Завтрак на Сатурне

ХХ мая ХХХХ г.

Пора домой.

***

Раньше спектр моих проблем был довольно широким. Меня заботило, как, например, не отравиться мясом, неделю провалявшимся в сумке. Как помыться — хотя бы под ледяным душем. Как не умереть от переохлаждения во время лесных ночевок. Как незаметно своровать батарейки. Как увернуться от пули в процессе побега. Теперь положение дел совершенно иное. Проблема осталась одна — острая и назойливая. Уединиться с Чанбином никак не получается. Нетипичная беда. Поначалу еще объяснимо. Устранение последствий бунта заняло несколько суток. Отравленную воду утилизировали. Подрывники упокоились в могилах, несмотря на то, что сами никогда не утруждались захоронением своих жертв. Таблички пронумеровали согласно их порядковым номерам. Скорбеть некому, но хотя бы из уважения: до того, как растерять человеческий облик, они все же были людьми. Мы провели инвентаризацию боеприпасов, топлива и продовольствия. Монотонная нудятина: от скуки столбцы текста плясали на бумаге. Непочатый край данных поредел к ночи, и я поплелся в казармы. Там, в окружении чужих коек, — ни сантиметра личного пространства. Соответственно, под одеяло к Чанбину не напросишься. А я безумно нуждался в этом после морально тяжелого дня. Уйма времени растратилась на опросы солдат. Результат — стопка анкет с информацией. На досках обновились графики дежурств и списки личного состава. Я наблюдал, как Чан стирает цифры и вписывает вместо них имена. Он смял старые правила с легкостью, словно они не были обязательными, и твердо установил свои. Грядущие изменения пробежались по коже мурашками. Сынмину доверили ревизию аптечек и меня — в качестве помощника. Фасуя блистеры и склянки, я никак не мог успокоиться. Вдохновленный его историей, все допытывался о культурах, которые приживутся в складских условиях. Когда речь зашла об углах падения света над капустой, в мою наивную голову закралось сомнение. В тонне информации — научной, с подробностями — утонул шанс разобраться самостоятельно. Перебор по тонкостям и нюансам. Так что я поступил умнее: разнылся, почти на коленях умоляя подсобить. Каких-то полчаса позора — и вуаля: садовник едет в штаб, чтобы выполнить работу за меня. На заднем сидении я развалился стратегически — ради возможности выспаться, но не учел, что потеряю доступ к Чанбину. Он рулил до победного, а потом передал роль шофера мне и вырубился на пассажирском. Я лишь грустно посматривал на его лицо, уютно укутанное капюшоном. Еще подтягивал куртку, постоянно сползающую с широченного плеча. Пристать не вышло и позже. Нас с Сынмином заранее предупредили помалкивать. События с военной базы Чанбин излагал сам. С глазами на мокром месте он сетовал, что Чана морили голодом. Моменты, когда смерть дышала в затылок, в пересказе сильно сгладились. Про метание ножа он приврал, обелив мои кривые руки. Русскую рулетку — и вовсе вырезал подчистую. Якобы, реальной опасности не было, значит, незачем беспокоить остальных. Сказочник не сбился ни разу. На ум пришло, что он не впервые утаивает правду ради блага своих близких. Я решил быть внимательней впредь — на всякий случай. Благодаря лестному представлению, Сынмин произвел фурор без труда. Феликс с Чонином радушно приняли гостя, всячески восторгаясь его смекалкой. Ошибка одобрительно кряхтела, путаясь в ногах. Минхо бесстрастно ловил каждое слово. В ядерной физике проще разобраться, чем в его реакциях. Я даже не пытался вникнуть. Беседа за мятным чаем затянулась до утра. Чанбин отчалил на боковую раньше всех. Я не бросился вслед —просто завис, зажатый людьми с обеих сторон. Затем, ворочаясь на неудобном матрасе, безмолвно страдал, что не поцеловал его на прощание. Яростное пыхтение вызвало реакцию из противоположной части комнаты. — Если надо чем-то поделиться — я здесь. — доверительно прошелестел Чонин. Его ангельский голос открыл портал в преисподнюю. Нет смысла рисоваться перед другом — я выдал все, как на духу, без преуменьшений. Картина нарисовалась не шибко впечатляющая: мы едва вернулись, а я уже убиваюсь из-за отсутствия внимания. — Тебе ничего не мешает пойти к нему сейчас. — предложил Чонин, явно не распознав глубины проблемы. — Чанбин десятый сон смотрит. Он устал с дороги, весь вечер носом клевал. Да и как-то... не то. — возражение прозвучало неубедительно. На самом деле, после пережитого на военной базе меня все чаще сковывает смущение. Неужели я все-таки его зауважал? Кошмар. Отмутузив несчастную подушку, я устроился поудобнее. — К тому же, навязываться неохота. В моих мечтах идеальный парень сам проявляет инициативу. Ответ прилетел со звонким смешком: — Не думал, что у тебя есть эта сторона. — Да я уже забыл о ее существовании. Утро стартовало на втором этаже склада. Чанбин тягал мешки с песком: у него тренировки по расписанию. Я демонстрировал Сынмину уголки, теоретически подходящие для зеленых жильцов. Пока умник анализировал их пригодность, за спину бесшумно подкрался Минхо. Меня снарядили на охоту в одиночку. Оказалось, бесполезность Чанбина в ловле бегающей дичи очевидна не только мне. Аккурат к рассвету я прибыл в угодья. Опушку окутала розоватая дымка зевающего солнца. Без посторонней болтовни лес предстал разноголосым и шумным. Под ногами шуршала дикая поросль. Чирикали мелкие птицы, перебивая стрекот цикад. В кронах лениво гулял ветер. Сконцентрироваться на подозрительных шорохах удалось гораздо быстрее. Я изучил следы и точнее расставил ловушки. Затем, отлеживая бока в кустах, фантазировал о Чанбине — здорово, если бы он улегся рядом и выдал бы какую-нибудь дурость своими невыносимыми губами. Благо, тоска по ним мучала недолго. Раздался хлесткий резонирующий звук: в силки угодил будущий ужин. Я полез в сумку за новой приманкой. Три кролика, торжественно притащенные с охоты, перевоплотились в жаркое с бобовым соусом. В соревновании «Чья хлеборезка вместительнее», развернувшемся между мной и Чонином, победил мелкий проглот. Сынмин с Феликсом больше спорили, чем ели. Один критиковал несбалансированные правила настольной игры, второй защищал свое творение. Чанбин, что самое удивительное, ковырялся в тарелке с неохотой. — Не очень вкусно. — жалобно вздохнул он, возя кусочек мяса. — Ну закажи пиццу. — Минхо саркастично фыркнул и развел руками. Приметив на тумбе башенку из контейнеров с едой, я поинтересовался, зачем они нужны. — Уён прислал парочку пледов в ваше отсутствие. Мы утеплили постели святоше и Феликсу. — Пэчворк! Очень плотные и симпатичные. — со знанием дела вставил Чонин, — Потянут на шесть батареек. — Да. Поэтому работайте челюстями активнее. Вы с Чанбином отнесете ему гостинцы в знак благодарности. — Я же только с охо… — слегка колыхнувшись, возмущение во мне мигом стихло. Справедливость запоздало очухалась. На блюдечке засиял шанс остаться наедине с Чанбином. Так что теперь я утрамбовываю ланчбоксы в рюкзак, проверяю фонарик и резво застегиваю куртку. Непроглядная ночь распахивает объятия: ее тени зовут в очередное странствие. Примечателен мало-мальский прогресс: Чанбин ведет меня за руку. Не отпускает весь путь. Иногда поглаживает пальцы. Это, конечно, хорошо. Но вот бы его ручищи выдавили из меня весь воздух... Ботинки шаркают по сухому асфальту, перепрыгивая обломки и мусор. Шагам аккомпанирует фирменный чанбинов трёп. Он балаболит хуже прежнего: о том, что умирает с голоду, о методах тренировки памяти, о поездках в деревню на каникулы, о любимом кинотеатре, ныне пришедшем в запустение. Также выясняется, что Сынмин одобрил наши грибные посадки, что Чан наверняка будет мотаться туда-сюда с проверками, что у Минхо есть аж три усатых любимчика из общего числа бродяжек, что Феликс наметил «Твистер» на субботу и что Чонин научился вязать портовые узлы. Это, конечно, хорошо. Но вот бы услышать, что я для него важнее всех... Но как попросить? «Давай, повтори сорок три раза, как ценишь меня, желательно с тактильным контактом и подробными красочными описаниями, раз такой умный. Вероятно, я захлебнусь и умру, но зато точно поверю»?! Ни один нормальный партнер не имеет права требовать подобное! Глубокий вдох. Ладно. Одно уверенное «люблю» запросто залечило бы мои душевные терзания. У кромки леса пологий склон: мы осторожно сходим вниз. Поскользнувшись на траве, Чанбин шлепается на задницу. От неожиданности я ойкаю, начав суетиться вокруг. Сравнение «как курица с яйцом» не подходит — Ошибке плевать на стабильные пропажи из гнезда. В общем, пятая точка не пострадала, а суматохи от меня — будто она отвалилась. Чанбин подтверждает очаровательно-дурацким смехом. Подтянув его наверх, я получаю легкий поцелуй в тыльную сторону ладони. Это, конечно, хорошо. Но вот бы он прижал меня к дереву... Иссиня-черное небо в крапинку: звезды сегодня необычайно яркие. Я мечтательно тычу Чанбина в бок. — Однажды я видел по-настоящему прекрасную звезду. — он придирчиво щурится, — Эти с ней не сравнятся. — Да неужели. — я уязвленно выгибаю бровь, — Где? — На плакате «Разыскивается». Наверное, кто-то жутко популярный, раз все хотят с ним встретиться! Ладонь прикрывает польщенный смешок. Это, конечно, хорошо. Действительно хорошо: ни прибавить, ни убавить. Вальсируя между нескончаемыми зарослями, я наконец мямлю: — Бинни… Вопросительное мычание сбивает шаткий боевой настрой. С языка срывается совсем не тот вопрос, который был запланирован. — Почему нас отправили вдвоем? Рюкзаки ведь легкие. — Может, Минхо счел, что ты не сориентируешься на воде. — Чанбин задумчиво хмурится, — А вообще, мог бы и одного меня послать. Странно. Не знаю. Я знаю. На него повлиял Чонин. Неясно, откуда такая пристрастность, но Минхо взял в привычку прислушиваться. Упустив момент, дальше я волочусь в упадническом настроении. Местность узнается по пряно-замшелому запаху. В желтоватом свете теснятся ряды камышей, обступивших русло реки. Чанбин ищет плот, а я борюсь с желанием утопиться. Или утопить его, непробиваемого. Разместив вещи у носа лодки, я задерживаюсь на переднем сидении. Наученный горьким опытом, приматываю туристический фонарь — импровизированная фара. Обе руки свободны, и судороги от гребли больше не страшны. Мы отталкиваемся от берега. Усердно работая веслом, я отвлекаюсь от сидящего рядом Чанбина. Темный лес плывет, как карикатурный фон в нуарном кино. В траве горланит лягушачий хор. Беззаботно резвятся стрекозы. Одна из них ракетой проносится над ухом. Собственно, на этом терпение лопается. Я прекращаю грести. Плот кренится вбок. Чуть отведя руку в сторону, я поднимаю весло над водой. — Если я уроню его, ты поцелуешь меня снова? Опешив, Чанбин замирает с растерянным выражением. — Джинни, по-моему, ты не совсем верно усвоил принцип. — Что мне нужно сделать, чтобы это случилось? Он осторожно тянется к веслу, как к заложнику, которому грозит что-то ужасное. — Думаю, достаточно попросить. Спасенная деревяшка укладывается на дно. Передо мной встает сложнейшая задача: упихнуть переживания в адекватную мысль. Как назло, в уме крутится лишь требование лобызаться с интервалом в полминуты. Волнение мешает. — Словами, в смысле? Ты сам не догадываешься? Слушай, если мы пара, что мне теперь разрешено делать? Как себя вести? Надо ли сообщить ребятам? Можно ли обниматься при Минхо? Не смейся! Почему мы не целовались сегодня? А вчера? Ты ушел спать так рано. Мы все еще вместе? Руку на своей талии я замечаю с опозданием. Дождавшись, пока иссякнет гейзер тревог, Чанбин подается вперед. Долгожданный поцелуй перекрывает воздух. Я нуждался именно в таком — медленном, глубоком и чувственном. Всепоглощающем. Ладонь скользит по плечам и путается в волосах. Прижав меня к себе, Чанбин утихомиривает ураган. Ощущение безопасности затапливает разум и все четыре камеры сердца. Спустя вечность я отрываюсь усилием воли. Понятия не имею, как оказался на коленях Чанбина, и не собираюсь слезать. Львиная доля вопросов растворилась в его аккуратных губах. Остался один, который я шепчу, добравшись до уха поцелуями поскромнее: — Это было так сложно? — Ты слегка преувеличил масштаб трагедии. — Чанбин бережно гладит меня по лопаткам, — Хотя доля истины есть: я частенько сдерживаюсь. Тебя разве не напрягает настойчивость? — Ну, связывать и надевать мешок на голову — чересчур. — фыркаю я, смахнув пыль с неактуальной обиды, — Остальное поощряется. Лицо, засиявшее ярче фонаря, утыкается в мою грудь. — Фух! Я рассчитывал постепенно прощупывать почву, но раз уж ты за, мы разгонимся. Прикусывать язык так утомляет. Сколько идиотских комплиментов я смолчал понапрасну! Не уверен, что из его ответа трогает больше: целая стратегия ухаживания, забота о моих чувствах или понимание с полуслова, которое мне вручают, как само собой разумеющееся. В любом случае, нужно сосредоточиться. Сердце, комфортно пригревшееся на его груди, желает высказаться. — Ты не хотел особого отношения к себе. — решительно начинаю я, — Но это невозможно, потому что ты — самый особенный человек из всех, кого я встречал. Ты чудесный. Никто другой не дарил мне столько заботы и внимания. Ни с кем другим я не чувствовал себя таким защищенным. За тобой, как за щитом — блестящим и прочным, но пушистым с внутренней стороны. До сих пор не верится, что ты настоящий. И уж тем более, что ты выбрал кого-то вроде меня. Пальцы, ковыряющие дыру на штанине, Чанбин перекладывает на свое плечо. — А кого еще? — в интонации мелькают кокетливые нотки, — Моей капризной натуре подавай исключительно лучшее. — Глупость. — Вовсе нет. Ты оцениваешь себя несправедливо низко. — Потому что не умею иначе. — я неприязненно морщусь, — Оно сидит слишком глубоко. Смесь страха, стыда и неловкости заглушает сторонние звуки. Тишина густая — хоть режь ножницами на кусочки. Иногда я стараюсь храбриться: изображаю уверенность, прячусь за бахвальской маской, чаще — просто бегу. Обнажить слабость — чересчур безрассудный и сложный шаг. Я иду на этот риск только потому, что перебинтованная ладонь подталкивает в спину. Истина по-прежнему скрыта за дверью с тяжелым медным замком. Ключ по-прежнему мне недоступен. Чанбин выуживает из-за пазухи непонятный предмет, похожий на отшлифованный кусок камня. На плоской продолговатой поверхности — следы пожара. Штука обгорела по краям и пачкается сажей. Помещенная в замочную скважину, она проворачивается без усилий. Щелкает — в том числе у меня в уме. Полагаю, скелет, оставшийся на месте его чудовища, был гигантским. Страшно представить, сколько Чанбину пришлось обтачивать кость, чтобы она стала отмычкой. Протяжно скрипят петли — и мое сокровенное вскрыто. В склепе неоправданных ожиданий душный полумрак и сырой воздух, соленый от слез. Привычное дно ямы — на сей раз закопано наполовину. Этого недостаточно, чтобы выбраться, но хватает, чтобы периодически о ней забывать. Чанбин смотрит с высоты, ни капли не удивленный. Интуиция подсказывает, что он прознал обо всем давно. — Твоя враждебность к самому себе укреплялась годами. — спокойно продолжает он, ступая по краю, — Столь прочную установку трудно исправить сходу. Сыплются комья земли, песок и хвойные иголки. Прикрывшись локтем, я преследую его по кругу. Носок ботинка спотыкается обо что-то твердое. Опустив глаза, я всматриваюсь в странный железный блок. — Не торопись. Пусть мое отношение будет первой ступенькой. Ты заслужил быть любимым, Джинни. Даже если сам так не считаешь, или чувствуешь себя слабым и никчемным, и все валится из рук — ты все еще нужен мне. Начни с нее. Если оступишься — не упадешь: эта ступенька никогда не исчезнет. Я в своих чувствах уверен. Почему клубок сомнений кажется безнадежно запутанным, но стоит протянуть его Чанбину — тот непременно отыщет нужную нить? Не просто отыщет — распрямит и превратит в гирлянду, чтобы висела в голове, переливаясь волшебными огоньками. Я и не подозревал, как сильно нуждался в этих словах. Может быть, я никогда не поверю, что достоин его. Но ради него — хотя бы попытаюсь. — В прежнем мире нам было бы проще. — бормочу я на остатках стучащего в висках адреналина, - Наверное. — Я рад, что могу любить тебя здесь. И в любом другом мире я обязательно нашел бы тебя. Там, где я — щит, ты — меч. Если не уметь с тобой обращаться — легко порезаться, однако если приноровиться — ты можешь спасти жизнь. С моей сложилось именно так. Слащавые мечты о романтике — детский сад по сравнению с тем, что творит разум Чанбина. Я сжимаю объятия изо всех сил. Покачиваюсь, сминаю мышцы, обреченно рычу, глажу щеки дрожащими пальцами. Проскользнув языком в рот, стараюсь вложить в поцелуй каждую эмоцию, раздирающую меня изнутри. Оказывается, от счастья бывает больно. Целую крепче. Я родился бы заново и вытерпел бы что угодно, лишь бы добраться до этого момента. Целую. Пусть даже завтра Земля покроется коркой льда. Но все же, надеюсь, финал настигнет нас как можно позже. — Бинни, если этой планете придет конец... — сбивчивый шепот тонет в вое ветра, — Что мы будем делать? Его губы, опухшие от поцелуев, изгибаются в улыбке. — Отправимся на поиски новой. Освоим Сатурн, например. На его широких кольцах полно места. Расстелем плед, разложим столик для пикника. Позавтракаем там яичницей.

ХХ мая ХХХХ г.

Уён ставил, что сердце Хенджина не получится растопить до конца месяца. Я и сам не был уверен, но друзьям во мне сомневаться нельзя. Дурень проиграл две батарейки. Так ему и надо. Нам поручили отдать еду и откланяться. Как обычно, что-то пошло не так. Хенджина словно подменили. Он носился всюду, восхищаясь сетями и канатами, будто попал в деревушку впервые, плел корзины из тростника, заколачивал ящики с мидиями… Я чаще видел его затылок, чем глаза. Бесконечные расспросы утомили даже Уёна. Зато они отлично поладили! Пока Хенджин чинил калитку у какой-то бабули, заметил девушку с мелированием — и все. Уже половина десятого, а он сидит с пакетом на волосах. Осветляется второй раз, поскольку с первого не добился нужного оттенка. Мне и черно-белая прическа нравилась, но Хенджин уверяет, что блонд смотрится эффектнее. Вот и сравним! За компанию мне подстригли челку. Еще угостили пирогом с минтаем — вкусно. Пристроился на крылечке, наслаждаюсь. Обратно поплывем втроем. Подбросим Уёна до рыбной лавки. Пусть возвращается в строй, а то совсем обленился.

***

Воодушевленный интеллектом Сынмина, я понастроил воздушных замков. Казалось, профессионал и гиблую пустыню превратит в цветущую оранжерею. В воображении я бродил по второму этажу, от пола до потолка увитому вьюнками, опрыскивал сердцевидные листья папоротников, любовался кустиками белоснежных роз и ел клубнику прямо с грядки. По возвращении в штаб выясняется, что губа раскатилась чересчур далеко. — У вас мощности — полтора генератора. Не пойму, ты на какое чудо надеялся? Сынмин срезает цветочные фантазии на корню. — Для получения оптимальной концентрации фотонов на единицу площади... Короче, оборудования не хватает. Имеющиеся светодиодные ленты четко распределены по жилым зонам. Если кто и пожертвует, то они сожрут слишком много энергии. Сынмин настаивает, что систему надо менять изнутри. Несмотря на совместный мозговой штурм, решение не наклевывается. Энтузиазм постепенно иссякает. Дольше всех за шанс заиметь свежие продукты цепляется Минхо. Перебрав уйму вариантов, по итогу и он расстается с затеей. Максимум, который нам доступен — картофель, свекла и зеленый салат. В норе Чанбина уныло. Я успел отвыкнуть от повсеместных пустот и голого бетона. Аскетичные стены не спасает ни карта, еще больше покрасневшая от пометок, ни мой карандашный портрет. Впрочем, из всего разнообразия морских обитателей я скучаю лишь по дайверу-поросенку. На старомодном кресле, придвинутом к кровати, покоится Сатурн. Я долго рассматриваю его, устроившись в теплых объятиях. Покоцанная сфера мотивирует не сдаваться. В ее стеклянной глубине таятся разгадки всех мировых тайн — как бы выловить нужную? Веки слипаются. Кольца крутятся, хотя никто не трогает ночник. Нестерпимо клонит в сон. На зыбкой границе между явью и манящими грезами меня наконец осеняет. — Я знаю, кто нам нужен. — чуть не задохнувшись, взволнованно объявляю я, — Чанбин, собирайся скорее. Вывернуться из его хватки, ставшей вдруг неимоверно тесной, не выходит. — Мы спим. Разрулишь проблему завтра. Маленькие поцелуи, рассыпавшиеся по затылку, убаюкивают. Так уж и быть. Обезоруженный, я уступаю.

***

По ощущениям, температура на улице стала снисходительнее. Мы бредем по лесу в куртках нараспашку. Распознать в темноте вентиль, укрытый ковром из листвы, — дело не из простых. Я справляюсь лучше поисковой собаки. Сказываются годы блужданий с громоздкой курьерской сумкой: я находил сараи у черта на куличиках, подъезды внутри других подъездов или несуществующие здания. Так что и подземный бункер — раз плюнуть. Бетонная крышка поддается со скрипом. Чанбин подсвечивает перекладины, пока я спускаюсь и спрыгиваю с лестницы. Световые датчики вновь реагируют на движение. На полу нет грязи и следов обуви: кое-кто недавно убрался. — Если застрянут плечи, попробуй протиснуться боком. — шучу я, шагая по узкому коридору. Перед запертой дверью мы тормозим. Долбить кулаком по ромбам приходится очень усердно. Чанбин начинает сомневаться, что домовладелец внутри. — Он просто негостеприимный. — настаиваю я, забарабанив сильнее. И оказываюсь прав. Крепость одиночества не выдерживает осады. По ту сторону гремят щеколды и проворачиваются замки. Гневно дергается ручка. — Я же запретил возвращаться! — сокрушается всклокоченный Хан. Сославшись на деловое предложение, я прошмыгиваю внутрь. Поток недовольства теперь бьется об лопатки. — Что тебе надо у меня дома? Ты что, дурак, что ли?! В скромном жилище вновь царит уютная захламленность. Присев на край кушетки, я морально готовлюсь к тяжелым переговорам. Мало убедить фриковатого гения помочь. Нужно придумать причину, чтобы привязать его к нам — на случай, если что-то пойдет не по плану или потребует починки. — Еще и мужика какого-то притащил! Довольно мягкое обозначение. При первой встрече я отзывался о Чанбине гораздо грубее. Тот рассматривает музыкальные плакаты, уже наклеенные внахлест. Джисон судорожно оттягивает воротник футболки. Вот-вот взорвется от напряжения. Два человека для его чудаковатого восприятия — целая толпа. — Помнишь, ты говорил, что шаришь в электричестве? Тут в комнате больше света, чем на всем нашем складе. Можешь проделать у нас то же самое, что у себя? Мы хотим выращивать растения. Не дав отфутболить идею сразу, я добавляю лестное: — Ни один человек во вселенной не справится лучше тебя. Дипломатия — явно не мой конек. Джисон осведомлен о своей исключительности. Бессовестно хмыкнув, он выдает коронное: — Мне-то какой с этого прок? Я обвожу рукой его обитель: там и сям валяются стаканчики из-под рамена, пустые обертки от пельменей и корндогов. — Ты ведь фастфудом питаешься? — Ну типа. Мне не до изысков. Иногда овощи покупаю. Их приносят прямо сюда. В отчаянии я цепляюсь за единственный здравый аргумент: — Если у нас все получится, мы поделимся с тобой урожаем. Бесплатно. Постоянный источник продуктов, а? Я сам буду доставлять. — Здесь ошибка. — внезапно оповещает голос из дальнего угла. На стене пришпилены тетрадные листы, склеенные между собой. По ним тянется километровая цепочка расчетов. Место за последним знаком «равно» пустует. Чанбин тычет на квадратную скобку: — Ты пропустил деление, и весь пример пошел под откос. — Чего? — немедленно подскочив к бумажкам, Джисон морщит лоб. После проверки половина суматошно перечеркивается жирным крестом. — Так вот почему не сходилось! — схватившись за голову, восклицает Хан, — Чел, ты гений. Спасибо. Исправление оплошности засасывает его внимание. Схватив чистые листы, он по обыкновению отключается от мира. Но на сей раз не целиком: периодически советуется с Чанбином. Невероятная тягомотина. Скучно просто держать глаза открытыми. Подняв с пола стопку комиксов, я отвлекаюсь до тех пор, пока Джисон не отшатывается с аплодисментами. Чанбин рисует поросячью мордочку возле верного результата. Потом он узнает любимую группу на плакате, и начинается… Бабочка расправляет крылья. Не поладить с ним нереально — даже если ты полный ноль в социализации и видишься с людьми раз в год. Обо мне вспоминают спустя час обмена гиковскими терминами. Обработанный Хан оборачивается с улыбкой: — Так, чего ты там хотел? Я складываю ладони в молитвенном жесте. — Мы на машине. Докинем в два счета. Ты не почувствуешь, что вылезал. — Окей. Выметайтесь, мне надо сменить шмотки. Чересчур резкое согласие настораживает. Подозревая, что от нас просто избавились под хитрым предлогом, я нервно мечусь в коридоре. Для двоих катастрофически мало места, поэтому по факту — верчусь вокруг Чанбина. Борясь с головокружением, он пытается меня успокоить. Слова не просачиваются через мощный барьер недоверия. От безысходности он виснет у меня на шее. Позвоночник почти сыплется в трусы, но метод срабатывает. Когда хозяин, облаченный в оранжевую толстовку и мешковатые джинсы, все же покидает бункер, я чуть ли не реву от радости. Оказавшись в штабе, Джисон выделяется сразу. Он сходу пинает курицу. Случайно, разумеется. Жаль, бедной птице этого не объяснишь. — Здесь тоже Ошибка. — Чанбин подхватывает орущую страдалицу на руки. Ее относят на кухню — задабривать овсянкой. А мы приступаем к проверке щитков. Показатели вносятся в небольшой спиральный блокнот. Хан осматривает генераторы и изучает недра кладовки. Таскаясь хвостом с важным видом, я скрупулезно записываю каждый болтик. На верстак сваливается груда предохранителей, кабелей и разных моделей ламп. Подключив налобный фонарик, инспектор копошится в вентиляции. Придерживая стремянку, я терплю серенады его голодного живота. Во избежание смерти от недоедания объявляется перерыв. Сынмин разогревает что-то среднее между кашей и супом. Джисон качается на стуле и тараторит про климат-контроль. Разложив посуду, я сервирую приборы, когда на кухню вальяжно заходит Чанбин. Обновление в его образе вводит окружающих в ступор. На носу — аксессуар, который, казалось, массово отправился в утиль сразу после апокалипсиса. — Солнцезащитные очки? — в замещательстве уточняю я, — С тобой все в порядке? — В полном. — Чанбин расцветает улыбкой рок-звезды, — Здесь есть кое-что ослепительнее солнца. Неужели он вправду произнесет это? — Твое лицо. Стрела с розовым наконечником поражает в самое сердце. Под ребрами искрит от восхищения. — Это так тупо! — я давлюсь смехом. Остальные не утруждают себя бурными реакциями. Хан возвращается к докладу о промежуточных результатах, Сынмин — к классической постной физиономии. Из коридора доносится басистое «мы дома». В боковом зрении возникает клетчатая рубашка: Феликс дружелюбно машет нам. За ним плетется облезлая бейсболка. Минхо волочит заманчиво-пухлый рюкзак. Гаражный шоппинг удался на славу. С Джисоном вмиг творится неладное. Не отводя глаз от прибывших, он опасливо сползает с сидения и пятится к стене. Минхо делает шаг в его сторону, что провоцирует неожиданную реакцию. Вскрикнув, чудик срывается с места. Апельсиновые торнадо проносится, едва не сбив Феликса с ног. Доля секунды — и след простыл. Нехитрые поиски приводят в единственную вечно открытую комнату — у Чанбина и Чана сломан замок. Не обнаружив беглеца под кроватью, я отворяю шкаф. Трясущийся Хан свернут под грудой упавших вещей. Где-то под печенью просыпается материнский инстинкт к этому оранжевому клубку нервов. — Эй. — присев на корточки, я убираю с него свитера, — Что произошло? — Ты не предупреждал. — О чем? — В кепке с заправки… — Джисон затравленно выглядывает из-за локтя, — О нем! Завидев причину своей паники в дверях, он снова превращается в шар. — Ага. Я был прав. Минхо медленно расплывается в улыбке. — Монстр из шкафа абсолютно нелюдимый. Так и не переступив порог, он исчезает в коридоре. Один взаимно-мучительный допрос спустя Джисон раскалывается. Он не выдержал переизбытка эмоций. Бедолаге всего лишь понравился Минхо. Худший вариант из возможных, но мне не до осуждений. Его глупый побег отзывается в душе чем-то родным. Иногда приятно осознать, что ты не единственный неловкий придурок по части романтики. Подобрав выроненный блокнотик с формулами, я вручаю его владельцу. Эффект как от нашатырного спирта: Хан встряхивается и переключается на работу. В союзе с Сынмином процесс ускоряется. Они чертят схему склада и сегментируют ее по зонам выращивания. Немного дешевых светодиодных лент — и система близка к совершенству. На реализацию проекта уходит около недели. Ночевать у нас Джисон наотрез отказывается, однако каждый новый приезд дается ему легче предыдущего. За одним маленьким неизменным исключением. Когда он в очередной раз влетает, почти снеся дверь с петель, и лезет в шкаф, никто уже не удивляется. Отлепившись от бицепсов, я раздраженно пересаживаюсь за стол — к носкам, которые зашивал до того, как напал на Чанбина в приступе умиления. А что? Он пришел, якобы скрытно подложил свою дырявую пару, на замечание начал кривляться и пританцовывать, как дурачок. Во мне ноль толерантности к подобному. Промяв каждый мускул и отметившись на каждой доступной клетке кожи, я понял еще одну важную вещь. У меня наконец есть гора мышц. Можно больше ничего не бояться. В прятках сегодня водит Минхо. Вытащив Хана из шкафа, он закидывает его на плечо — видать, вместо кухонного полотенца. Путь к выходу преграждает Чанбин со сложенными на груди руками. — Зачем ты пугаешь его! У него сейчас сердце встанет! Судя по краске, залившей щеки Джисона, сейчас встанет у него в штанах. Но я пообещал не трепаться. — У меня медицинское образование. — шипит Минхо, — Заведу сердце, если понадобится. Сдерживать похабные шутки — сущая пытка, если честно. Так или иначе, цель успешно достигнута. Генератор настроен на сберегающий режим, а Феликс — на надзор за ним. Свет стабильно держится в спектре, подходящем для растений. Сынмин адаптировал его под фазы всходов и цветения, ну а мне достается самое трудное. Выбрать, что сажать.

***

Большую часть суток съедают бытовые заботы. Почистил для Минхо морковь, потаскал ящики с Феликсом, сгонял к торгашам за лампочками, развесил футболки Чонина, полил грядки, сделал что угодно за Чанбина — уже и подкралась ночь. В настолках за мной закрепляется фигурка щенка. Из покера я исключен за жульничество, зато лучше всех объясняю слова жестами и держусь на поле «Твистера». На совместных чтениях — сплю, как младенец. Выкроить время удается и для себя. Всплывает тайное призвание — организовывать и украшать. Полок на складе значительно прибавляется. Я шью подушки на табуретки, мастерю вешалки из коряг, вырезаю деревянных зверюшек. В ходе уборки со стеллажа плюхается пачка бумаги. Скрепленные в скетчбук листы напоминают, что такое перспектива — и в рисунке, и в художественных амбициях вообще. Приспособившись, я также с удовольствием охочусь. Иногда присоединяется Чанбин: собирает ягоды, развлекает меня историями с педагогической практики или смешит — специально, чтобы гогот распугал всю фауну в округе, и мы задержались подольше. Сынмина чаще слышно, чем видно. Он возобновил вещание о световых часах и важности витамина D. В кладовке Феликс воскрешает побитую солнечную панель. Где раздобыл ее и зачем — неясно, но он свято верит, что вещь полезная. Минхо стабильно поражает контрастами. Вчера он отстреливал из окна мародеров, желающих погостить без приглашения. Сегодня — преподнес мне свечу в виде бутона цветка. Белый воск, тонкие лепестки, вылепленные вручную — от восторга отвисла челюсть. Я твердо решил смастерить достойный подсвечник и никогда ее не зажигать. Хотелось обнять Минхо… Пока что боязно. Подводный мир теперь укомплектован светодиодами. Благодаря экономному расходу топлива лент хватило и для нашей с Чонином комнатушки. Правда, друг редко в ней появляется. Он помогает на военной базе: делит груз ответственности, который взвалил на себя Чан. Без него там никто не справляется — как и ожидалось. Текут размеренные июньские будни. В неприметный четверг Феликс отлучается в город. Я завязываю ланч в тряпичный узелок. Посылку отнимает Минхо, заявив, что доставит ее в бункер самостоятельно. Сначала я хихикаю, что кучерявого фрика прижмут к стенке. Осеняет резко: не только его. Карты наконец легли как надо. В норе Чанбина тихо шуршит карандаш. Дневник пополняется свежими записями. — Ты занят? — я уточняю скорее из вежливости. — Не особо. Ты чего-то хотел? Дверь захлопывается. За неимением щеколды ручку блокирует швабра. — Тебя. Снимай свою проклятую майку. Я уже смирился, что идеальным инициативным парнем в отношениях придется быть мне. — Что? — растерянно крякнув, Чанбин оборачивается, — Сейчас? — Нет, через час! — я возмущенно передразниваю, — Давай опять упустим шанс! Не понимаю, как вообще выстраивать личную жизнь, когда вокруг постоянно кто-то шляется! Происходящее далее окончательно убеждает меня в том, что Чанбин — бесценный подарок судьбы и самый правильный жизненный выбор. Не потому, что без одежды его тело выглядит еще лучше, чем я представлял, и не потому, что на фанатичный возглас он хитро щурится: — А ты представлял? Стыдно признать, сколько раз. Развратных сценариев в арсенале памяти — с запасом. — Чего трясешься? — он прислоняется щекой к моей дрожащей ладони. От предвкушения чуть ли не озноб бьет. — Давно хотел, чтобы это случилось. Чанбин раздевает меня — кажется, до самого сердца, — и проходится по груди призрачно-легкими поцелуями. Каждое нежное «люблю» оставляет на коже теплый след. Вот бы вымазать его кукольные губы ярко-красной помадой — чтобы эти «люблю» сохранились на мне надолго. Поймав перевязанное запястье, я подцепляю ногтем бинт. — Разрешишь? Слой за слоем — растянутая ткань падает на одеяло. Пальцы осторожно проходятся по бугоркам шрамов. Холодный свет вычерчивает тонкую синеву вен. Прикоснувшись губами, я спускаюсь ниже, обласкивая полосы с рваными краями и бесформенные рубцы, хаотично разбросанные по предплечьям. Чанбин разрешает. Под ресницами — тьма, подернутая печальным глянцем. Ну уж нет. Сегодня он не проронит ни единой слезинки. Огладив линию челюсти, я приподнимаю подбородок. Шрам там — самый хитрый: он виден отчетливее, когда Чанбин недоволен или прячет грусть. Прильнув с поцелуем, я уделяю внимание и ему. Конечно, отметины не стягиваются волшебным образом. Зато из радужек испаряется печаль — и этого вполне достаточно. Чанбин обхватывает мою талию голыми руками. Такие объятия ощущаются интимнее, чем все, что я когда-либо испытывал. Дорвавшись, я не могу насытиться тактильным контактом. Лапаю, как умалишенный — не прекращая целовать, не позволяя даже глотнуть воздуха. Напористо ерзаю. Сжимаю в охапку. Обтираюсь всем телом. Просто не верю, что атлетичное великолепие в паре миллиметров — мое. Мышцы крепкие и упругие, буквально выточены под мои ладони. Они просят укусов — я не отказываю, впиваясь зубами и тщательно зализывая бордовые последствия. О том, что Чанбин — не плюшевая игрушка, а тоже что-то чувствует, мне напоминают без слов. Чуть отстранившись, я просовываю руку под его штаны и белье. Обхватив член, двигаю кулаком, оттягивая нежную кожу. У самого стоит колом, но сейчас не до того. Вульгарно-сладкий звук, вырвавшийся из груди Чанбина, обдает кожу мурашками. Он пьянит и одновременно отрезвляет. Ведь это не грязная фантазия. Я действительно уселся на его коленях, запятнал кожу засосами, сунул пятерню в трусы и дрочу, будто это рядовое явление. Что ж. Помру со стыда позже. Пока что — слишком горжусь собой. Пальцы с заостренными коготками — везде: перебирают волосы на затылке, заботливо обводят позвонки, гладят лопатки и стискивают поясницу до покраснения. Они приподнимают меня за бедра и поддевают резинку боксеров. Облегчение длится долю секунды. Сомкнутые пальцы скользят по члену, швыряя меня от свободы к жгучей тесноте. Потом обратно, и снова, и снова. Чанбин делает со мной то же самое, что и я с ним, только сжимает мягче, и ведет плавнее по длине. — Такая работа руками мне по душе. — усмешка обжигает кадык. — Фу. — вымученно кривлюсь я, — Скажи что-нибудь еще. — Ртом я и в этом случае работаю лучше. — Проверю твои способности… — рассудок раскалывается на две половинки, — …на следующем свидании. Чанбин покусывает мое горло, пока я изнываю, прислонившись подбородком к его макушке. Он держит размеренный темп. Я стараюсь подстраиваться, но выходит откровенно плохо. В мозгу коротит проводку: скорость скачет бесконтрольными рывками. Чужая ладонь ложится поверх моей, выравнивая движения. — Джинни, давай полегче. Приятного мало, сам знаю. Портачить не хочется — так многообещающе соблазнял! Где бы одолжить лишнюю выдержку... Сдавшись, я отнимаю руку, влажно мазнув по груди. Перехватив оба члена, Чанбин ускоряется. От каждого скользящего движения вверх и вниз тянет рассыпаться по простыням. Я подаюсь вперед, стискивая бедрами его пояс, и краду поцелуями выдохи. В глухих стонах, устилающих губы, различается мое имя. Готов поклясться, еще никогда оно не звучало настолько особенно. Нахлынувшие ощущения растекаются по бедрам мелкой дрожью. Скрючившись в три погибели, я кончаю с каким-то жалким всхлипом. Горячая влага изливается в чужой кулак. Живот, штаны — все липкое. Я машинально прячусь в ладонях, пытаясь скрыть от всего мира, как мне блядски хорошо. Чанбин — бесценный подарок судьбы. Самый правильный жизненный выбор. Потому что просит — тягуче и ласково: — Не закрывай лицо. Пожалуйста, не надо. Руки сползают. Напротив — взгляд, помутневший от чувств. В нем мгновенно тонет очередное глупое переживание. Чанбину без разницы, колючий я или с густым хвостом. Его совершенно не заботят шероховатости моего характера. Как и длина моих волос. Внезапно напрягшись, он прикусывает губу и непроизвольно дергается всем телом.

ХХ июня ХХХХ г.

Курочка ходит ободранная. Сперва я поднял панику, что она подцепила неизвестную птичью хворь. Минхо немедленно осмотрел. Оказалось — линяет. Ошибка приняла лето за весну. Еще бы не запутаться с этим климатом! На грядках — ни намека на ростки, а у Феликса уже готов бизнес-план по сбыту продукции. Дальновидный парень. В среду Чан привезет нормальные гантели. Спортинвентарь не окупит отсутствия тренера, но как утешительный бонус — сойдет. Хоть будет толк от этих военных. Я притворюсь, что до сих пор рассержен. Попытаюсь скинуть на него охоту и выторговать Хенджину выходной. Около мыла я скоро заряжу мышеловку. Договаривались же, ромашковое — мое, так нет, кто-то регулярно покушается. Интуиция шепчет, что причастен Чонин — тот в ванне часами торчит, будто купает слона, или целое ста

ХХ июня ХХХХ г.

Не помню, что хотел вчера дописать. Надо срочно починить дверной замок и отвоевать спальню для нас с Хенджином. Мы должны жить вместе. С Чонином не поменяешься — тонны его барахла мы будем паковать до старости. Проще выгнать Чана. Уверен, Хенджин и нашу спартанскую обитель превратит в уютное гнездышко. И я наконец смогу разбрасывать где попало носки... Прикидываю локации для будущих свиданий. Интересно, сколько шоколада потребуется для фондю?

***epilogue***

Чанбин сыпет чай в ситечко осторожно, словно от этого по меньшей мере зависит судьба человечества. Так внимательно разве что химик смешивает смертельно-опасные реагенты. Мы пьем из одной кружки, и мне нравится думать, что железный ободок целует меня его губами. Жидкость затекает в желудок и согревает внутренности — точно так же, как когда он ко мне прикасается. Три года назад с солнцем случилась беда. Электричество теперь являются высшей ценностью. Батарейки и аккумуляторы — валюта важнее медикаментов, воды и еды. Все это возможно раздобыть, только если ты видишь, куда идешь. А в абсолютной темноте ты уязвим и беспомощен. Мне известно, зачем Чанбин рылся в моем рюкзаке в тот день, когда я валялся с гриппом. Мне известно, что чудес не бывает, и ни один светильник не может работать так долго. В мире, где электричество является высшей ценностью, Чанбин продолжает менять батарейки в моем ночнике. Чтобы Сатурн продолжал светиться. Чтобы я не чувствовал себя одиноким, слабым, беспомощным. Чтобы надежда не потерялась во тьме. Поэтому кое-что существенно изменилось. Шум моря разбавляют редкие окрики чаек. Набегающие волны лижут побережье, распадаясь шипучей пеной. Солоноватый бриз треплет полы рубашки. За мной тянется цепочка песчаных следов. Его видно издали: длинный, изогнутый позвоночник, частокол ребер и плоский надтреснутый хвост. От белобрюхого кита, проглотившего солнце, остались лишь кости. Полый каркас. Его постепенно засыпает песком. На обломке плавника покачивается рубиновое колье. Лучи бликуют на алых гранях. Не притронувшись к украшению, я шагаю дальше. Кит мертв. Вины больше нет. Только бледное напоминание о том, сколь огромной она была в прошлом. Мы наслаждаемся поздним утром на заднем дворе здания. От мангала поднимается сизый дым. Чанбин суетится над шипящей сковородкой. С неохотой расцепив объятия, я отступаю к сваленным в кучу вещам. Расстелив плед, подминаю клетчатую ткань подушками. Глазунья поджаривается до румяной корочки. Приправленная дурацкой шуткой про летающую тарелку, она перемещается на столик. В миске рядом — хрустящий овощной салат. Я делю яичницу пополам, чтобы каждому досталось по два ярких желтка. После завтрака мы устраиваемся в обнимку на покрывале. За гребнями потрепанных крыш засыпает солнце. Закат окрашивает пространство охровым. Цвет фантастический: будто кто-то окунул планету в жидкое золото. Сонные розовые лучи тонкими линиями пробиваются сквозь облака. Из узких прорех рвутся солнечные зайчики, вприпрыжку разбегаясь по земле. — Бинни, ты ничего странного не замечаешь? Потершись носом о мое плечо, Чанбин отрицательно хмыкает. Запястье с циферблатом опускается на уровень его глаз. — Десять сорок. Стемнело на полчаса позже. Прогнозы не лгали ни разу — вплоть до сегодняшнего дня. Но и на следующий они подводят тоже. Фонарики отдыхают на пятьдесят семь минут дольше обещанного. Ошеломительная роскошь. По району расползаются робкие слухи. Затаив дыхание, растерянный город чего-то ждет. Громкоговорители хрипло назначают «что-то» на вечер. Обитатели склада собираются вокруг престарелого радио. Динамики гундосят голосом Сынмина: — По полученным данным, критический наклон земной оси… Трансляцию прерывают помехи. Минхо хлопает по устройству, подбадривая антенны и модули. —...гласно нашим расчетам, к концу недели аномалия окончат... Сигнал беснуется. Линия перегружена — в данный момент ее отслеживают тысячи приемников. Пластиковый корпус опять получает шлепок. — Резюмируя, световой день... — на сей раз заикается сам диктор. На выручку приходит знакомый ровный баритон. — Световой день возвращается к норме. Поздравляю всех выживших. Ура! Напряженную тишину сотрясает пронзительный свист. Издали доносятся первые невнятные вопли. Шокированные люди заполняют улицы. Отсюда они — по-муравьиному крошечные. Некоторое время мы сидим молча, просто боясь шевельнуться. Чанбин решительно откашливается. — Разумеется, вся эта чертовщина была временной. Тоже мне выдумали, апокалипсис. Настоящий конец света произойдет, если Хенджин меня бросит. Он убирает мои волосы с лица и аккуратно целует в уголок губ. — Все остальное — мелочи.