Его рот был алтарём, а голос — исповедью

Комната была полна раннего света. Занавески не до конца прикрыты, и серо-золотой рассвет стелется по полу, перебегает через спинку дивана, через разбросанные вещи, пустую бутылку на полу. Воздух пах чем-то тёплым, телом, ночью, чем-то спокойным, почти обыденным. Как будто всё, просто утро. Минхо открыл глаза. Сначала не понял, что разбудило: свет? звуки с улицы? или что-то внутри, неясное, нервное…Он попробовал пошевелиться, и тут понял: его кто-то держит. Сильная рука перекинута через талию. Тепло от неё будто отпечаталось под кожей. Спина прижата к кому-то плотному, надёжному, горячему, словно под ним был не диван, а огонь. Минхо медленно поворачивает голову. Чан спит. Его лицо рядом. Совсем рядом. Мягкие волосы спутаны. Брови немного нахмурены, даже во сне он будто не позволяет себе полностью расслабиться. А пальцы… пальцы лежат на боку Минхо, будто в любой момент готовы сжать крепче. Как будто даже во сне Чан не отпускает. Минхо задержал дыхание. Вот он. Тот, кто изводил его. Тот, кто каждый раз вёл его по грани, кому он швырялся в лицо, кому подставлял себя и тело, и нервы, и все свои маски. Кто ломал его не кулаками, а молчанием. Или одним взглядом. Или тем, как умел заставить Минхо замолчать без единого слова. Минхо отвёл взгляд, уставившись в потолок. Тепло от Чана разливалось по коже, и было… невыносимо приятно. Опасно приятно. Это плохо. Очень плохо. Потому что Минхо знал себя. Он не про «долго». Он не умеет жить в «уюте» и «стабильности». Слишком быстро всё это становится клеткой. Особенно если рядом, такой, как Чан. Такой, кто может держать, контролировать, решать за тебя. Такой, кто умеет сделать так, чтобы ты забыл, как дышать, а потом и сам воздух перестаёт быть твоим. Минхо моргнул, медленно выдыхая.Это было хорошо. Слишком хорошо. А значит — опасно. Он не был готов стать чьей-то привычкой. Тем более, привычкой полицейского с таким взглядом. С такой хваткой. С таким огнём в венах. Он не был готов… стать домашним. Минхо аккуратно, почти незаметно, начал сдвигаться с дивана. Двигался медленно, чтобы не разбудить Чана. Освободил бёдра. Затем плечо. Чан всё ещё спал. Лицо было спокойно. И это спокойствие больно сдавило что-то внутри. Минхо медленно приподнялся на локтях, уже почти беззвучно стянул с себя руку Чана, соскользнул с дивана… ещё чуть-чуть, ещё шаг. Он уже был у стола, рука легла на телефон. Осталось только сделать шаг. И в тот самый момент что-то цепкое и крепкое резко хватает его за запястье и с силой тянет назад. Минхо едва удержался на ногах, но всё равно поскользнулся на одеяле, валясь назад, прямо на диван, а потом и в знакомые горячие объятия. — Решил бросить меня после бурной ночи? — голос Чана был сиплый, с хрипотцой только что проснувшегося человека, но уже с той самой насмешкой, от которой у Минхо каждый раз перехватывало дыхание. Та, в которой всегда звучала угроза и вызов. Минхо скривился, делая вид, что устало закатывает глаза. — Ваш абонемент, полицейский, не включает утренние прелести. Только ночные забавы. Чан усмехнулся.Этот звук вибрацией отдался у Минхо в груди, потому что Чан даже не подумал отпустить его. Напротив прижал ближе, обхватив второй рукой за пояс, запрокинул голову на спинку дивана. — Ты слышал это? — почти смеясь, сказал он, будто обращаясь к невидимой публике. — Я, оказывается, клиент с ограниченным пакетом услуг. Надо бы пожаловаться. Минхо хотел было вывернуться, но не смог. И, что хуже всего, не особенно старался. Чёрт, как же это приятно. А потом он вспомнил, почему вообще пытался уйти. И открыл рот, чтобы спросить, какого чёрта он не в своей кровати, а снова тут, на этом жутко неудобном диване. — Почему я на этом чёртовом диване, а не в нормальной постели? — процедил Минхо, старательно вкладывая в голос раздражение. Чан лениво, даже почти нежно, почесал его затылок пальцами. Минхо вздрогнул от этого против воли. — Диван неудобный? — переспросил Чан с усмешкой. — Это ты меня сюда поселил. Я бы с радостью отнёс твою тушку в кровать, но она, между прочим, вчера вечером строила из себя самую целомудренную звезду на этом районе. Так что одну ночь я имел полное право затащить тебя сюда и оставить. Минхо хотел было огрызнуться, но Чан опередил. Его рука легла на затылок, крепко, твёрдо, и Минхо снова оказался прижат к нему. Его дыхание горячей волной скользнуло по уху. — Или ты всё-таки решил сбежать, пока я не проснулся и не начал разбирать, что ты вчера удумал? Как вывел меня? Как подставил? Как оставил меня разгребать всё дерьмо, которое ты так ловко подбросил? Голос Чана был ровным. Но только внешне. В нём слышалась та особая интонация, которую Минхо знал наизусть: когда человек почти переступает грань, но всё ещё держится за неё из упрямства. Минхо попытался было съязвить: — Чан, ты сейчас всю малину портишь. Я только настроился… Но Чан крепче сжал его талию, почти вжимая в себя. — Я знаю, как тебе нравилось смотреть, как я закипаю, — почти прошептал он в самое ухо. — Как я, идиот, верил тебе, как думал, что ты наконец-то перестал играть. А ты… Ты не просто гад. Ты — та самая зараза, из-за которой у меня будут проблемы, из-за которой дело откатится назад, из-за которой придётся выкручиваться перед людьми повыше. Он замолчал, и в тишине Минхо слышал, как у Чана гулко бьётся сердце. Слишком быстро. — И всё равно, — тихо добавил Чан, скользнув пальцами по его затылку, — я каждый раз ведусь. Знаешь почему? Потому что мне нравится смотреть, как ты теряешь лицо. Как из всего этого показушного самоуверенного ублюдка остаётся только парень, который не знает, что делать, когда его держат крепче, чем он привык. Минхо усмехнулся, но внутри всё перевернулось. Он знал, что так будет. И всё равно остался. А потом Чан слегка отстранился, посмотрел ему в глаза, и Минхо почувствовал этот странный скрежет внутри. Он всё ещё хотел сбежать. Он всё ещё не мог уйти. Адреналин. Привычка. Живое пламя. И Чан тоже это чувствовал. Поэтому снова прижал Минхо к себе. И снова оставил все разговоры на потом. Они ещё пару минут лежали так. Минхо снова почти провалился в сон, его веки опустились, дыхание выровнялось. Чан, не переставая, водил пальцами по его волосам, иногда скользя вниз по шее, по ключице, по обнажённой спине, лениво, будто бы ни о чём не думая. Это было удивительно спокойно. Странно спокойно. Минхо поймал себя на мысли, что… вот бы вот так ещё минут десять, или час. А потом, может быть, и плевать, куда там бежать и что придумывать. Но, конечно же, их двоих оставлять в покое надолго это как доверить бензин и спички детскому саду. Ничем хорошим не закончится. Громкий, резкий звонок телефона прорезал комнату, заставив обоих вздрогнуть.Чан резко поднялся, чуть оттолкнув Минхо, нашарил телефон на столе и, глянув на экран, со вздохом ответил. — Да.–Голос его тут же стал сухим, деловым, почти чужим. Он вышел в соседнюю комнату, плотно прикрыв за собой дверь. Минхо остался лежать, уставившись в потолок. Прошло меньше минуты, но этого хватило, чтобы тишина снова начала давить на уши. Ну конечно. Утро, бурная ночь, никаких завтраков в постель и трогательных разговоров. Чан был слишком правильным, слишком цепным, слишком увяз в своём вечном "деле". Минхо выдохнул и нехотя встал. Пошёл в ванную. В зеркале встретил своё отражение, всклокоченные волосы, следы от пальцев Чана на шее, чуть вздёрнутый уголок губ. Он провёл ладонью по щеке и усмехнулся. — Да уж… красавец. Он быстро умылся, привёл себя в порядок, раскидав мокрые волосы пальцами. Вышел на кухню, где уже сидел Чан, телефон на столе, сам он напряжённо опершись локтями о столешницу, безжизненным взглядом уставился в одну точку. Выражение его лица сразу подсказало Минхо, что разговор был из разряда тех, после которых люди либо напиваются, либо кого-то бьют. Минхо приподнял бровь. — Что такое? Вчерашний любовник предъявил? Или богатенькие папики начали чесать затылки? Чан не рассмеялся, как обычно. Только бросил на него быстрый взгляд. — У меня… из-за кое-кого… очень большие неприятности. И они гораздо хуже, чем я думал. Минхо поджал губы, не скрывая ехидной усмешки. — Какая жалость. — Он облокотился на стену, скрестив руки на груди. — Ну что ж, пора нашему славному блюстителю закона бежать на службу? Героически закрывать задницу? Чан с раздражением откинулся на спинку стула. — Мне срочно нужно в участок. И возможно, потом к комиссару. Там нужно быстро всё залатать. — Он быстро встал, хватанул куртку, проверил телефон в кармане. Минхо, насмешливо склонив голову, спросил: — И что, бросаешь меня одного? После всего этого? Чан на ходу накинул куртку, уже почти у двери. — Ты сегодня на работу не идёшь. Твой выход отменяется. Минхо выпрямился. — А это ещё с какого? Я из-за тебя вчера и так толком не заработал, а теперь ещё и день теряю? Знаю я, как ты зарабатываешь на своих делах, Чан, но вот у меня с этим сложнее. Чан чуть помедлил у двери, вздохнул. — Ладно, чтоб ты не ныл, я потом всё покрою. За вчера, за сегодня всё. Только сиди дома. Ни шагу из квартиры. Понял? Минхо вскинул бровь. — Я не твоя домашняя собачка. — Нет. — Чан чуть склонил голову. — Но ты вчера так мило вел себя на поводке… что я решил, стоит попробовать оставить тебя дома. Заодно проверю, сколько ты выдержишь, не вляпавшись в очередную хрень. Минхо сделал вид, что обиделся, демонстративно отвернулся. Чан, уже схватившись за ручку двери, обернулся. — И будь уверен, Минхо, после вчерашнего мы с тобой ещё не закончили. Дверь закрылась. В квартире повисла тишина. Минхо вздохнул, прошёл в гостиную, развалился на диване, подложил руки под голову и уставился в потолок. — Вот кто ещё утром бросил после бурной ночи. — усмехнулся он про себя. Но вместо лёгкости на душе поселился тот самый раздражающий пустой вакуум. Он больше всего ненавидел оставаться один. И это всегда заканчивалось одинаково. Плохо. Квартира после ухода Чана сразу изменилась. Будто кто-то выключил напряжение в воздухе, приглушил краски. Минхо ходил по ней босиком, время от времени потягиваясь и лениво зевая, то заглядывая в холодильник, то копаясь в телефоне. Завтрак лепился из того, что было, пара яиц, поджаренный тост и кофе, крепкий, как грех. Он устроился за столом, нога закинувшись на ногу, и только собрался сделать первый глоток, как телефон дрогнул на столешнице, высветив сообщение. «Ну что, красавчик. Я всё обдумал. Моё предложение в силе. Городок тихий, людей своих у меня полно. Будет крыша, бабки и никакого полицейского Чана. Думай быстрее — у меня здесь скоро большая вечеринка, без тебя не то будет». Минхо всмотрелся в экран. Улыбка поползла по его губам, медленная, хитрая. Вот оно. Пожалуй, единственное предложение, которое действительно имело смысл. Он знал ещё с самого начала, что с Чаном так не играют. Что это не тот человек, которого можно держать на поводке, щёлкать по носу и безнаказанно подставлять. Рано или поздно тот сорвётся так, что Минхо уже не будет, куда бежать. Глупо только то, что даже после… после всего, после этих прикосновений, после этой безумной злости, почти что страха, после этой ночи, часть его всё ещё думала, стоит ли сбегать. Будто бы осталось что-то такое, что держало. Ну нет. Не в этот раз. Минхо допил кофе залпом, поморщился от крепости. Потянулся за телефоном, написал короткое: «Идёт. Дай сутки — свалю». Он прекрасно знал этот типаж прокурорские сынки, мажоры с властью и привычкой получать всё. Минхо крутился в этой грязи не первый год, и да, возможно, он продешевит, уйдёт с меньшим чем мог бы, зато уйдёт живым. А дальше… пару месяцев затаится в другом городе, клубы везде одинаковые, связи наладит, деньги поднимет. А там и вернуться можно будет, Чан успокоится, дело либо закроют, либо на кого-нибудь другого спишут. Минхо встал, прошёлся по комнате. Пальцы скользнули по спинке дивана, где буквально несколько часов назад они лежали вдвоём. В голове всплыли отрывки, шёпот, смех, Чан, обнимающий его за талию, сильные руки, странное нежное поглаживание по голове… Он резко выдохнул и тряхнул головой, как будто хотел вытряхнуть эти картинки. — Нет, всё. С меня хватит. Минхо подошёл к окну, посмотрел вниз на улицу. Ты слишком хороший, Чан. Слишком правильный. А я… я такой, каким меня сделали. Каким я выбрал быть. Потому что иначе тут не выжить. Он улыбнулся краешком губ. Прости. И снова его пальцы скользнули к телефону, уже открывая заметки. Начал черкать список: что взять, кому написать, где забрать деньги, какие документы прихватить, как стереть всё лишнее. Движения отточенные, выверенные, будто он делал это десятки раз. Хотя, по сути, так оно и было. Это игра, и единственное правило в ней уйти первым. Минхо снова посмотрел на сообщение от Бомсана. И на мгновение его задело, что даже вот этот самодовольный богатенький ублюдок, которого он едва знает, вдруг кажется надёжнее, чем Чан. Тебе же, Чан, я оставлю только тишину. Тишину и пустую квартиру. Ты справишься. Он выключил экран, вздохнул. Пора заканчивать эту партию.

***

Утро в участке встретило Чана, как всегда, тусклым светом из окон и запахом дешёвого кофе, перемешанного с бумагами. Он вошёл, кинул папку на стол и не успел даже скинуть куртку, как его окликнули. — Бан, к начальнику. Немедленно. Голос был таким, что спорить не стоило. Чан только сжал челюсть, кивнул и пошёл по коридору .Каждый шаг отдавался в голове глухим эхом. Он уже знал, что его ждёт, но от этого легче не становилось. Дверь в кабинет была приоткрыта, и стоило ему появиться на пороге, как за тяжёлым столом вспыхнули злые глаза начальника. — Закрой дверь. Чан молча потянулся, щёлкнул замок и обернулся. — Ты вообще, мать твою, соображаешь, куда лезешь?!— Начальник даже не пытался сдерживать тон. — Кто тебе разрешал брать сына прокурора?! Кто разрешал лезть в их приваты, рвать на части эти компании?! Ты совсем страх потерял?! Чан сжал пальцы в кулак. — Мы договаривались, что эта операция чисто для сбора информации. Следы наркотика, дилеры, контакты. Всё. Кто тебе дал право нарываться на верхушку?! — Я делал свою работу. — Чан говорил ровно, но внутри всё кипело. — Работу?! — начальник вскочил, ткнул пальцем в сторону стола. — Твою работу, не шатать систему, а чистить уличный мусор! Вот этих дешёвых барыг на углу! А ты полез туда, куда не лезут даже люди из управления собственной безопасности! Ты хоть понимаешь, чем это для нас обернётся?! Чан молчал. Он прекрасно понимал. Только плевать ему было на эти правила. Его дело найти источник, а не подбирать подачки. Но начальству нужна видимость чистки, а не реальный порядок. — Считай, это твоё последнее китайское предупреждение, Бан. — продолжил начальник, тяжело дыша. — Либо ты зарываешься обратно в свои уличные дела, либо... Он бросил на стол папку. Чан подошёл ближе, мельком глянув на верхний лист. Минхо. Его имя. Фото. Краткая характеристика. Подозрения. Потенциальная угроза. — Вот твой выход. — начальник прищурился. — Либо ты сдаёшь свою новую игрушку, либо тебя самого поставят под замес. Понимаешь, да? Если он и вправду мост к верхам, мы его закроем, и твои проблемы исчезнут. Чан сжал зубы так сильно, что аж скулы свело. Пальцы дрогнули, хотелось ударить по столу. — Это дело. Я почти вышел на них. Я могу… — Ты можешь, забыть об этом. — перебил начальник. — Дружок, тебя даже под крышу прокуратуры никто не пустит. Это система. Понятно? Если хочешь жить зарывайся. Чан молчал. В голове крутились сцены из клуба, приваты, документы…Минхо. И всё же внутри что-то отчаянно отказывалось сдавать его. — Свободен. Пока. Чан выпрямился, кивнул и вышел из кабинета. Глухая тяжесть расползалась по груди. В коридоре его догнал коллега, старый, проверенный напарник. — Ну, что, нагнули? — спросил, кивая на кабинет. — Как обычно. — сухо ответил Чан. Они прошли в курилку, где почти никто не появлялся в это время. — Ты ведь понимаешь, что с этим Минхо ты себе только хуже делаешь. — сказал коллега. — Все тут уже слышали, что он тебя подставил. Ночью. На людях. Перед прокурорским. — Он был частью плана. — бросил Чан. — Да хрен с ним, с планом. — напарник махнул рукой. — Ты за этим гадёнышем уже как тень ходишь. Что это вообще такое? Чан молчал.Потому что сам не мог это до конца объяснить. Потому что этот раздражающий, дерзкий, наглый стриптизёр зацепил его больше, чем должен был. И был самым прочным мостом ко всем тем жирным ублюдкам, кого Чан так хотел прижать. — Это просто дело. — выдавил он наконец. Коллега фыркнул. — Ну, если твой «прочный мост» уже начал тебя сдавать, то крепкий он так себе. И ушёл, оставив Чана наедине с дымом и мыслями. А Чан стоял, облокотившись о стену, сжимая телефон в ладони. Понимая, что ситуация выходит из-под контроля. Чан возвращался к своему столу с ощущением тупой тяжести в груди. Голову гудело от всех этих разговоров, приказов, угроз. Каждый шаг отдавался в висках, словно где-то внутри натянутая струна дрожала на грани срыва. Он только опустился в кресло, собираясь выдохнуть и привести мысли в порядок, как перед ним вырос один из старших Ким Со Бом, начальник отдела по особо тяжким. Седой, с прищуром человека, который видел слишком много. В участке его побаивались, не из-за громкого голоса или жестких разборок, а из-за той холодной властности, которая ощущалась даже в молчании. — Бан. Кабинет. Сейчас. Без лишних слов. Без выбора. Чан тяжело встал и прошёл за ним. Дверь за ними захлопнулась, заглушив шум участка. Со Бом прислонился к столу, глядя на Чана сверху вниз. — Слушай внимательно. Это не обсуждается. Он сделал паузу, давая понять, что тут и правда не для разговоров. — Твоё дело по синтетику остаётся в работе. Но без… без верхушки. Без прокуроров, судей, сынков и прочей знати. Понял? Только уличные. Только товар. Чем больше тем лучше. Твоя задача, собрать образцы, проследить каналы, не трогая клиентов с громкими фамилиями. Они нас не касаются. Мы не убираем систему, мы подчищаем улицы. Так было, так есть и так будет. Чан сжал зубы. — А если нитки ведут наверх, что мне, глаза закрыть? — Да. Закроешь. — тихо, жёстко. — Закроешь, если хочешь остаться на службе. А хочешь сыграть в героя напиши заявление прямо сейчас. Но знай, таких, как ты, здесь долго не держат. На стол легла папка с бумагами. — С сегодняшнего дня тебя снимают с оперативного статуса. Работаешь только по сбору образцов, проверке местных точек, без права выходить на подозреваемых. Любое нарушение — и ты вылетел. Плюс… Он открыл блокнот, глянул что-то. — Зарплата урезается на двадцать процентов. Официально за превышение полномочий, нарушение протокола и угрозу дипломатическим отношениям с прокуратурой. Чан хотел было открыть рот, но пальцы Со Бома ударили по столу. — Я сказал, не обсуждается. И тишина повисла на несколько секунд. — Когда закончишь работу отправляешься в принудительный отпуск. Месяц. Официально, для стабилизации состояния и приведения головы в порядок. Ты слишком заигрался, Бан. Кто-то забывает, что мы не герои из фильмов. Тут всё куда грязнее. Чан стоял, сжав кулаки так, что побелели костяшки. Все эти речи о «грязном деле» и «правилах игры» выворачивали душу. Он не из тех, кто умеет зарывать дела. Он всегда идёт до конца. Но сейчас у него не было выбора. — Понял. — процедил он сквозь зубы. — Хорошо. Со Бом подобрал папку, убрал бумаги. На секунду его взгляд смягчился, но только на долю мгновения. — Ты толковый, Бан. Только слишком упрямый. Забываешь, что в этой стране правила пишут не мы. И, не дожидаясь ответа, вышел из кабинета, оставив Чана в одиночестве. Он стоял, опершись руками о стол, тяжело дыша. На душе было мерзко, будто тебя заставили жрать грязь с пола и улыбаться, будто так и надо. Минхо…Этот чёртов стриптизёр. Он был его единственным шансом пробиться туда, куда давно никто не лазил. И теперь либо Минхо сдаст его с потрохами, либо Чану придётся его убрать как бы того не хотелось. Выбор между паршивым и ещё более паршивым. Он провёл ладонью по лицу, взял телефон и впервые за день понял: ни одного сообщения от Минхо. Ни звонка. Ни попытки связаться. Тишина. Что-то в груди нехорошо кольнуло. Не похоже на Минхо. Он бы уже как минимум написал гадость. Или требовал, чтобы привёз ему жратвы. И почему-то именно сейчас Чану захотелось сорваться. Выбежать из этого проклятого участка, плюнуть на их правила, найти его. И, чёрт с ним, со всей этой системой.

***

Уже глубокий вечер. Город за окнами машины подсвечивал неоном мокрый асфальт, а в голове Чана тяжело перекатывались мысли, как камни в стакане. Он устал. Устал так, что всё в теле отдавалось тупой, тянущей ломотой. Каждый нерв будто выгорел от напряжения и злости, а голова гудела от разговоров, приговоров и давящих взглядов старших офицеров. А ведь всё из-за него. Из-за этого нахального, язвительного ублюдка с глазами, в которых всегда будто искрит вызов. Минхо. Чан сжал руль чуть сильнее. Даже когда пытался переключиться на дорогу, на дела, на распоряжения, всё равно возвращался к нему. Он как паразит в голове. Навязчивый образ, всплывающий в самые неподходящие моменты. Когда слишком тихо. Когда слишком пусто. Когда ты устал и, вроде бы, хочешь тишины… но ловишь себя на том, что ждёшь, когда кто-то опять скажет тебе гадость, выведет на спор, на игру. Привычка.Чертовски опасная привычка. А ведь с самого начала говорил себе, не втягиваться. Просто работа. Просто дело. И вот теперь… он уже не знал, что больше раздражает: сам Минхо или собственная слабость. Машина притормозила у дома.Чан не спеша вышел, поднялся в квартиру. В коридоре полумрак. Обувь Минхо стоит там же. Телефон его, вроде бы, на зарядке. Тишина. Спит. Ну и пусть. Лучше так. Он скинул куртку на вешалку, устало потерев лицо ладонью. Прошёл в ванную, включил воду. Долго стоял под горячим душем, позволяя струям размягчать забитую тревогой голову. Хотя бы несколько минут без мыслей. Без планов. Без чужих голосов. Где-то на уровне инстинкта Чан надеялся, что, может, Минхо зайдёт, как это бывало не раз. Открывал дверь, кидал очередную колкость, ворчал, что «ты всю горячую воду потратишь, изверг». Но сейчас...тишина. И от этого было ещё хуже. Он вытерся, накинул старую футболку, вышел в гостиную. Чан бросил телефон на стол, плюхнулся на свой вечный диван. Закрыл глаза. И к чёрту все разговоры. Завтра. С утра. Вот завтра я его встряхну. Спрошу, какого хрена он натворил. Почему подставил. Почему опять оказался там, где нельзя. Сегодня нет сил. Сегодня даже ругаться лень. Он провёл ладонью по лицу, откинул голову на спинку дивана. Где-то внутри разливалось это дурацкое тепло, которое появлялось всегда, стоило только представить Минхо. Ну почему ты, чёрт возьми, именно такой. И, перекатившись на бок, Чан натянул плед до подбородка. Поймал себя на том, что ждёт: сейчас хлопнет дверь в комнате, он выйдет, скажет что-нибудь язвительное. Но тишина тянулась. И даже это дурацкое ожидание убаюкало. Ну и ладно. Завтра. Всё завтра.А сегодня… Плевать. Город за окном тихо шумел, а квартира дышала слишком ровно. Слишком пусто. Чан провалился в сон, не подозревая, что Минхо там уже нет.

***

Утро пробиралось в квартиру ленивыми солнечными пятнами. Город уже давно ожил за окном, машины жужжали по улицам, кто-то выкрикивал что-то с соседнего балкона, скрипнули где-то входные двери на площадке… но внутри всё оставалось неправдоподобно тихо. Чан проснулся от лёгкого головного шума и тяжести в теле. Резко открывать глаза не хотелось, поэтому он сначала просто лежал, уткнувшись лбом в подушку, прислушиваясь к тому, как стучит сердце. И к тишине. Такой… неправильной. На секунду показалось, что где-то хлопнула дверь в ванной. Что сейчас кто-то выйдет из комнаты, проворчит что-то про невыносимую жару или про то, как он, Чан, храпит на весь дом. И только когда это ожидание зависло в воздухе и никто не появился, Чан нехотя открыл глаза. Потолок. Плед, сбившийся к ногам. Тусклый свет. Он потянулся, зевнул, и всё ещё не до конца проснувшийся, повернул голову в сторону. Пусто. Чан сел, нахмурился. — Минхо? — хрипло позвал в пустую квартиру. Ответом была всё та же тишина. Он поднялся, прошёл на кухню. На столе ничего. Из ванной доносился лишь капающий кран. Комната Минхо… открыта. Аккуратно заправленное одеяло. Пустые полки. Чан остановился на пороге. Наглая ухмылка Минхо, его насмешливый взгляд… будто растворились из воздуха. И только глухой осадок под рёбрами. Он пошёл к тумбочке, взглянул — нет телефона. Одежды почти нет. Лишь пара старых вещей. Ни записки. Ни сообщения. Ничего. И вот тут Чан понял. Осознание медленно, как ледяная вода по позвоночнику, разлилось по телу. Он ушёл. Сбежал. Без предупреждений. Без объяснений. Без последнего слова. Как последняя дрянь, на цыпочках, пока ты спал. Чан выдохнул, обхватил руками затылок, медленно отходя назад.Оперся спиной о дверной косяк. А внутри… злость. Разочарование. Пустота. И самое страшное эта мерзкая, липкая обида. На себя. На него. На то, что даже после всего, после этой ночи, после того, что он допустил… он, чёрт возьми, поверил, что Минхо хотя бы сегодня останется. Что хотя бы утром скажет что-нибудь своё дежурно-язвительное. Что бросит что-то про бурную ночь. Что потребует завтрак. А он ушёл. И даже дверь толком не прикрыл. Чан провёл рукой по лицу, стиснул зубы. — Вот же ты… — выдохнул почти беззвучно. Он достал телефон. Проверил сообщения. Пусто. Набрал номер. Абонент вне зоны доступа. Конечно. Конечно, блядь. Чан сжал телефон в ладони, сел на диван. Тяжело опустил голову на руки. Минуты тянулись вязко. Пока внутри что-то не щёлкнуло. Нет. Так дело не пойдёт. Ты меня в дерьмо втянул. Ты меня на эмоции посадил. Ты меня разбил… и думаешь, я позволю тебе исчезнуть? Он резко встал. Окинул пустую комнату взглядом. Я тебя найду, Минхо. Как бы далеко ты ни ушёл. И когда найду — ты у меня за всё ответишь. Внутри взвился знакомый злой азарт. Та самая ненависть, которая вечно шла рука об руку с этим человеком. И Чан, забыв про свой вынужденный отпуск, про запреты, про начальство…пошёл собирать свои вещи. Квартира была пуста. А тишина такая плотная, что казалось, можно разрезать её ножом. Чан стоял у окна, расстёгнутый ворот рубашки, на щеке всё ещё отпечатался след от подушки. В руке телефон. Он уже не ждал, что тот возьмёт трубку. Он уже не ждал, что вот-вот появится на пороге, наглый и ухмыляющийся, скажет что-то мерзкое, сядет за стол, вытянет ноги и потребует кофе. Его не было. А пустота от этого раздражала сильнее, чем сам Минхо когда-либо. Чан провёл рукой по затылку, по привычке сжал телефон в ладони так, что костяшки побелели, и набрал нужный номер. На третьем гудке с того конца раздался знакомый голос: — Алло, что там? — Джисон звучал как обычно спокойно, но Чан знал его достаточно хорошо, чтобы услышать настороженность. — У нас проблема. — выдохнул он.Словно сплевывал. — Опять? — лёгкий смешок, попытка разрядить…Но Чан не дал продолжить. — Минхо пропал. На той стороне повисла пауза. Потом короткий всхлип смеха. — Ты шутишь? — Чёрта с два. С утра его нет. Телефон отключён. Никаких записок, никаких сообщений, вещей почти нет. — голос Чана обретал жёсткие, холодные грани. Вот здесь, в этом «никаких», пряталась суть. Никаких следов. Никаких следов от Минхо, значит, кто знает, сколько проблем он за собой уже потащил. — Ты же понимаешь, что если он свалил — мы оба в полной жопе. — Джисон перешёл на серьёзный тон. — Поэтому слушай. Оформляй его как сбежавшего. Пробивай по всем базам. Любые зацепки. Где мог оставить свой номер, где снял квартиру, кого из клиентов мог подцепить. Всё, что угодно. Он мог оставить хвост. Я хочу его найти. Быстро. — Ты уверен?.. — осторожно спросил Джисон. — Ты же сам говорил, что этот парень… он тебя тянет за собой ко дну. Что лучше бы его сдать. Вот оно. Вот это слово — «сдать». Так легко звучит. Так тяжело даётся. Чан на мгновение закрыл глаза. А перед ним как на зло всплыла картина: Минхо, растрёпанный, смеющийся, со слегка припухшими от сна глазами, ворчащий на плохой кофе. И этот еле уловимый момент, когда тот забывался и позволял себя гладить по голове. Когда замолкал. Когда исчезала маска. И в животе неприятно сжалось. Ты должен сдать. Ты должен. Так надо. Так правильно. Но голос внутри всё ещё был другим. — Я не собираюсь его сдавать. — глухо бросил Чан. — Я его найду. И разберусь сам. На том конце вздохнули. — Как скажешь… ладно. Я сделаю запросы. Но если начальство узнает — я тебя не вытяну, ты это понимаешь, да? — Ты бы и без меня не вытянул. — выдохнул Чан, но без злости. Просто… так, как всегда. Положил трубку. А потом сел на край дивана. Ладони тряслись. Он злился. На себя. На Минхо. На это дурацкое дело. На то, что каждый раз, когда надо было просто отстраниться, уйти, переключиться он снова втягивался. Снова ставил всё на одну карту. Снова лез в ту же прорву. Он зависим. Да, наверное. Но он не признает этого. Пока. Он глубоко вдохнул, вытащил из шкафа старую папку с делами. И начал штудировать то, что уже знал наизусть. Минхо где-то там. И если он думает, что сможет так легко исчезнуть, он плохо его знает.

***

Город гудел как обычно. Жил своей жизнью, пропитанной влажным вечером, ароматами дешёвого фастфуда, сигаретного дыма и раскалённого асфальта. А Чан колесил по этим улицам как по лабиринту, от одного знакомого адреса к другому, на автомате отмечая про себя каждый переулок, каждый закоулок, в котором теоретически мог бы спрятаться Минхо. Сперва участок. Старый выцветший коридор, скрипящие двери, знакомые рожи, от которых уже тошнило. Джисон встретил его первым. — Ну что? Есть что? — почти срываясь спросил Чан, хватаясь за край стойки. — Да ничего, блядь. Камеры на вокзале пусто. В аэропорту его нет. Станции такси ничего. Ни одного заселения на имя, похожее на его. Даже по знакомым пробили, только твои клубы остались. Чан коротко кивнул, вытер ладонью лицо. Он знал, что так будет. Минхо, сука скользкая. Если уж собрался смыться, он не оставит следов. — Я еду в клуб. Если будет хоть что звони.

***

В клубе было всё как всегда. Плотный, тяжёлый воздух, музыка, блеск прожекторов, запах пота и алкоголя. Хансоль первым заметил Чана, только натянуто улыбнулся: — О, наш строгий блюститель нравственности. Опять за Минхо пришёл? Не наигрался с полицейским. Чан даже не ответил. Прошёл мимо, только взглянув в зал. Пусто. Ни знакомого силуэта, ни этой дерзкой полуулыбки, ни даже вещей его в гримёрке. Один из танцоров, Хёнсу, с наигранной жалостью хлопнул Чана по плечу: — Эй, если найдёшь его, скажи, что я ему три косаря должен. И чтоб забрал, пока я добрый. Чан скривился. Всё это раздражало. Эти шуточки. Это поверхностное отношение. Как будто они все не понимали, что ставки здесь давно уже не про деньги и клубные интрижки. Он не задержался. Следующий адрес мотель на окраине. Пара блеклых вывесок, стойка с сонной девушкой, которая даже бровью не повела, увидев удостоверение. — Минхо. Высокий, дерзкая рожа. Мог бы быть тут. — Нет. — покачала она головой. — С такими мы не связываемся. Они либо быстро дохнут, либо приводят за собой проблемы. А мне это не надо. Чан лишь стиснул зубы. Дальше ещё один клуб. Там его тоже не видели. Дальше мотель. Пусто. Каждая новая неудача ложилась вязким комом под грудь. И ведь можно было уже сдаться .Сказать себе, что всё, он ушёл, исчез, сбежал. Что можно вычеркнуть его из всех планов. Но Чан ехал дальше. Лицо осунулось. Руки начали дрожать от усталости. А в голове как на повторе: где ты, Минхо… где, сука… И в этом бесконечном поиске он начал замечать за собой одну мерзкую вещь: он уже не столько хотел найти Минхо ради дела. Ради себя. Ради вот этой пустоты, которая с каждой новой точкой становилась всё ощутимее. Без него было тихо. А тишина убивала. Поздним вечером он снова выехал на трассу. Проехал два съезда, прощупал ещё пару ночных баров, в которых обитали знакомые лица. Везде одно и то же: «Нет, не видели», «А что, сбежал?», «Ха, да ладно, Минхо же бессмертный, его ничего не берёт». Когда за окном посерел рассвет, Чан понял, что круг почти замкнулся.Оставался ещё один бар на отшибе и пару адресов, которые он мог проверить после. Он свернул в сторону. Глаза резало от усталости. Но внутри гудело. Пульс бил в висках. Каждый поворот руля казался единственным возможным способом хоть как-то заглушить эту липкую, бешеную тревогу. Минхо не мог так просто исчезнуть. Он не имел на это права. Не после всего, что между ними. Не после той ночи. Не после взгляда, который Чан упрямо избегал вспомнить. Он выдохнул, притормозил у следующего бара. Вытер лицо. И пошёл внутрь.

***

Прошло несколько дней. Сколько именно Чан уже не считал. Ночь, день… они потеряли границы. Сменялись серыми тенями в окне, сменялись звонки от Джисона, которые перестали приносить хоть какую-то надежду. Он обошёл всё. Каждую дыру в этом городе. Каждое злачное место, о котором даже самые отпетые наркоманы шептались в полголоса. Минхо нигде не было. И в этом было что-то невозможное. Так не бывает. Он не мог исчезнуть. Не этот упрямый, нахальный ублюдок, который, казалось, всегда натыкался на него в самый неподходящий момент. Который появлялся там, где Чан уже был уверен, что его нет. Который бесил его, цеплял, выводил из себя и...притягивал. Чан вернулся в квартиру Минхо под утро. Смотреть на себя в зеркало не стал. Он знал, что увидит там пустые глаза, с синяками под ними, с треснувшими губами, с той затяжной усталостью, которая впивается в кости. В квартире стояла тишина. Прохладный ветер с улицы гонял по полу клоки пыли. Шторы были приоткрыты, и предрассветный свет окрашивал стены в блеклые, почти больничные оттенки. Чан плюхнулся на диван, но тут же соскользнул на пол, привалившись спиной к его боковине. Провёл рукой по лицу, пощёлкал шеей. Зачем он вообще сюда приходит? Если Минхо здесь нет — значит, следить не за кем. Контролировать нечего. Игры закончились. Можно было вернуться в свою съёмную квартиру. Можно было наконец спать в нормальной постели, без этих кривых подушек, без скомканного пледа и без ощущения чужого запаха на вещах. Но нет. Он возвращался сюда. Каждую ночь. Каждое утро. Каждую пустую паузу между бесполезными поисками. И вот сейчас он опять здесь. Лежит на холодном полу, в этой полупустой гостиной, где всё ещё пахло чем-то сладким, остатком духов или сигарет, не разобрать. Чан зажмурился, откинул голову назад. Он всё чаще ловил себя на этом. На желании открыть дверь и услышать, как этот гад снова язвит, снова несёт какую-нибудь колкую хрень. Снова смотрит снизу вверх этой своей дерзкой, вызывающей, и до тошноты знакомой ухмылкой. Ты что, скучаешь по нему? — спросил себя Чан. Да ты ебанулся. Он выдохнул, попытался отмахнуться, но внутри уже жгло. Где-то между рёбер вязко и противно оседала тревога, злость, досада. Он должен был давно отвязаться. Это всё было ради дела. Ради поимки всей этой верхушечной мрази. Минхо всего лишь инструмент. Мост. Ничего больше. Так почему внутри всё скручивалось от того, что этот ублюдок просто пропал? Почему каждый раз, когда он открывал входную дверь, первая мысль, а вдруг он уже здесь? Это не просто привычка. Это зависимость. Вот оно, голое и мерзкое. Та самая, от которой у него всегда мурашки по коже. Привычка к присутствию, к живому хаосу, к контролируемому безумию, которое шло рука об руку с Минхо. А теперь пустота. Холодный воздух. Никакого голоса из кухни. Никакой язвительной фразы с порога. Никаких нарочито громких шагов по коридору. И чем тише становилось, тем громче билось в висках. Минхо засел внутри. Гадко. Глубоко. И Чан не знал, как это выковырять. Да и хотел ли он, по-честному? Он снова провёл рукой по лицу, усмехнулся сам себе: — Пиздец… вот я и доигрался. В этот момент на телефон пришло сообщение от Джисона: "Пока ничего. Но мы не останавливаемся." Чан не ответил. Просто опустил телефон рядом, уткнулся лбом в ладони. Пусть пока ищут. Он всё равно никуда не уйдёт. Он будет возвращаться сюда. До тех пор, пока не поймёт, что именно оставил этот чертов Минхо внутри него. Или пока тот сам не появится. Он не знал, сколько пролежал на полу. Свет за окном постепенно менялся, становился мутным, как будто всё происходящее происходило под водой. Пульс в висках медленный, вязкий. Тело ныло от усталости, а внутри скреблась странная пустота. Чан поднялся, кряхтя, как старик, и медленно побрёл по квартире. Бесцельно. Как привидение, блуждающее по заколдованному дому, из которого не может уйти. Он давно не заходил в комнату Минхо. Обычно хватало беглого взгляда в проёме двери убедиться, что там пусто, и идти дальше. А теперь, почему-то…Он сам не понял, как толкнул дверь. Внутри всё было так, будто тот ушёл ненадолго. Постель смятая, одеяло сброшено. На тумбочке криво валялась зажигалка и наполовину пустая пачка сигарет. На подоконнике засохший бокал из-под вина. Рубашка, скинутая на спинку стула. Всё ещё пахло им. Этот запах бил сильнее любого удара.Чан почувствовал, как что-то сдавило грудь. Он подошёл к кровати. Медленно опустился на её край, провёл ладонью по мятым простыням. Ткань была холодной, но пахла терпко, с этой сладкой ноткой, которую Минхо таскал за собой от клуба до квартиры. И здесь Чан впервые позволил себе то, что всегда запрещал. Он лёг на постель. Опустил голову на подушку. И вдохнул. Так, как будто этот запах мог заткнуть ту дыру, что с каждым днём росла внутри. Ты слишком сильно зацепил меня, ублюдок…Мысль проскользнула сама собой. Без злости. Без привычного раздражения. Только усталость. И эта мерзкая, бесконтрольная тянущая тоска. Он сжал пальцами наволочку. До боли в суставах. Закрыл глаза. Как бы он ни врал себе, что Минхо это всего лишь часть дела, просто инструмент, он больше не мог это отрицать. Его тянуло. Не к информатору. Не к стриптизёру. А к человеку. Со всеми его мерзкими шутками, нахальной ухмылкой, безрассудной дерзостью. К живому хаосу, который зацепился за него с первого дня. И не отпускал. Чан сжал зубы, но в животе болезненно сжалось. Он не умел так. Не умел привязываться. Всегда держал дистанцию. Выстроенные стены. Отлаженный контроль. А теперь всё катилось к чертям. Он был готов стереть с лица земли половину города, лишь бы найти одного, ебучего Минхо. Плевать на дело. На угрозы начальства. На приказы. Он должен был его найти. Потому что… Ты мне нужен. Эти слова Чан не произнёс вслух, но они звучали внутри так отчётливо, что казались выкриком. Где-то на границе сознания мелькнуло воспоминание: Минхо смеётся. Смотрит на него снизу вверх. Говорит что-то дерзкое. Подмигивает. И всё внутри дрогнуло. Он устал бороться. С самим собой. С этой привязанностью. С этим чувством, от которого тошнило, но без которого ещё хуже. И теперь он знал. Осознал до предела. Не дело его держит возле Минхо. Минхо держит его возле себя. Тепло этой мысли было горьким. Как глоток дешёвого, крепкого алкоголя, что обжигает горло, но греет изнутри. Чан не знал, чем всё это кончится. И черт с ним. Он прижался лбом к подушке, закрывая глаза, позволяя себе эту слабость. Пусть минуту. Пусть две. Пока ещё есть запах. Пока ещё память не стёрла черты этого упрямого ублюдка. Пока ещё было что терять. Ночь была густой, как разведённая чернилами вода. Квартира дышала тишиной, а сквозь приоткрытое окно в тёмную комнату тянулся прохладный ночной воздух. Чан лежал, свернувшись на чужой постели, лицом в подушку. Он уже не помнил, как провалился в дрему. Наверное, после очередной бессмысленной мысли о том, куда ещё можно сунуться завтра. Сны путались с воспоминаниями, то ехал по тёмным улицам, то слышал глухой смех, то опять видел Минхо, который оборачивается и ускользает в толпу, растворяясь в свете неоновых вывесок. И тут…щелчок двери. Глухой, едва слышный, но в этой тишине как выстрел. Сначала Чан подумал, что это всё ещё сон. Он даже не пошевелился. Но в следующую секунду донёсся другой звук стук чего-то тяжёлого о пол, приглушённое ругательство, возня…И всё внутри Чана перекрутилось в тугой ком. Он подскочил, как от толчка. Пару секунд замер, глядя в темноту. И снова грохот. Как будто кто-то задел табуретку в прихожей. Это не сон. И точно не случайный гость. Чан молнией метнулся на кухню, вслепую схватил со стойки нож единственное, что попадалось под руку, и бесшумно, на мягких ступнях выбежал в коридор. Сердце било так сильно, что отдавалось в висках. Он вылетел в прихожую…И застыл. На полу, привалившись боком к стене, сидел Минхо. Голова опущена, волосы взлохмачены, губы обветрены.В есь вид его говорил об одном, дни где-то в аду, без сна, без еды, с алкоголем или хуже. Одежда мятая, пятна на рукавах, порванная ткань у локтя. И только увидев Чана, Минхо поднял голову. Глаза мутные от усталости, опухшие, но взгляд всё ещё цепкий, ехидный. — Ха… не ошибся. — сипло выдавил Минхо, пытаясь ухмыльнуться, но это вышло больше похожим на болезненный оскал.— Конечно же ты ещё тут… Тарчишь в моей квартире, как… хренов полицай. Занял мою постель, обжился… Молодец. Хорошо устроился. Чан стоял, вжавшись плечом в косяк, всё ещё сжимая нож в руке. Мир вокруг будто сжался в точку. В голове была только одна мысль: Ты жив… Он не мог сразу сказать ни слова. Глядя на Минхо измотанного, с ссадинами на скуле, с опущенными руками, Чан чувствовал, как глухая боль скребётся под рёбрами. Минхо прищурился, разглядывая его в полутьме. Увидел лезвие в руке. Ухмыльнулся, криво, чуть безумно. — Оу… я смотрю, ты прям ждал меня с распростёртым ножом. Фетиш свой оставь при себе, извращенец. Только тогда Чан очнулся. Будто кто-то щёлкнул пальцами у него в голове. Он бросил нож на ближайшую полку так, что тот глухо звякнул, и подошёл к Минхо, опускаясь рядом. И только теперь заметил, как дрожат пальцы Минхо, как плечи сотрясаются от напряжения. Тот изо всех сил держал эту дурацкую, дерзкую ухмылку, но тело его предавало. — Ты где, сука, был?.. — сорвалось с Чана, но голос прозвучал тише, чем он ожидал. Хрипло.— Я… я тебя… — он не закончил. Минхо фыркнул. — Искал? Как мило. Он попытался встать, но тело не послушалось, и Чан резко подхватил его под локоть. — Сиди, — почти приказал. Минхо хотел что-то ещё бросить в ответ, но в этот момент его сильно качнуло. Голова закружилась, перед глазами поплыли тени. И только сильные пальцы на руке удержали его от падения. Чан разглядывал его, не веря, что наконец-то вот он живой, дерзкий, измотанный, но Минхо. — Я тебя убью. — выдохнул Чан. И сам же ухватился за вторую руку Минхо, крепче, чем надо было. Тот усмехнулся, прикрывая глаза. — Опоздал, детка… меня жизнь уже сто раз убила. Ты хоть в очередь встань. И снова эта его ухмылка. Слабая, почти беззвучная. Но она была. Чан не знал то ли убить, то ли притянуть к себе, прижать, пока снова не исчез. Пока снова не стёрся в ночь. Он стиснул зубы, сжав руки на плечах Минхо, и только прохрипел: — Идиот. Но уже без злости. Чан тащил Минхо в комнату почти волоком. Тот уже почти не сопротивлялся, откинувшись спиной к плечу Чана, позволяя себя тащить, будто всё это было для него уже где-то далеко, за мутным занавесом головокружения. Он был тяжёлый. Или просто Чан был выжат так, что казалось, даже воздух в лёгкие набрать трудно. Кровать. Эта чертова кровать, на которой Чан валился в истощении последнюю неделю, теперь снова принадлежала Минхо. И Чан не знал радоваться этому или ненавидеть. Он усадил Минхо на матрас, ладонью придержал его за плечо, чтобы тот не завалился набок. И только теперь, при свете ночника, по-настоящему разглядел его. Щёки в лёгком румянце. Губы пересохли, глаза мутные, и эта неестественная лёгкая дрожь в пальцах…Минхо всегда мог выпить больше, чем следовало. Он пил на спорах, назло, ради шутки, ради того, чтобы посмотреть, как Чан взорвётся. Но никогда не было так. — Что ты жрал?.. — низко спросил Чан, почти не своим голосом. Он вцепился в его подбородок, заставляя поднять взгляд. И Минхо… улыбнулся. Лениво, почти нежно. Так, как улыбаются самым разрушительным воспоминаниям. — Ты ж сам говорил… — сипло пробормотал он.— Про этот… новый кайф. Крутая штука, да? Ну… я должен был проверить. Ты же сам рассказывал. А я, знаешь, привык… знать, чем людей балую. Он ухмыльнулся, склонив голову к плечу. — Старьё мне надоело. А это… штука. Прям в кровь. Прям в голову. Минхо поднял руку, кончиками пальцев коснулся собственного виска. — Всё стерлось. Имя, город, клуб…Всё. А потом пальцы медленно скользнули к груди, легли поверх сердца. — Кроме тебя. Ты же, сука, везде. Тебя не выбить. Ни таблеткой, ни выпивкой, ни чёртовым адом, в котором я эти дни плавал. Чан сжал пальцы в кулак. Где-то внутри всё обожгло, как гвоздём по ребрам. Эти слова… они звучали как признание. Как глупое, безрассудное, больное признание. А может, как проклятие. Минхо снова усмехнулся. — Даже когда тебя рядом нет, ты всё равно здесь .Здесь, — он лёгким касанием стукнул пальцем в висок. И вот тут, — провёл по груди. Глаза у него блестели.Только не от кайфа, от какой-то тёмной, обволакивающей одержимости. Чан не выдержал. Он притянул Минхо к себе, уткнулся лицом в его шею. Тот пах прокисшей кожей, сигаретами, чем-то сладким и горьким одновременно. И этим наркотическим "Минхо", от которого не спастись. Минхо не отстранился. Наоборот, одной рукой вцепился в затылок Чана, другой сжал его запястье. — Вот… — выдохнул он.— Вот так…Хватит гнаться. Хватай. Они стиснули друг друга так, что, казалось, сейчас выдавят остатки воздуха. И в этой давящей, болезненной близости не было уже ни злости, ни иронии. Только взвинченная до предела, ноющая привязанность, которую ни один из них не хотел признавать. Но оба сдались. — Я не отпущу. — глухо сказал Чан, почти в ухо.— Ты опять уйдёшь, я тебя из-под земли достану. Ты не понял…Я уже не могу иначе. Минхо усмехнулся. Голова откинулась, глаза почти закрылись. — Поздно, полицай. Ты уже влип. Как и я. И между ними не осталось ничего, кроме тишины, этой невыносимой тяжести в груди и оглушающего ощущения: ближе уже некуда. Потому что дальше была только одна дорога — ко дну. И оба это знали. Чан медленно поднял голову от его плеча. Посмотрел на Минхо, тот был почти без сил, но всё ещё цепко держался за его футболку, будто боялся, что стоит отпустить и всё снова исчезнет. Минхо вздохнул, глаза прикрылись .Губы чуть дрогнули в попытке что-то сказать. Чан, всё ещё стоя на коленях у кровати, усмехнулся и наклонился, приподняв Минхо под спину. — Что, не вышвырнешь меня сегодня на диван, а? — пробормотал он, стараясь вернуть в голос лёгкость, которой не было уже давно. Почти слабо, почти по-дурацки, но им обоим это сейчас было нужно. Минхо чуть приоткрыл глаза. Туманно, мутно. В этом взгляде смешалось всё: усталость, кайф, злость, усталое облегчение и какая-то беззубая привязанность, от которой сам Минхо, наверное, блеванул бы, будь трезв. Он чуть кивнул и медленно протянул руку, цепляясь пальцами за Чана за шиворот. — Будь… ближе, полицай. Голос сорвался. Хриплый, обожжённый сигаретами и выпивкой, но до странного тихий. Будто всё это было сказано не всерьёз. Будто случайно. Только Чан уже знал, Минхо никогда не просил. Он брал. Он играл. Он нарывался. А сейчас попросил. И внутри что-то перевернулось. Эта просьба была, как плевок в лицо и спасательный круг сразу. Как боль и облегчение. Чан вздохнул, снял с себя футболку, кинул её куда-то на пол, забрался на кровать и устроился рядом, притянул Минхо к себе, как было, не давая тому отодвинуться ни на сантиметр. Минхо вцепился в него, прижался лбом к его ключице. Тепло, чуть влажно от дыхания. И Чан, склонив голову, зарываясь носом в спутанные, пахнущие клубным потом и табаком волосы, уловил то самое. Этот выдох. Тот момент, когда Минхо начал проваливаться в сон. Тихий, почти неслышный. Пальцы Минхо крепко сжали Чана за руку, будто цепляясь даже сквозь забытьё. Чан закрыл глаза. Позволил себе почти на секунду обнять крепче. Почти на секунду почувствовать, как это, когда Минхо не хамит, не убегает, не разрывает цепи, а просто есть. Здесь. В этой комнате. На этой грёбаной кровати. В этих чужих квартирах, клубах, гримёрках. Минхо. И Чан уловил ещё одно, как без этого уже никак. Он тихо выдохнул в его волосы: — Держись, гад. Я всё равно тебя не отпущу больше. И за окнами всё ещё гудел ночной город. А в этой комнате, на этой вздёрнутой кровати, наконец стало по-настоящему тихо. Потому что впервые за многие ночи они оба остались.