Завтрак на Сатурне

Я бы скорее давился килограммом баклажанов, чем расцепил объятия. Увы, отлипнуть все равно приходится. Вопреки кардинальным изменениям, произошедшим в моем восприятии, недружелюбный мир остается прежним. Револьвер с одним неиспользованным патроном отправляется в рюкзак. Отошедшие пластыри переклеиваются на свежие. Рычит двигатель. Проблемы никуда не делись, но теперь Чанбин держит меня за руку, и самочувствие значительно улучшается. Я готов к чему угодно. Тело, сбросившее с плеч тонны лжи, парит над пассажирским сидением. Передавая информацию по маршруту, я засматриваюсь на профиль Чанбина, выточенный в слабом свете фонарика. К счастью, пялиться можно полноправно и беззастенчиво. Вероятно, лепестки, танцующие в груди, чересчур захватывают внимание. Размечтавшись о новом поцелуе, я не сразу распознаю тревогу, все сильнее омрачающую объект моих воздыханий. — У тебя есть догадки относительно того, что нас там ждет? Он мнется — решимость колышется, как полотно на флагштоке в ненастный вечер. По прошествии долгих тридцати секунд Чанбин выдыхает. — Нет у Чана никаких знакомых на военной базе. Он служил на другом континенте. Этот выдох полон горечи и насквозь пропитан волнением. — Ты же в курсе, что информацию о световых часах передают с той самой базы? На их волну настроен каждый аппарат, способный улавливать связь. Идея пристроиться к военным, посетившая меня однажды, не была реализована. Изначально они, как положено, занимались гуманитарной помощью. Отбивались от мародеров, защищали оборудование и припасы. Но армия быстро сдала позиции. Солдат поубавилось: многие разбежались по группировкам. Постепенно прекратились поставки. Лишь радиосигнал транслируется до сих пор. — На охоте Чан постоянно возился с приемником: записывал прогнозы, иногда дешифровывал сообщения. Так и прознал о суматохе полгода назад. Вроде бы, в части умер начальник. Внезапная смерть взбудоражила Чана. Он порывался ехать уже тогда, но не мог, поскольку боялся оставить нас. А тут вдруг рискнул. Я понятия не имею, чего ожидать, Джинни. Он не делился тем, что выяснил. Новости резко возвращают меня с небес на землю. Паника с упоением нашептывает худшие сценарии. Я отмахиваюсь от нее, как от надоевшего комара. Сейчас нельзя давать слабину. Плевать на страх, закравшийся в поджилки. Для человека, подарившего моей неблагодарной персоне килотонны заботы, хочется быть опорой — хотя бы в этот раз. Поглаживая Чанбина по тыльной стороне ладони, я перевожу глаза за окно. — Ночник, который ты подарил, до сих пор светится. Если надежда жива для меня, то и для тебя тоже. Так что не раскисай раньше времени. В сумраке перемежаются одинаковые декорации лесных массивов. Автомобиль колесит по деревянному мосту над глубоким оврагом. Доски скрипят так, будто переправа вот-вот рухнет. По ту сторону белеет предупредительный знак: «Запретная зона». База военных огородилась от мира исполинским забором. На колючей проволоке отсутствует напряжение, но вид и без того не вызывает желания соваться. Пикап заворачивает на контрольно-пропускной пункт. Охранники подскакивают, как заводные игрушки. Первый из-за густых усов напоминает хмурого смотрителя маяка. Второй — в оливковом берете, совсем молодой, настороженно щурится из-под круглых очков. Имитируя дурака, Чанбин поясняет, что ищет их сослуживца. После краткого совещания тот, что помладше, покидает будку. Звенит тяжелая цепь. Ворота со скрежетом разъезжаются. Мы паркуемся возле серебристого джипа со спущенными шинами. Единственная фара гаснет. Затихает мотор. Рюкзаки из багажника переселяются за спины. Обыскав наши пожитки, парнишка в берете конфискует лишь револьвер. Затем он ведет нас вдоль главной аллеи, подсвечивая дорогу армейским фонарем. Всюду раскиданы коробки зданий: административные сектора и учебные площадки. Странно, что солдатики не снуют между ними, как занятые муравьи. Стрелка часов едва пересекла границу полуночи — неужели все поголовно на боковой? Через неработающую раму металлодетектора мы попадаем в жилой корпус. Казарма приветствует стылым сквозняком. О радиаторах и утеплителях тут, видимо, не осведомлены. Кроме того, царит абсолютное опустошение. Ни единой души, кроме нас. Чанбин опережает меня, замечая то же самое вслух. — Группа в рейде. Вы разминулись. — информирует гнусавый голос, — Вернутся утром, к шести. До тех пор можете передохнуть. Атмосфера суровая: ряды узких коек — не все идеально заправленные, — форменные куртки в железных шкафах, топорные низкорослые тумбы, прямоугольники окон. Из изысков — раковина, вмонтированная в плитку. — Кто именно вам нужен? — сопровождающий покачивается у решетчатого изголовья. — Старший сержант Бан Кристофер Чан. — с готовностью заявляет Чанбин. Парнишка поправляет дужку оправы и расплывчато мычит. — Не говорите никому, что я спрашивал. Любопытно стало. А так по всем вопросам к лидеру. Доброй ночи. Ничего более не прояснив, он ретируется. Плечи Чанбина удрученно поникают. Эта маленькая деталь рушит его старания держаться молодцом. Еще и эти дурацкие пластыри… Сердце болезненно расходится по швам. В ворохе кусачих опасений Чанбин вовсе не кажется большим, мускулистым и сильным. — Постарайся хоть немного выспаться. — пробубнив, он заваливается на покрывало, — Черт знает, что ждет нас завтра. Я опускаюсь к рюкзаку и выставляю Сатурн на тумбочку между кроватями. Прозрачная сфера озаряется светом — солнечно-желтым и неизменно ярким. — Видишь? Работает, как я и говорил. Словно опомнившись, Чанбин кивает с машинальной улыбкой. Она медленно тает, пока он лежит, не отрывая взгляда от ночника, и исчезает окончательно, когда умиротворенно смыкаются веки. Приготовления ко сну заканчиваются на скинутых ботинках. Подняв ватное одеяло, посеревшее от старости, я укладываюсь прямо в одежде. Жалкое подобие подушки впивается в затылок. Плохо. Неуютно и зябко. Острая необходимость дотронуться зудит в мышцах. Я ведь могу? Могу же? Колени соприкасаются с деревянным настилом. Осторожно подкравшись к соседней койке, я нависаю тенью. Прохладная ладонь ложится на мягкую щеку. Прежде, чем Чанбин распахнет глаза, я нагибаюсь, решительно накрывая его губы своими. Запоздалый ответ тормозит круговерть земного шара и неумолимый бег времени. Подхватив за пояс, Чанбин утягивает меня к себе, и продолжает целовать — нежно и ласково. Мир заплывает розовой пеленой. В трепете, нарастающем в груди, различаются шорохи бабочек. Я обвиваюсь крепче, запуская пятерню в пушистые волосы. Его объятия согревают мгновенно. Внезапно четко проясняется, что незачем больше скитаться. Его объятий оказывается достаточно, чтобы наконец ощутить себя дома.

ХХ мая ХХХХ г.

Бесконечная белая утроба коридора. Мы шли вперед, и я чувствовал руку Хенджина в своей. Узкие пролеты вывели в комнату на цокольном этаже. Никакой мебели — только синие стены с местами потрескавшейся облицовкой. Под потолком качалась одинокая лампочка, не освещавшая и трети пространства. До ушей донеслись странные звуки. Мерный, вроде стука палки по брусчатке, и мокрое трение. В темноте показалась сгорбленная фигура, отдаленно напоминающая мужскую. Она двигалась шаткой походкой, как у пьяного или ребёнка, подволакивая за собой обрубок ноги. Кость, торчащая из синюшной оболочки, звонко постукивала по плитке. — Что это за хрень?! — вскрикнул Хенджин, сжав мой локоть. — Что это за хрень? — агонизирующий сгусток мяса скопировал его голос. Обгоревший кожный покров, туго натянутый на обломки хрящей. Конечности — обуглившиеся, некротически-черные. Оно напоминало ходячий труп, покрытый ожогами последней степени. — Не знаю. — Не знаю. — мигом повторило чудовище, и я угадал собственный ошарашенный тон. Пасть была неестественно-широко раскрыта, будто ему постоянно больно. Из глубин глотки постоянно рвались разные голоса: — Послушные дети моют руки перед едой. Откуда оно взялось? В четверг обещали аномальную жару. Еле телешься, давай быстрее! От смутно знакомой интонации бросило в жар. — Послушные дети заводят друзей. Хрустя и чавкая суставами, оно приближалось. Из волдырей сочилась жидкость, оставляя на полу влажный след. — Крис, тут надо менять масло. – гулко пробасило существо. Что за… — Пожалуйста, при эвакуации соблюдайте правила техники безопасности. Попятившись назад, мы напоролись на голую стену. Пальцы скользили по шершавой штукатурке, пытаясь нащупать замочную скважину, раму или стык. Бесполезно. — Джинни, дверь исчезла. Панический шепот утонул в глухой тишине. Никто не отозвался. Развернувшись, я обнаружил на месте Хенджина лишь пустоту. — Будь любезен, затуши свечи. – кислое дыхание монстра обожгло лицо. Как я мог остаться один? — Дядя Чанбин, покатаешь меня на спине? Крупно вздрогнув, очнулся в холодном поту. Чудом не разбудил Хенджина – тот уже перелег к себе. Футболка промокла насквозь. Переоделся, долго лежал, глядя на контуры окна. Решил записать сон, чтобы не вариться в ужасном послевкусии. Возвращение в реальность должно сопровождаться облегчением. Проблема в том, что тревога не растворилась в кошмаре. Опасностью веет из каждого угла. Что-то не так с этими военными. Нужно быть начеку.

***

Топот ботинок разносится по длинному коридору. Поежившись, я оборачиваю шею капюшоном. Воздух здесь ледяной. Не морозный, как в канун Рождества, а искусственный, как в морге. — Иди за мной. — Чанбин загораживает путь, не позволяя себя обогнать. Бунтарский дух подначивает действовать назло. Проигнорировав указание, я вновь предпринимаю попытку ускориться. Тогда Чанбин резко оборачивается, буравя меня непривычно серьезным взглядом. — Пожалуйста, иди позади. Сбитый с толку, я, тем не менее, повинуюсь. Плетусь дальше, почти наступая ему на пятки. На горизонте возникает оливковый берет. Сверкая очками, вчерашний сторожевой тащит за собой два гигантских бутыля — видать, часть добычи. Предложение помочь напарывается на отказ. Прежде, чем нырнуть в арку, парнишка кивает, мол, вам сюда. Просторное помещение залито электрическим светом. Над головой гудит круглая люминесцентная лампа. Скудный отряд рассредоточился — кто-то чистит оружие, кто-то шнурует обувь, кто-то — болтает и хохочет во все горло. Резервуар в углу постепенно наполняется водой. Оливковый берет собирает со всех фляги и раздает витамины. Видимо, он здесь в роли мальчика на побегушках. Мы переступаем порог, и около пятнадцати пар глаз синхронно устремляются на нас. Гул смолкает. Шепотки проносятся волной, в конечном итоге окатывая лидера. Командир представлялся мне матерым воякой со скверным характером, или строгой дылдой с безукоризненной выправкой, или здоровенным атлетичным танком, на худой конец. В общем, точно не смазливым херувимом с длинными ресницами. Действительность до смешного прозаична. На нем много громоздких элементов одежды: драповый китель, бронежилет, убойные берцы и штаны галифе. Однако комплекция подо всем этим невзрачная. Мужчина ненамного крупнее меня, и не шибко старше: навскидку не дашь и тридцати. Из примечательного — разве что шрам. Холеное личико наискось перечеркнуто полосой: от виска до челюсти. Судя по яркой красноте и воспалению по краям, рана совсем свежая. Есть в нем что-то интуитивно-отталкивающее, но что именно — не удается уловить. Следом за диссонансом из-за внешности подоспевает новый: от радушной улыбки, адресованной мне. — С ума сойти. — главарь обрадованно хлопает себя по бедру, — Тринадцатый! Живая легенда. Вперившись в меня, он в упор не замечает Чанбина. А тот побледнел и застыл, как вкопанный. Крошечный кролик, которого отчаянно хочется уберечь от несущихся навстречу фар. Напряжение в нем никак не разожмет тиски. Услыхав мой бывший номер, Чанбин будто встряхивается. Он перенимает инициативу в диалоге и сухо оповещает, кого мы ищем — роботизированным, пресным тоном. — Кристофер? — в ответ морщится нос, — Дружище, таких у нас не числилось. Ожидается, что с невидимых крыльев вот-вот посыплется розовая пыльца, и под действием чар падет каждый присутствующий. — Он добрался до сюда неделю назад. — вкрадчиво чеканит Чанбин, сжав кулаки, — Крепкий парень с протезом вместо левой руки. Чуть выше меня. Брюнет. Классического чуда не происходит. Он сам не свой. Дела плохи. Стратегически пробежавшись по залу, глаз цепляется за знакомое пятно. До мозга с запозданием доходит, в чем подвох. Винтовка в руках одного из солдат. Такую же модель я разбирал и собирал на складской кухне. Полуавтоматическая система, позволяющая перезаряжать оружие одной рукой. Прорезиненные рукоятки — чтобы механические пальцы не соскальзывали. Совпадений быть не может. Это винтовка Чана. — У моего друга на шее был именной жетон. — Чанбин продолжает с нажимом, — А на кителе — погоны. Потому что он настоящий сержант. В отличие от тебя. Коротко приподняв брови, командир наконец удостаивает его должным вниманием. — Еще что расскажешь? — Что ты мародер и убийца. Твое настоящее имя — Пак Юсон. И очень жаль, что я застал тебя, а не твою могилу. Так вот что показалось мне отталкивающим. Абсолютно мертвые глаза на ангельском лице. Чудовище из прошлого Чанбина — во плоти. А вокруг — никакие не солдаты, а его прихвостни. Поднявшись на ноги, самозванец указывает на единицу, намалеванную на нарукавной повязке. — По правилам, меня зовут Первый. Но лестно, что ты потрудился и выведал столько информации. И зачем… — Бан Кристофер Чан! — гневно рявкнув, Чанбин провоцирует возведение нескольких автоматов в свою сторону, — Что ты сделал с ним, мразь?! Юсон мычит нарочито-задумчиво. — А-а. Начинаю вспоминать. Такой и правда захаживал в гости. Довольно бесцеремонный тип. Разнес казарму, вышиб мозги троим моим бойцам и напал на меня. Последствия налицо. — коснувшись раны, он усмехается с собственного каламбура, — Понимаешь ли, твой друг агрессивен и опасен для общества. Поэтому он обезврежен. Еще секунда — и Чанбин кинется на него, невзирая на угрозу превратиться в решето. Расхлябанная шайка скапливается полукругом и таращится, как единый организм. Напряжение зависает в воздухе, опаляя кожу жаром. Не то чтобы я много вынес из странствий по группам. Но одно отпечаталось наверняка: пока не добьешься своего, отношения с вожаком лучше не портить. Даже если он наглухо отбитый подонок. Потому я стаскиваю рюкзак со спины и прочищаю горло, привлекая внимание. — Мне, вообще-то, плевать на ваши конфликты, но Чанбин подбросил меня сюда, и я ему задолжал. Что на счет обмена? Вы отпускаете Чана, а я присоединяюсь к вам. Восполню утрату. Все останутся в плюсе. Может, это судьба? Я давно ищу дом. Похожую чепуху я нес десятки раз, будучи уверенным, что сбегу через неделю. Чанбин неопределенно пожимает плечами. Внутренне я заклинаю его подыграть. — Отличная идея! — в пустых глазницах мелькает фанатичный проблеск, — Способный новенький будет как нельзя кстати. Знаешь, о твоих навыках только глухой не наслышан. Что на счет мастер-класса, чтобы у нас отпали сомнения? Забавно, но после конца света от вступительных экзаменов перестало веять паникой. Проверки — частое условие для зачисления в отряд. Требования — кто во что горазд. Я отстреливал банки, разжигал костер без спичек, дефилировал по узкой балке между этажами, однажды выбрался из чащи за рекордные семь минут. Местный сброд не блещет оригинальностью: выбирают метание ножей. Мне достается стандартный туристический «клык» и поцелуй в нос от госпожи удачи. Расступившись, прихвостни оперативно организовывают цирковую арену. Мишенью служат ящики, стоящие друг на друге у дальней стены. Привычно взвесив рукоять в ладони, я оцениваю расстояние. Мышечная память воскрешает технику, закрепленную в колледже. Пара разминочных попыток — клинок впивается в доски. Вытаскивая его, я бегло оглядываюсь на Чанбина. По настоянию лидера, его контролирует вооруженный секьюрити. Затем на крышку кладут небольшое яблоко. Нож летит четко в цель. Заточенное лезвие протыкает тонкую кожуру. — Чудесно! — восхищается Юсон, — Давай еще разок. Плод снова раскалывается на две половинки. Недавно мы с Чанбином чистили такие же. Что действительно чудесно — так это тот вечер, за исключением моей тупости, помешавшей насладиться им в полной мере. Но ничего. В будущем нас ждут миллионы романтических вечеров. — Блестяще! Ну-ка, давайте Девятого на бенефис. Позади зреет заварушка. В ходе недо-потасовки из круга выталкивают козла отпущения. На его скуле вытатуирована миниатюрная девятка. Угрюмо покосившись, мужик волочит себя к ящикам и водружает фрукт на макушку. Он явно не в восторге от происходящего. Впрочем, мнение меньшинства не учитывается: зрители улюлюкают и заливаются свистом. Приметив мою физиономию, перекошенную в сотне сомнений, Юсон ободряет: — Не бойся. Ответственность я беру на себя. Чудовищам свойственно пренебрежительное отношение к людским жизням. Вчерашний товарищ завтра может перевоплотиться в овцу на заклание. Это не должно поражать, но поражает — до табуна мурашек, словно впервые. Нездоровая атмосфера давит. Уверенность прячется в застенках души: ее приходится собирать по крупицам. Я целюсь значительно дольше обычного. Представляю, что вместо потолка — карнавальный шатер, а впереди — обыкновенные полки с бутылками. Зеленое яблоко. Зеленое стекло. Зеленый сектор двадцать пять на доске для дартса. Девятый зажмуривается и беззвучно шевелит губами. Блять. Он молится. Боевой дух падает ниже плинтуса. Нервы сворачиваются пульсирующими клубками. Каждая клетка тела сосредотачивается. — Ну, быстрее! — гаркает раззадоренная гиена за миг до броска. Слишком поздно я понимаю, что дрожь сбила траекторию. Ножа в руке уже нет. Рухнув на пол, мужчина обхватывает голову руками. Его надсадный, жалобный вой отдается эхом в окоченевших внутренностях. Все замедляется. Красный. Красный не течет. Это был вопль страха, а не боли. Господи, он пригнулся. Успел. Нож вонзается в ящик — в область, где пару секунд назад был лоб Девятого. Стукнувшись о бетон, яблоко катится, невредимое. От осознания, что только что могло произойти, подкашиваются ноги. Тошнота бухает в желудке — но, как ни странно, наизнанку выворачивает не меня. Полощет худощавого парня в кожаной куртке — в основном прозрачной жидкостью. С трудом верится, что хоть кто-то из них сохранил человечность — скорее, настигло несварение. Всхлипнув и заткнув рот рукой, он исчезает за аркой. Проводив его равнодушным взглядом, Юсон огибает меня и подходит к Девятому. В уме крутится жуткое предположение: чтобы добить. Но тот опускается на одно колено и поднимает подчиненного за подбородок, устанавливая зрительный контакт. — Я знал, что скорость реакции тебя не подведет. — очевидная ложь проникновенно льется в уши. — Молодец. Можешь вернуться к остальным. Похоже на изощренную дрессировку сторожевого пса. Разве что с питомцами так жестоко не обращаются. Подобрав яблоко, Юсон выпрямляется и трет его об жилет. — Подурачились и хватит. Тринадцатый должен доказать свою пригодность. — он откусывает с громким хрустом, указав на меня пальцем, — Последний шанс. Доставая нож, я усердно настраиваюсь метнуть его сразу, как подведут следующего. Чем меньше нервотрепки, тем точнее прицел. — Босс, фрукты-то закончились. — оповещает плечистый детина. — Нынче дефицит. — Юсон беспечно продолжает жевать, — Ничего страшного. Поменяем мишень. Предыдущий испуг кажется снежинкой в сравнении с лавиной ужаса, накрывшей меня далее. Концентрация в одночасье разваливается. На руинах я судорожно глотаю пыль, наблюдая, как под дулом винтовки к ящикам провожают Чанбина. Он становится смирно — и не двинется до утра, если понадобится. Потому что доверяет — настолько, что готов поставить на кон жизнь. Невыносимо. Невыносимо. Невыносимо. Кровь в ушах выстукивает похоронный марш. А я? Сделал бы для него то же самое? Желание пуститься в бега до сих пор свербит под кожей. Собственная никчемность скребется в глотке, и тянет рыдать. Приблизившись почти вплотную к Чанбину, Юсон выводит что-то белым мелом над его головой. И можно ведь бросить сейчас. Клинок вспорет затылок — неприкосновенный лидер просто грохнется, как олень или тетерев… Взмокшие ладони комкают складки свитера. Боже, почему я такой бесполезный трус. Мел успевает вычертить полукруг, прежде чем Чанбин неожиданно пихает Юсона в плечо. Пока грузный охранник дергается с оружием, он замахивается снова. Кулак рассекает воздух. Резво отстранившись вбок, подонок уворачивается. — Мы договорились не распускать руки. — уязвленно цедит он, — Будь любезен, соблюдай условия сделки. В наказание Чанбина прикладывают автоматом по виску. По уже травмированному виску под пластырем. Долбанули его — а прошибает меня. Больно и отрезвляюще, как окунуться в прорубь. Что, собственно, творится? Вчера человек с золотым сердцем признался мне в чувствах. Я в отношениях всего день. Один. Ебаный. День. Этого чертовски мало, учитывая, скольких трудов мне стоило принять правду. Если и дальше потакать страху, то мне ничего не светит. Ни романтики, ни конфетно-букетного, ни свиданий под звездами. Я даже не видел Чанбина без одежды! Это мотивация совсем другого толка. Нельзя допустить, чтобы какой-то смазливый мудак, возомнивший себя вершителем судеб, угробил мое счастье. Полукруг превращается в схематичное яблоко с листочком. Плевать. Чанбину не придется рисковать собой. Совершенно исключено. Нужно срочно менять план. Если прибить босса, его шавки сорвутся с поводков и в суматохе прикончат нас. В лихорадочном поиске выхода я оглядываюсь. Приметив флягу у бритого громилы, прошу попить, чтобы потянуть время. Командир вытягивает шею и подзывает Седьмого, коим оказывается оливковый берет. Мне услужливо вручают одноразовый стаканчик. Однако, едва я подношу ободок к губам, парнишка вдруг хлопает меня по локтю, выбивая подачку из рук. Вода расплескивается по полу. — Полагаю, тест на ловкость ты завалил. — поправив очки, Седьмой кривится в глумливой ухмылке. Вот псина вонючая, а я ведь почти симпатизировал ему. Подошва сапога с треском сминает пластик. Остаток стада разражается гоготом. Ностальгический звук — в точности, как торчать у школьной доски в средней школе. По наспех сварганенной легенде, Чанбин — случайный водитель, что подвез меня за компанию. Я усиленно изображаю, что меня не волнует его судьба. Получается скверно. Подозрения облепляют спину. Судя по ропоту, прокатившемуся по рядам, гиены улавливают заминку. Я, в свою очередь, улавливаю выход из ситуации. Под потолком — единственная лампа. Нужно попасть в провод. Без света начнется переполох, и пока они очухаются, я успею… что-нибудь сделать. Дальнейшие действия представляются туманно, но это лучше, чем стоять столбом. Пальцы крепче сжимают рукоять. — Кстати о птичках, — четкая дикция лидера уже набила оскомину, — Если внезапно отключится электричество, твоего спутника мгновенно пристрелят. — Что? — я оторопело вскидываюсь. — Что? — он передразнивает, театрально округляя пустые глаза, — С чего бы этому произойти, верно? В толпе прихвостней снова движение: поплохело парню в бандане. Он сгибается пополам, чуть ли не выкашливая легкие. Не поведя ухом, Юсон хлопает в ладоши: — Ладно, шоу что-то затянулось. Антракт. Когда на меня набрасываются, неосторожно роняя на пол, все кажется глупой шуткой. Боль ощущается далекой, будто кто-то другой расшибает подбородок о бетон. Кто-то другой чихает от грязи, забившейся в ноздри. Кто-то другой извивается на полу, пытаясь оказать сопротивление. Когда Юсон открывает рот, все становится серьезнее некуда. — Поразительно, что ты и впрямь счел меня идиотом. Даже как-то обидно. Для того, чтобы обмануть меня, потребуется схема позаковыристей. А ты ни капли не старался. Клацают наручники. Железные браслеты пережимают запястья в тисках. Бритоголовый мародер закрепляет жгут на моих лодыжках. Седьмой оперативно подхватывает рюкзак. Вытряхивая содержимое, он, конечно же, роняет Сатурн. Когда стеклянный шар стукается об пол, доносится треск — и слух он режет, как скрежет молнии. Ореол магического, казалось, должен был сберечь ночник. Увы. По прозрачной поверхности расползается трещина. Ощущение такое, будто надломилось мое сердце. — Как я и говорил, о тебе слагают легенды. — потертые берцы лидера раздражающе вышагивают перед носом, — Например, что ты неуловим, как призрак, и нигде не задерживаешься надолго. Или что тебе нет равных в прятках. От ответственности — в том числе. О, и моя любимая: ты и мать родную продашь, лишь бы прикрыть свой зад. Такой ненадежный кадр нам и даром не нужен. Выгоднее будет обменять твою тушку на припасы. Уверен, бывшая команда зажда… Громогласное «эй» заглушает пафосную речь. Чанбин не двигается, но бугай рядом тут же предупреждающе спускает предохранитель. Растеряв ко мне интерес, Юсон удаляется. — Чего шумишь? Я не забыл про тебя. Самое время перейти к настоящему пари. Предлагаю игру на удачу. В случае победы забираешь обоих пленников. Если откажешься — нашпигуем Тринадцатого свинцом. Выбор без выбора в качестве штрафа за его вранье. — Сначала докажи, что Чан жив. Чанбин бросает ответ — сухой, как хворост, — прямиком в кострище моей мотивации. Огонь разгорается вновь: пока стадо будет перемещаться, есть шанс вытянуть нож и освободить хотя бы ноги. — Хочешь поглядеть на трофей? Ладно, ребята, пускай наш дорогой гость… — Юсон деловито щелкает пальцами, — Как там тебя? Бин? Я намереваюсь выворачиваться, как бешеное животное. Грандиозный план — третий по счету, — крошится о приклад, с силой врезавшийся в затылок. Сознание отключается на простой мысли, которая остается невысказанной. Его зовут Со Чанбин.

***

Конец света привил мне массу полезных привычек. Так, прежде чем паниковать после обморока, желательно оценить обстановку. Зрение фокусируется медленно. Перспектива горизонтальная: жесткий пол давит на щеку. В вытяжке шумят лопасти вентилятора. Кое-где свалены коробки: мерная посуда, спутанные кабели, макулатура. На меловой доске составлен график дежурств. Скорее всего, это административный корпус. В острозубой дыре разбитого окна висит лунный диск. На полу под ним брошен знакомый протез. Владелец пристегнут к батарее в углу — на достаточном расстоянии, чтобы не иметь возможности дотянуться. Браслет наручника растер запястье в кровь. Бледный, изможденный и осунувшийся, Чан, тем не менее, жив. Для того, чтобы проследить за его напряженным взглядом, приходится сесть, подобрав под себя колени. Я облизываю пересохшие губы. Пульсирующая боль колотит в висках. Посреди комнаты — пластиковый стол и спина Чанбина. Фоновый поток слов складывается в осмысленную речь. — То есть, ты отрицаешь, что мог не уследить, и твой подчиненный заложил бомбу не в том доме? Напротив — снисходительная улыбка, растянувшая шрам на мерзкой роже. — Вероятность ошибки нельзя исключить. Предатель в берете кладет что-то на стол и присоединяется к страже. Паззл складывается в жуткую картинку, когда я распознаю оставленный им предмет. Револьвер. Тот самый, полученный в наследство вместе с пикапом. Юсон выбрал худшую игру из возможных. Стоило ожидать, что вытягиванием соломинок чудовище не удовлетворится. — Нет! — мой хриплый вопль, едва набравший громкость, прерывает добротная затрещина. — Заткнись. — шикает огревший меня здоровяк. Чанбин вздрагивает, но не оборачивается. Попытавшись вскочить, я получаю пинок под ребра и опять заваливаюсь на пол. Сапог охранника давит между лопаток. Аналогичным способом Седьмой удерживает мои ноги. Прокрутив барабан, Юсон подносит ствол к виску — небрежно, будто это ежедневный ритуал, — и сразу спускает курок. Молчание пистолета впервые в жизни расстраивает. — Знаю, соблазн обвинить меня велик. Я насолил тебе в прошлом, руковожу подрывниками, и вообще являюсь исчадием ада… — он саркастично фыркает, — Однако мы не зачищали жилые районы. Непрактично тратить снаряды на целое здание: внутри могут быть ресурсы. Проще расстрелять несогласных и забрать все полезное, сечешь? Взрывчатка уходила в основном на запертые склады или магазины, максимум — на запугивание враждебных групп. Остальное — дело рук одиночек. Вы оба ошиблись. — Ты все равно преступник. — Чан лязгает железкой по трубе, — Тебе и твоим шавкам здесь не место. — Спорно. Но вопрос был в другом. — немигающий взгляд переплывает к Чанбину, — Так вот, к гибели ваших близких я не причастен. Некоторые вещи, какими бы болезненными ни были, происходят случайно. И придется это принять. Какое-то время Чанбин размышляет. Мародер рядом поторапливает, тыча проклятым автоматом в бок. — Если я проиграю, ты отпустишь их? — он осторожно поднимает револьвер. Поверить не могу. Этим же голосом было произнесено самое правильное на свете «люблю». Пространство искажается в кривом зеркале. Мне плохо как никогда. Душу распотрошило в клочья — нет даже страха. Крик рвется невольно: умоляет сторговаться, поменять нас с Чанбином местами, истошно зовет на помощь Чана. Приклад утихомиривает меня ударом в челюсть. Щелкает затвор. Невнятно скуля, я зажмуриваюсь. На языке — гадкий металлический привкус. Раздается осечка. Задыхаясь в истерике, я разлепляю глаза. Обзор затуманивает пелена слез. — Браво! — восторгается Юсон, подтягивая оружие к себе. Приставив ствол ко лбу, он стреляет без промедлений — и снова выходит сухим из воды. Удачливый сукин сын. — Вы зовете меня убийцей, но мало чем отличаетесь. Чан без всяких сомнений прикончил моих солдат. Тринадцатый не чурался красть, лишая кого-то еды и медикаментов. И ты на своем пути наверняка загубил не один десяток душ. — Юсон задумчиво опирается на локоть, — Считаете себя хорошими? О, людям всегда хочется, чтобы мир был однозначным, делился на черное и белое, чтобы они могли занять позицию правого, и быть хорошими. Но правда всегда где-то посередине. Остается кривая, искореженная полуправда. Ты просто не можешь быть хорошим. Возражение Чанбина прерывается на полуслове. Качнувшись, охранник около него хватается за сердце и падает плашмя. — Дай-ка я кое-что проверю. Вместо того, чтобы передать пистолет, Юсон вновь жмет на спусковой крючок. Тишина. Кукольные черты на мгновение затмевает тень. Он повторяет — осечка. Затем еще — с аналогичным результатом. А на четвертый раз гремит выстрел. Мародер, придавивший меня к полу, отлетает с пулей в черепе. Седьмой спокойно опускает винтовку. Реальность все сильнее напоминает сюрреалистичный сон. — С ума сойти. Любимый щенок оказался крысой? — мимика Юсона наконец выдает искреннюю эмоцию: он изумлен. — Достаточно заковыристая схема для обмана? — активировав предохранитель, усмехается Седьмой. — Пожалуй. Я игнорировал интуицию до последнего. Хотел верить, что ты и впрямь поладил с ребятами. — Ничего личного. У меня была единственная цель с самого начала. Она наконец выполнена. — Но ты отнял у меня шанс уйти красиво. — Юсон прокручивает пустой револьвер на пальце, — Это подло, братец Ким. — Извини. — О чем вы вообще?! — окончательно потерявшись, я психую. Седьмой стягивает очки и невозмутимо протирает их краем рубашки. — Смена караула. Подрывники мертвы. Первый больше не лидер. Объяснение не восполняет исполинскую дыру в понимании, но его хватает, чтобы выдохнуть с облегчением. Коротко оглянувшись, Чанбин убеждается, что опасность миновала. Секунду спустя он сшибает стол и набрасывается на Юсона. Они валятся, колошматя друг друга. Звенит связка ключей. Седьмой возится с наручниками Чана. А я лежу и наблюдаю — за неимением иных вариантов. Сыплются беспрерывные удары. Юсон чаще отбивается — вяло и неактивно, намеренно поддаваясь. Чанбин не замечает этого. Измяв кулаками лицо противника, он придавливает корпус к полу. Пальцы — которые выводили розовую свинку, неловко подавали гвозди, готовили мороженое, гладили перья курицы, — теперь сжимают чужое горло. Горло поломанной фарфоровой куклы. Мне невдомек, как можно оставаться таким безразличным к собственной судьбе. Юсон — человеческая оболочка, полая внутри. Может быть, он действительно мертв? На плечо Чанбина мягко ложится ладонь. — Если я чего и уяснил, сидя здесь… — баритон Чана действует, как таблетка успокоительного, — …месть не вернет их. — Мусор. — разомкнув тиски, Чанбин выплевывает сквозь зубы, — Смерть станет для тебя спасением. Я не собираюсь оказывать услугу. К пунцовым щекам возвращается здоровый оттенок, но живости — ни на йоту. — Жаль. — Я вижу, к чему ты клонишь. Нет четкой границы между добром и злом, когда планета может замерзнуть в любой момент. По сути, все лишь доживают последние дни. — Чанбин выпрямляется, — Но есть нюанс. Куда сильнее гибели планеты меня заботит человек с ружьем. Потому что он способен отнять жизни моих близких — здесь и сейчас. И пока я защищаю то, что мне дорого, я с собой в ладах. Без разницы, плохой я или хороший. Он шмыгает носом. Внутри резко пробуждается первобытное желание сравнять здание с землей. Я извиваюсь, подначивая Седьмого поскорее искать нужный ключ. Наручники шмякаются об пол. Расцепляется жгут на икрах. Подскочив на ноги и ринувшись вперед, я ловлю Чанбина в объятия. Ревностно укрываю его на шее — подальше от всех. Кожа мокнет от горячих слез. Онемение колет конечности, крепко укутавшие широкие плечи. И тогда происходит чудо. Я наконец чувствую себя огромным и страшным. Оно ощущается в разы лучше, чем я предполагал.

***

За остаток дня и половину ночи черепушка едва не лопается от обилия информации. На первое потрясение я нарываюсь, задавшись вопросом, кто, собственно, такой Седьмой. Тот поправляет очки привычным жестом и бодро выдает: — Я Ким Сынмин. Слыхал легенду о Зеленом оазисе? История, сотканная из слухов и облепленная домыслами, постепенно очищается, становясь все тоньше. Истина лишена волшебства, но по-своему поражает. Город — живая структура, и все связано теснее, чем кажется. На самом деле, в промышленной теплице поселился один-единственный человек. Он не был агрономом — всего лишь обычным садовником, некогда закупавшим там саженцы. Апокалипсис похоронил старый порядок, и Сынмин сделал выбор. Вознамерившись сохранить растения, он прибыл в зеленую мекку. Обслуживание теплицы целиком легло на его плечи. Освещение и полив были переоборудованы на экономичный режим. Кропотливый процесс кипел ежедневно: борьба с вредителями, подкормка, разведение новых образцов. Сынмин оберегал каждый новорожденный росток. Довольно скоро рутина оптимизировалась. Неприхотливые виды преумножились, а капризные — обработанные и рассортированные, хранились в прохладных помещениях. Периодически Сынмин выбирался в город инкогнито. Он пускал в торговый оборот плоды своих трудов, получая в обмен ресурсы. Входные группы Зеленого оазиса баррикадировались так ответственно, что пробиться внутрь не удавалось никому: ни любопытным прохожим, ни сталкерам, ни мародерам. Стабильность длилась около года. А потом появились те, для кого не существует непреодолимых препятствий. Когда на цокольном этаже громыхнул взрыв, Сынмин чинил оросительный механизм. Ударная волна не затронула его, но оставаться на месте было чревато. Часть здания возгорелась — пришлось покидать его окольным путем. Густой дым помог скрыться от посторонних глаз. Результат упорных стараний скоропостижно погиб по вине девятерых вторженцев. Сынмин задался целью отыскать всех до единого. Следующие несколько месяцев он кочевал по заброшенным пристанищам, собирая информацию о преступниках. Вскрылась нелицеприятная правда: их безнаказанность обеспечивали военные — в обмен на часть добычи с рейдов. Армия давно перестала быть надежным институтом. Остатки солдат, и без того малочисленные, слились с маргинальными группировками. Поэтому Сынмин отправился прямиком в логово дракона. Из-за отсутствия выдающихся навыков добровольца не спешили принимать сходу. Тогда на сцене объявился Юсон — на тот момент — правая рука командира. Он настоял, что возьмет новенького под крыло, и стал персональным пропуском. — С чего вдруг? — эта часть истории совершенно не укладывается в голове. — Без понятия. — жмет плечами Сынмин, — Но мы быстро сошлись. Юсон прикрывал любой мой косяк — а таковых был вагон и маленькая тележка. По сути, меня не вышвырнули лишь благодаря его лояльности. Сначала Сынмин активно изображал рвение: нарабатывал репутацию и усыплял бдительность. Параллельно шло внутреннее расследование. Выяснилось, что девять подрывников, разграбивших Зеленый оазис, действовали по наводке главного офицера. Сынмин нацелился на гниющую голову. Действовать открыто он не мог, и решил воспользоваться неявным, но довольно эффективным средством. Собственным интеллектом. — Болиголов — невзрачное растение с тонкими стеблями, напоминающее петрушку или дикую морковь. — Сынмин словно зачитывает конспект, — На первый взгляд оно безобидное, но содержит кониин — алкалоид, вызывающий паралич дыхательных путей. Процесс изготовления яда был трудоемким. Помимо сложностей со сбором сырья и расчетом дозировок, все это приходилось проворачивать скрытно. Аукнулся неустанный надзор: Юсон догадался о готовящемся покушении. Возражений и паники, однако, не последовало. Напротив, он метил на должность лидера и с радостью затесался в союзники. Совместными усилиями родилась прозрачная настойка без вкуса и запаха. Токсин залили в крошечный пузырек. Очень скоро командир просто не вернулся с рейда. Повязка с единицей перекочевала на рукав Юсона, а Сынмин заполучил очки доверия и безграничный доступ ко всем запасам. Он планировал остановиться. Несколько месяцев канули в попытках ужиться с преступниками. Сынмин выучился рассчитывать прогнозы солнечных часов и помогал с системами энергоснабжения. Но чем дальше, тем тяжелее давила моральная ноша. Число невинных жертв не уменьшалось. Юсона заботила лишь сохранность сфер влияния. Подрывники привыкли добиваться своего силой и продолжали сеять разруху. Когда гибнет планета, кому есть дело до созидания? Заикаясь о помощи гражданским, Сынмин встречал отмашки. Натянутая до предела, нить терпения лопнула. — Расценивайте как малодушие. Эти нелюди уничтожили мой дом и все мои труды. Я не смог смириться. Яда требовалось гораздо больше — и работа закипела вновь. Она близилась к завершению, когда на базе появился агрессивный посторонний. — Чан оказал мне огромную услугу, прибив двоих подрывников. Как говорится, враг моего врага — мой друг. Поэтому я брал дополнительные смены на караул. Болтал с ним внизу. — Без тех бесед я бы долго не протянул. — добавляет Чан, — Юсон счел веселым забывать меня кормить. Сынмин сильно выручил. Созрел более перспективный план. Не все члены группировки разделяли философию разрушения. Протест затронул редких солдат, чей моральный компас еще не проржавел до основания. Чан предложил включить их в костяк будущего отряда. Он пообещал остаться на базе, пока не укоренится новый порядок. Дело за малым: под видом раздачи витаминов перетравить всех неугодных. Остальных — предупредить, чтобы не прикасались к воде. Но тут внезапно объявились мы. — В общем, вы только помешали. — подытоживает Сынмин, — Отвлекли подрывников: двое не выпили воду. Пришлось убирать их в конце, вручную. Думаю, когда Пятого стошнило во время твоего экзамена, Юсон обо всем догадался. Он прекрасно осведомлен о симптомах отравления. Представление напоследок — вполне в его стиле. Могу понять даже тягу эффектно застрелиться, но я дал слово Чану, что ваши задницы будут в безопасности. Еле успел вытащить пули из револьвера. Лишняя морока.

***

Падение отпечаталось на ночнике боевым ранением. К счастью, трещина не повлияла на работоспособность: он по-прежнему яркий. Теплый свет обволакивает кусочек комнаты так же комфортно, как теплые руки — мой торс. Когда дыхание под сердцем выравнивается, я выжидаю около получаса, прежде чем осторожно сползти с кровати. Отпечатав поцелуй на косматой макушке, подтыкаю одеяло и выключаю Сатурн. В административном корпусе тихо. Слышно, как пыль соприкасается со стеной. Помещение, едва не ставшее общей могилой днем, теперь не представляет опасности. Круглый луч фонарика проезжается по бывшей тюрьме Чана — теперь к батарее пристегнут Юсон. Свален в углу, как груда неживых обломков. Я переминаюсь с ноги на ногу, не до конца уверенный, зачем пришел. Марионеточная голова дергается вверх. — Соскучился? — Как… — запнувшись, неловко шагаю поближе, — Как ты себя чувствуешь? — Нормально. — Юсон лениво поводит плечом, — Чего ты ожидаешь услышать? Раскаяние? Скорбь по убитым товарищам? Ох, для меня человеческая смерть не отличается от шоколада с истекшим сроком годности. Неприятно, что объект обзавелся червями и не принесет больше пользы. Увы, они просто расходный материал. И я сам — такой же отработавший инструмент. — Ты вообще сожалений не испытываешь? — Не могу. На нейрохимическом уровне, с младенчества. Я даже не ощущаю ценности жизни, чтобы осознать, какой вред нанес. Эмпатия, привязанность, чувство вины — все чуждо. Вероятно, я и счастья никогда не испытывал, и вряд ли понимаю, что это такое. Объяснить трудно, но я берусь. Учитывая извилистый путь рефлексии, пора бы уже сделать выводы. Момент, когда счастье возвращается спустя долгое время отсутствия, ощущается, как чудо. Даже если это мелочь вроде мыльного пузыря, пирожного или розового мелка. Сначала оно хрупкое, маленькое, и сложно поверить, что свет вновь теплится в груди. Иногда радость крепнет, и ты замечаешь больше поводов для улыбки. Иногда — снова прячется, блуждает где-то, но обязательно выныривает позже. Ради этого волшебства стоит переждать темноту. Миру есть, что нам предложить, даже когда кажется, что все бессмысленно. Я не срезаю сентиментальность, как поступаю обычно, и отвечаю искренне. Возможно, поэтому Юсон одобрительно хмыкает: — У тебя душа художника. Пробовал реализовать потенциал? — В параллельной вселенной. Может быть. — смущенно почесав затылок, я возвращаюсь к вороху вопросов, — Есть еще кое-что. Почему ты выделил Сынмина? Если не долг и вина, почему относился к чему иначе? — О, баловство. Инстинктивная симпатия. Он напомнил мне брата. Очевидно, мой характер доставил много неприятностей семье, но с братом мы неплохо ладили и виделись регулярно. Он считал меня честным и принимал прагматизм как должное. А мне хотелось радовать его. Наверное, это самая близкая к любви эмоция из моего скудного арсенала. Догадываясь, что история будет печальной, я все равно прошу рассказать. — По дороге в институт брат выскочил на проезжую часть. Попал под машину, затем — под аппарат жизнеобеспечения. Я навещал его в клинике, оплачивал счета, выбил место в больнице уровнем повыше. Перевести туда его не успели. Закоротило электричество, вырубилась вся техника. Резервных источников питания не было. Осложнения привели к летальному исходу. Никакого злого рока или судьбы. Как я и говорил, некоторые вещи происходят случайно. Мое сердце не зашлось в припадке. Слезы не потекли. Я просто потерял причину ездить на другой конец города. Отрывистый смешок падает на бетон, и, невзирая на холод, в нем отчетливо скользит грусть. — Но я знаю, чем был брат. Свет моей жизни погас задолго до апокалипсиса. Осталась скука. Я делал что угодно, лишь бы ее разбавить. Власть приносила удовлетворение. Помогала заглушить пустоту, пожирающую изнутри, давала смысл. Поэтому я стремился к ней любыми способами. Последние два года были самыми прекрасными за всю мою жизнь. Еще никогда я не был настолько успешен. И я вдруг понимаю его. Я ведь тоже хотел чувствовать себя значимым и добиться успеха хоть в чем-нибудь. Разница лишь в том, что я выбрал любовь вместо войны. И не потому, что был трусом. — Я не собираюсь извиняться за свою перекошенную картину мира. — Юсон вежливо улыбается, — Я — это я. Результат миллиона совершенных выборов. Не всегда благоразумных, часто эгоистичных и аморальных… Но других нет. Раньше я обожал терзаться вечным «а что, если». Что, если бы я вовремя придумал бы остроумный ответ? Что, если бы я вышел бы из дома на час раньше? Что, если бы не сдавался после череды неудач? Что, если бы не продал рубиновое колье? Я никогда не узнаю, каким человеком стал бы, поступив иначе в той или иной ситуации. Значит, незачем тратить время на пространные рассуждения. Другого пути не существует. Мы можем играть лишь теми картами, что даны. Каждый новый день — это шанс вытащить туз. Или остаться в дураках — зависит только от нас самих. — Ты можешь исправиться. — напоминаю я на прощание, — Чан не черствый. Простит. В остекленевшем взгляде не находится ни согласия, ни отрицания. У порога меня догоняет гулкое «бывай, Тринадцатый». Наутро Сынмин приносит новость: Юсон мертв. Проткнул сонную артерию сувенирной ручкой. Наверное, она была вшита в потайной карман его жилета. Отмыв корпус от крови, я обнаруживаю серебряную гравировку. «Лучшему брату на свете». В груди ноет, хотя не должно. На запястье пиликают часы. Впереди слишком много дел, чтобы горевать над истлевшими костями чужого кита.