Птенчики отчетливо-желтые, будто только вчера прибыли из бутика. Уён точно из нашей вселенной? — А говорил, что в любое время будешь мне рад! Сонная физиономия озаряется улыбкой во все тридцать два. — И не соврал! Хотя припереться во втором часу ночи — это ты мощно, конечно. Чанбин валится в объятия приятеля, а я — с ног от усталости. Нас оперативно впускают внутрь. Несмотря на неудобства, Уён кипятит воду. После живительного купания с ведром и ковшиком я наспех обтираю волосы. За неимением милой пижамы переодеваюсь в майку, заныканную на непредвиденный случай. Следующий на очереди в душ — Чанбин. Ощупав колючий подбородок, он захватывает с собой бритву. Однако, едва отойдя, он разворачивается, пораженно вертя станок в пальцах. — Лезвие заржавело. Не уследил. Прямо совсем плохо, на выброс. Подтянув рюкзак за лямку, я протягиваю свой набор. — На вот, держи. Ты с щетиной на алкаша похож… Одеяло приятно обволакивает со всех сторон. С потолка свисают интересные лампочки в абажурах из стеклянных бутылок. Из-за них комната залита мягким зеленоватым светом. Идея заносится в воображаемые заметки. Нашему с Чонином гнездышку определенно не хватает чего-то подобного. Когда Чанбин возвращается, сияя гладкими щеками, я жалею, что одолжил бритву. Потому что так улыбка на его лице светится еще ярче — и она невыносимо обаятельная. — Согрелся? Я зеваю с утвердительными звуками. Бинты сушатся на спинке кушетки. Чанбин в футболке с длинным рукавом и в боксерах — я насильно отвожу глаза. Атмосфера как в школьной раздевалке. Ну бедра и бедра. Разумеется, они не менее крепкие, чем остальное тело. Чего я там не видел. Вообще, если поразмыслить, много чего не видел. Ни у одного из моих бывших не было таких литых мышц. И такой идеальной круглой задницы. — Сладких снов, Джинни. Лампы затухают. Койка поскрипывает под весом. Шумно выдохнув, я желаю того же и перекатываюсь на бок.

***

На завтрак подан свежайший лосось. Нежно-розовые ломтики на подушке из риса. Рыба тает на языке легким сливочным привкусом. Блюдо подобного качества равняется связке вяленых судаков. А нам оно перепадает бесплатно. Славно, что рот занят едой. Больше ведь нечем. Чанбин с Уёном — одного поля ягоды: тараторят наперебой, прерываясь лишь на дожевать. В их компании тесно — из-за неловкости и отсутствия общих воспоминаний. Чанбин обратился ко мне лишь раз: уточнил, вкусно ли. Я кивнул. На этом все. Насыщение достигает желудка, а с губ не слетает ни слова. Уён перебрался сюда из города. Шустро подсуетился с промыслом и живет припеваючи. Спрос на товар не падает, если не делить покупателей на хороших и плохих. Соседи не в курсе, но он сотрудничает со всеми подряд. — Форель мы храним в пакетах с ледяной водой. Герметично упаковываем и опускаем на самое дно. Типа, природный холодильник. Стрелки на циферблате его часов доползают до одиннадцати. На горизонте брезжит персиковый рассвет. Солнечные часы — пик для активной деятельности. В рыбацкой деревушке царит оживление. Кто-то залатывает дыру в лодке. Кто-то перетаскивает мешки с кормом. Кто-то заготавливает улов на сушку. Кто-то полощет ведра у берега. Даже дорога до плотины превращается в шоу. Приплясывая на радостях, Уён оповещает каждого встречного: — Чанбинни приехал! Помните, я рассказывал? Мой друг! Нескончаемая беседа гонит вперед, а я волочусь позади, довольствуясь крошками информации. Болезненно чувствую себя лишним. Мало того, что я — пятое колесо. Вселенная решает добить: колесо еще и паршивое. Очередному мужику презентуют Чанбина, как экспонат музея замечательных людей. Слушатель не особо вникает. Зрачки то и дело косят на меня. К чему игры в гляделки — понятно еще до того, как его рот искажает претензия. — Эй, ты же из подрывников! Я по морде признал, крысеныш! Однажды действительно был — по глупости. Случайно затесался в банду. В противовес обычным хищникам, эти преступники — организованные. Разгром и пожары в девяноста процентах случаев — их рук дело. Бомбы, мины, гранаты, коктейли Молотова. Подрывники не чураются истреблять живые и неживые препятствия. Ублюдков боятся и презирают все без исключения. Воришке вроде меня не место среди убийц. Очухавшись спустя трое суток, я вылетел, как пробка. Мог ли он приметить меня, или с кем-то спутал? Угроза сжимает кулаки, свирепо двинувшись навстречу. А я не боец. Столкновения лоб в лоб — исключены. Проглотив ком, застрявший в горле, отступаю на шаг. Страх — это обрыв над клыкастой пропастью. Это мгновение перед падением, если не успеть сбежать. И я отчаянно хочу быть огромным и страшным. Чтобы колени не дрожали на краю. Чтобы путаница — липкая и враждебная — наконец рассеялась. Чтобы напряжение не жгло изнутри, подначивая сматываться от любого намека на опасность. Вокруг моего запястья смыкаются пальцы. — Вы чего, дядя, под градусом? Еще полудня нет! Чанбин плавно уводит меня вбок, заслоняя плечом. Вторую руку он выставляет вперед. Успокоительный, слегка шутливый жест означает: «я не опасен, к чему спектакль?». — Ой, господин Кан, жена вам всыпет. — присоединяется раздосадованный Уён, — И за соджу, и за клевету… — Да нет же! — противный вопль режет слух. Замахнувшись, скандалист вновь дергается вперед. Корпус врезается в ладонь. Чанбин отталкивает его, не позволяя приблизиться. Жест твердый и категоричный, что означает: «трогать запрещено». — Вы обознались. Хенджин с нами. Его девственно-чистая репутация — несомненный плюс для моей, вечно стремящейся к ядру Земли. Уён провожает задиристого мужчину куда подальше. — Порядок? — обеспокоенно приподняв лицо, Чанбин ищет зрительный контакт. — Да. — безыскусно лгу я и высвобождаю руку. Путь продолжается. Спасители обсуждают стычку, как нелепое недоразумение. За меня вступились — событие редкое, и должно радовать. Но становится гадко. В груди что-то заунывно рокочет. Обида, стыд, травмированное эго — черт разберет. Не найдя, куда деваться от мерзкой тяжести, я абстрагируюсь. Внимание переключается вовне. Миниатюрная станция функционирует за счет скорости речного потока. Чем быстрее несется река — тем больше энергии вырабатывается. В идеале, вода толкает лопасти и вращает деревянное колесо. Сейчас оно, увы, неподвижно. — Из-за слабого напора метод нестабильный. — хмыкает экскурсовод, — Но стабильного в наших реалиях не существует. Обычно плотина ускоряет течение, но позавчера ее прорвало. Нам демонстрируют полуразрушенное сооружение из бревен. Уён вернется к торговле не раньше, чем закончит ремонт. Он просит подсобить с починкой, а взамен охотно снабдит нас рыбой. Предложение более чем выгодное. Я подворачиваю штаны до колен. Сражение со стихией разворачивается при дневном свете. Вскоре его заменяют прожектора. Мы выстраиваем подпорки, ищем трещины на основании и закрепляем их подручными средствами: ломаными досками, камнями и прутьями. Чанбин, то ли разучившийся держать в руках веревку, то ли никогда не умевший, бегает на подхвате. В основном он подносит материалы. И похвалу. Чертовски много похвалы, хотя я просто выполняю указания. Совместными усилиями — в четыре с половиной руки, — конструкция восстанавливается. Давление и шлюзы проверены — возобновляется подача воды. Кажется, что мы управились довольно быстро. Часы на стене хижины опровергают: провозились до вечера. Отбытие переносится на завтра. В гостиной заманчиво висит доска для дартса. Чанбин не умеет играть и занимает позицию ленивого зрителя. Уён выдвигает условие: батарейки в качестве ставки. Я соглашаюсь легко, словно они у меня имеются. Стартует незатейливый турнир на максимальный счет. Первый раунд на разогрев — кисть привыкает к весу баррели. Во втором Уён набирает баллы хитрыми комбинациями. Чанбин повышает себя до судьи: умножает и складывает, как калькулятор. В голове никак не уложится его страсть к математике. Очередь переходит ко мне. Точнее, к тузу в моем рукаве. Маленькая хитрость длиною в жизнь. В школе я занимался стрельбой из лука. В колледже метал ножи. На досуге палил из пневматической винтовки в тирах. А потом из обычной — в армии. В общем, не всегда нужно целиться в центр. Я открываю подход двумя попаданиями в утроение двадцатки. Под пораженные возгласы следующий дротик пронзает яблочко. Для гармонии. Приноровившись, я держусь той же тактики до финала. По итогам изнуряющей, но предсказуемой схватки Уён понимает, почему моя квартира в прошлом напоминала склад плюшевых игрушек. Выигрыш — главная часть. Он задолжал четыре батарейки — считай, целое состояние. Но я изображаю благородство и предлагаю изменить награду. У него есть кое-что полезнее. — Ты серьезно? Они же дешманские. — Уён озадаченно зыркает на часы, оборачивающие запястье. — Давай-давай. Без ориентира ужасно неудобно. Расстегнув ремешок, он перекидывает приз и присвистывает: — Ну даешь. И рукастый, и меткий. Чанбину повезло, что ты с ним, а не в каком-нибудь элитном отряде. Среди элит я прослыл своенравным балбесом без принципов. Им требуются суровые солдаты, привыкшие к дисциплине и взаимовыручке. А я не в состоянии даже повернуться к напарнику спиной. И у меня аллергия на слово «распорядок». Лучшие подружки снова поглощены друг другом. От их болтовни уже отваливаются уши. Уён признается, что соскучился по задушевным разговорам. Мол, никто не понимает его так, как Чанбин. Ничего удивительного. В этом суть социальных бабочек. Чанбин смешной, милый и искренне вникает в чужие переживания. Очень притягательно, когда твое мнение имеет вес. Рядом с ним невольно чувствуешь себя значимым. Любой дурак клюнет на подобное… Сдерживая уныние в узде, я берусь готовить ужин. Мою морковь, шинкую лук, очищаю форель от чешуи, и — внезапно, — палец от кожи. Нож падает в мусорное ведро. Прошипев сквозь зубы и резко отпрянув, я зажимаю фалангу в кулаке. Локоть хлопает по выключателю. Хвала богам, электричество в ванной заработало. Ненавижу перевязываться с фонариком во рту. Кровь капает в раковину — обильно, хотя от раны одно название. Позади возникает Чанбин с плошкой воды. Сыплются глупые вопросы. Да, порезался. Да, ножом. Нет, блять, специально. Я раздраженно фыркаю. Безмолвно поторчав над душой, он сваливает. На корзине с бельем остается квадратный пластырь. Кровить перестает, и мысли остывают тоже. Немного жаль, что Чанбин ушел. Я правда не разрешил бы залепить несчастный палец? Неожиданно впервые хочется, чтобы обо мне позаботились. Бледно-розовые разводы стекают в слив. Он не предложил, потому что предвидел отказ, или потому что ему надоело сюсюкаться? Последний раз с Чанбином было комфортно под крышей магазинчика. Мы сидели бок о бок, как мокрые воробьи, и мирно любовались дождем. А потом внимание испарилось. Стоило прийти сюда — он на меня забил. Правильно, с Уёном веселее — тот гогочет над каждой шуткой, обнимается, отвешивает комплименты. Может быть, Чанбину вообще надоела моя постная рожа. Если так — то и ладно. Его рожа надоела мне еще сильнее.

ХХ мая ХХХХ г.

Хенджин ведь не любит расспросы о себе. Предупредил Уёна заранее, чтобы не донимал его. Не сработало. Он все равно ходит угрюмый, как грозовая туча. Просчитался, но где?

***

Бессонница малюет синяки под веками. За ночь извилины перелопатили тонны мыслей. Судя по заторможенности организма, мозг отсох. Я нахлобучиваю рюкзак, до отвала набитый провиантом. Уён норовит всучить лишнего карпа, но некуда. Размазываются пятна фонариков. Привязанная лодка глухо бьётся о причал. Старая подгнившая древесина. Сворачивая канат, Уён извиняется за ее состояние. Я запрыгнул бы, даже будь она дырявой. Какой угодно транспорт сгодится, лишь бы не преодолевать отвратительно длинный, болотистый маршрут пешком. На прощание он советует: — Припрячьте ее в камышах на той стороне. Воспользуетесь в будущем. Чанбин сердечно благодарит. Я бесцветно поддакиваю, втайне решив не возвращаться никогда. Раннее утро покусывает морозом нос. Мы отчаливаем в тишине. Над поверхностью воды нависает замшелый туман. Неприятное чувство тем временем догрызает грудную клетку. Тоска разрастается до космических масштабов, грозя проломить ребра и потопить жалкое суденышко. Еще чуть-чуть — и вот он, гром. — Не надо меня защищать. Чанбин, сосредоточенный на маршруте, отзывается рассеянно: — Ты о чем? — О вчерашней доебке от того пьяницы. — О. — он удивленно округляет рот, — Не думал, что это заденет твою честь. Вдохнув поглубже, я непроизвольно тараторю: — Я в курсе, что ты добрый, и все такое. Но я сам могу за себя постоять. Это перебор. Не делай так. Договорились? — Ага. Спокойная реакция раздражает. Будто бы он принял слишком быстро. — Даже если что-то будет угрожать моей жизни — не лезь. Ясно тебе? — Ага. Почему не получается поругаться?! — Пообещай. Новое «ага» обеспечило бы ему перелет за борт эконом-классом. К счастью, после короткой заминки Чанбин сдается. — Обещаю. Плот несется вперед, рассекая темно-зеленый суп из тины и водорослей. Мы держим одинаковый ритм гребли, но понемногу я выматываюсь. Корпус вихляет все сильнее. С противоположной стороны доносится очередное замечание, и это выводит меня из себя. — Ты, блять, не видишь, что я стараюсь? — рявкнув, я подскакиваю на ноги, качнувшись вместе с нестабильным днищем лодки. Чанбин в ужасе смотрит куда-то вниз. До меня не сразу доходит. Он бросается вперед, пытаясь подхватить весло. Напрасно. Тихо булькнув, оно соскальзывает в воду. Речная гладь мгновенно смыкается, словно только и ждала возможности. — Еще не поздно! Резко развернувшись, я прыгаю следом. Успеваю нырнуть по шею, прежде чем ощущаю руки на своем поясе. Чанбин затаскивает меня обратно, долбанув подбородком о бортик. Обозлившись, я вырываюсь и пинаюсь. Запутавшись в ногах, мы теряем равновесие и падаем на сырые доски. Я продолжаю молотить по плечам и обвинять его во всем на свете. Психоз иссякает, уступая место гнетущему опустошению. Чанбин приподнимается на коленях, прекратив превращать меня в лепешку. — Нельзя вымокать. Хмурый взгляд третирует меня сверху вниз. Два сбитых дыхания сливаются. — Ты ударил меня о край лодки. Мне больно. Будет уродская ссадина. Обида горчит на корне языка. Нижняя губа начинает трястись. Я не знаю, что со мной. Вдруг наваливается такая тяжесть, будто я таскал мешки с песком всю неделю без перерывов. А потом происходит что-то странное. Чужие пальцы еле ощутимо оглаживают подбородок. Чанбин нагибается. При столкновении с угрозой опоссумы притворяются мертвыми. Так же реагируют жуки, олени, и некоторые виды ужей. Так же поступаю и я. Обмякнув, зажмуриваюсь изо всех сил. На ушибленном месте остается крошечный поцелуй. — Так заживет быстрее. Тебе действительно не стоит простужаться сейчас. Чанбин делает вид, что все обыденно, но его щеки пылают ярче маков. А я поджариваюсь от макушки до пят. Плавлюсь, как в сорокаградусную жару. Если мне на живот разбить яйцо — оно приготовится за секунду. Что это вообще было? Мимолетное прикосновение мягких губ, слегка согревшее кожу. Мне — ужасно. …ужасно хочется еще.