Его рот был алтарём, а голос — исповедью

Утро. Вечер. Ночь. И снова утро. Дни после его возвращения будто слились в одно бесцветное, неприятное марево. Минхо давно не считал, сколько прошло, трое? пятеро? неделя? Он помнил только после той ночи, когда едва дотащился до квартиры, когда Чан держал его так крепко, что казалось, кости трещали...после этого всё как-то перекосилось. Минхо думал, что Чан теперь будет рядом. Что он будет орать, влезать в личное пространство, придушивать его шутками и своими вечными полицейскими замашками. Но всё оказалось не так. Чан исчезал. Снова и снова. Минхо сперва злился. Потом придумывал язвительные реплики, чтобы встретить его на пороге. Потом просто замолкал. И теперь сидел на подоконнике с чашкой остывшего чёрного кофе, разглядывая выцветшее небо за окном и пытаясь понять что с ним не так. Он нервно крутил в пальцах цепочку, которую когда-то снял с какого-то заблудившегося богача в клубе, и мысленно прокручивал всё то, что сказал бы Чану, когда тот наконец вернётся. "Ты меня избегаешь." "Из-за тебя у меня проблемы." "Не забывай, кто привёл в твою жизнь такую роскошь, как я." Но стоило представить, как Чан на это скривится и пробурчит своё вечное: Из-за тебя у меня дела завалены. Головняк на всю жизнь. Ты в курсе, сколько говна после тебя разгребать приходится? И весь пар спадал. Минхо вздохнул. Кофе стал неприятно горьким. Голова по-прежнему гудела эта дрянь, которую он тогда принял… нет, старые вещи так не били. Это было как дыра. Как пустота внутри. И всё, что раньше Минхо удавалось заглушить шумом клуба, чужими руками, глотками алкоголя и таблетками, теперь медленно, липко подползало со всех углов квартиры. Особенно когда Чана не было рядом. Минхо это злило. Выводило из себя. Какого чёрта он так влип? Почему в голове только он? Почему от его запаха на подушке всё внутри будто выворачивало? Почему руки сами тянулись к телефону, не чтобы позвонить, нет, не настолько он был отбитый, а чтобы хотя бы посмотреть время. Узнать, сколько прошло с последнего появления этого идиота. Минхо всегда был мастер скрываться. Он мог прожить неделю в дыму сигарет и дешёвого виски. Он мог менять постели каждый день и не помнить, как кого зовут. Он никогда не привязывался. Ни к чему. А тут… Минхо провёл рукой по лицу. Кожа неприятно горела. Он не брился уже который день. И чем дольше Чан оставался на работе, тем сильнее в Минхо что-то грызло. Ты хуже, чем мои таблетки, полицай. Хуже, чем любая дрянь, что я когда-то пробовал. Потому что от тебя ломает, даже когда ты рядом. А уж когда тебя нет… Минхо покачал головой, отгоняя эти мысли. Нужно было чем-то заняться. Хотя бы убрать с кухни пустые бутылки. Хоть что-то, кроме того чтобы слушать, как в голове барабанит его имя, как колотится под рёбрами. Как будто всё, что осталось, это пустая квартира, запах на подушке и ломка по человеку, которого он вроде как должен был ненавидеть. Минхо долго смотрел в потолок, потом перевёл взгляд на своё отражение в тусклом зеркале старого шкафа. Отражение было убогое. Синяки под глазами, пара почти сошедших сине-фиолетовых пятен на скуле и у губы память о том, как "прекрасно" закончилась его гениальная идея свалить в другой город. Он тогда думал, что всё провернул идеально. Скатился на вокзал, сел на первую попавшуюся тачку, выбрался к тому дохрена влиятельному клиенту, который обещал ему шикарную жизнь и побег от Чана. Деньги, веселье, куча нарядных мальчиков, таких как он, только глупее, послушнее, проще. И вот оно то, что должно было быть его раем. Минхо усмехнулся. На деле же оказалось, что всё это напоминает скучный, дешевый балаган. Да, там был алкоголь. Да, там были деньги. Да, был этот его "милый клиент", который почти не выпускал его из рук и норовил устроить очередное представление. Минхо думал, что будет кайфовать. Что он закроет глаза, и всё ни Чана, ни проблем, ни бесконечного напряжения от этого жёсткого, сложного мужчины, который разрушал его изнутри одним только взглядом. А на деле — пустота. Все эти руки, все эти фальшивые улыбки ничего не значили. Ни удовольствия, ни адреналина. Как будто ему продали разрекламированное шоу, а на выходе оказался глухой, тусклый подвал. Минхо вспомнил тот момент, когда всё сломалось окончательно. Когда он взял у одного из местных красавчиков новую дрянь. Подумал ну что, раз на то пошло, оторвёмся. Отпразднуем жизнь. И действительно пару часов казалось, будто мир вокруг разваливается на осколки. Будто он лёгкий, как дым. Будто можно забыть всё. Кроме одного. Где бы он ни был, как бы его ни вело перед глазами всё равно вставал Чан. Его взгляд, его ухмылка, его грубые руки, запах кожи и этот голос, который мог одновременно вывести из себя и пробить насквозь. И чем сильнее Минхо понимал, что это всего лишь эффект вещества, тем сильнее хотел… настоящего. Настоящего Чана. Настоящих рук. Настоящей злости, желания, того безумного жара, который был только между ними. И тогда он понял хоть в космос его отправь, он всё равно вернётся обратно. Потому что от этого не уйти. Никакие другие мужчины, никакие деньги, никакой глянец чужих апартаментов не могли дать ему этого. Минхо тогда плюнул на всё. Полусонный, разбитый, на полдороге уже поймав по морде в одном из переулков, потому что полез на рожон, как обычно. Без денег. Без телефона. Без нормального плана. Просто пошёл. Шёл, шатаясь, почти падая, но зная, куда ведут его ноги. Домой. Туда, где остался Чан. Потому что больше негде. Потому что к черту всё только там. Только он. Минхо тяжело выдохнул, подошёл к зеркалу и провёл пальцами по скуле, где ещё оставался бледный след фиолетового. Щетина цеплялась за кожу. — Красавчик, блядь, — прошептал он своему отражению. — Ну и дурак. В животе заурчало. Он выругался, потянулся за сигаретами, потом передумал. Подошёл к окну, сел на подоконник, уставился в темнеющий вечер. И всё ещё чувствовал в воздухе его. Чана. И ненавидел себя за это. И ждал. Как всегда. В квартире стояла какая-то тягучая, ленивая пустота. Та самая, от которой будто по коже бежал холодный липкий пот. Та, что не умеет шуметь, но умеет пожирать изнутри, пока ты остаёшься один. Минхо устал считать часы. Устал гадать, во сколько вернётся Чан. Устал ловить каждый звук, цепляться за шорохи, за скрип входной двери, чтобы в следующую секунду снова остаться в этой проклятой пустоте. Он ведь никогда не боялся одиночества. Наоборот привык, что сам себе и дом, и компания, и ад. А тут…Тут будто вырвали кусок. И что больше всего бесило, даже не Чан сам по себе. А мысли о нём. Навязчивые, липкие, тянущиеся шлейфом, от которых, казалось, уже и воздух пахнет его кожей и дерьмовой полицейской наглостью. Минхо пару раз порывался уйти. Но каждый раз понимал, что уйти-то некуда. В клуб нельзя, туда пока дорога заказана. На улицу тоже, шантажист с жетоном велел сидеть дома и не рыпаться, пока сам не решит, что Минхо достоин вернуться в свою грязную, но сладкую жизнь. В какой-то момент, на третий или четвёртый день этого полузабытого заточения, Минхо рухнул на диван и уставился в потолок. И тут его взгляд скользнул на старую, потрёпанную коробку из-под чая, которую он с месяц назад воткнул на самую дальнюю полку. Коробка из-под чая. Ну конечно, Минхо, ты же гений. Он сам же и распинался перед Чаном, что не дурак хранить в квартире такие вещи. Сам же выкинул все старые запасы, по крайней мере так сделал вид. Сам же спрятал остатки нормальных таблеток в эту самую коробку, потому что… ну кто вообще в этом доме пьёт чай? Чан? Пф. Его максимум кофе из автомата в участке. Минхо встал. Пошарил рукой. Нащупал. Открыл. И когда пальцы коснулись знакомой упаковки, на лице мелькнула усмешка. — Ну здравствуй, старая подруга. Он взял одну. Засунул под язык. Не проглатывал. Дал ей там растаять. И вот оно, привычное, тёплое, лёгкое. Мир чуть замедлился. Мысли стало проще расставить по полкам. Запах Чана в квартире уже не душил, а казался чем-то почти уютным. Всё стало… проще. Так прошло ещё несколько дней. Минхо почти не выходил из комнаты. Чан приходил поздно, пахнущий улицей, перегаром от чужих прокуренных кабинетов и злостью. Хлопал дверью. Что-то спрашивал. Минхо отмахивался. Они почти не разговаривали. Утром Минхо вставал с головной болью, кое-как оттирал под глазами следы недосыпа и остатков своих ночных "путешествий". Днём сидел на подоконнике, ковыряя ногтем старую трещину в раме, и думал о том, что скоро сорвётся напрочь. А потом снова тянулся к коробке. Чан почти перестал смотреть ему в глаза. А может, просто старался не видеть, как Минхо медленно скатывается обратно в своё привычное состояние. Порой Минхо даже хотелось поймать его за грудки, прижать к стене и заорать: "Ты же сам меня сюда загнал, так какого чёрта теперь отворачиваешься?!" Но он молчал. Потому что знал стоит сказать хоть слово, и снова слетит с катушек. А пока…Пока лучше притворяться мёртвым. Делать вид, что всё под контролем. Что эти таблетки просто временный способ не сойти с ума в четырёх стенах. Что его совсем не раздражает, как Чан по полдня пропадает, как не оставляет никаких сообщений, как дома пахнет пустотой. Что он не ждал. Хотя ждал. Каждую ночь. Минхо выдохнул, прижал подушку к груди и решил, что завтра обязательно всё изменит. Что перестанет. Что вернёт свою жизнь. Ну или хотя бы убьётся так, чтобы уже ничего не помнить.

***

Ночь была вязкой, как старый сироп. Минхо дремал, погружённый в мутный, тяжёлый сон, где всё мерцало приглушённым светом, а тишина казалась оглушающей. Где-то на границе сна и реальности он услышал, как щёлкнул замок. Негромко, осторожно. Потом по квартире прошли шаги. Неровные, чуть шаркающие. Такие, что по одному звуку можно было угадать, Чан. Минхо не открыл глаз. Он почти привык к этим редким, разбросанным по ночам возвращениям, к тому, как тот швырял куртку на стул, как стягивал кобуру, оставляя всё где попало, а сам падал на диван и засыпал не раздеваясь. Но в этот раз было по-другому. Шаги подошли ближе. Совсем близко. Минхо почувствовал, как кто-то опустился рядом с его головой сначала тяжело осел на пол, потом чуть наклонился. И тишина. Такая глухая, что слышно было, как в стенах скребётся ночь. Минхо, не открывая глаз, хрипло пробормотал: — Ты чего на меня пялишься в такую рань?.. — голос у него был сиплый, едва проснувшийся, с хрипотцой. — В курсе, что так делают только всякая нечисть?.. Вот сейчас как раз три ночи, и ещё от тебя несёт потом и улицей. Чан негромко усмехнулся, звук почти пропал в темноте. Минхо чуть приоткрыл глаза и встретился взглядом с Чаном. Тот сидел на полу, облокотившись на край кровати, и смотрел снизу вверх. Глаза усталые, чуть покрасневшие от недосыпа, но всё ещё те, от которых по коже пробегала дрожь. — Соскучился, — глухо сказал Чан. И поднял руку, медленно провёл пальцами по щеке Минхо, по скуле, по виску. Запустил пальцы в волосы, медленно, лениво. Как будто старался запомнить. Минхо вздрогнул. Чёрт, как бы он ни пытался злиться, это касание разливало по венам огонь. Нечестно. Он повернул голову, отстраняясь, и буркнул: — Ну, конечно… если бы ты не бросил меня тут взаперти, так бы и не скучал. Хрен бы ты вспомнил обо мне. Так удобно запер, ушёл, проблемы поразгребал… герой. Чан вздохнул. Улыбка сползла с его лица. Он чуть наклонился вперёд, подбородком почти коснулся одеяла. — Ты же знаешь… из-за кого у меня сейчас всё это дерьмо, Минхо. Я сутками сижу там не потому что хочу. Ты сам всё прекрасно понимаешь. Минхо вспыхнул. — О, да, конечно. Долго ещё сам себе будешь это повторять? Ты же сам тогда говорил: "Не отпущу"… сам же первый пропал, считай, бросил. Только сотрясал воздух красиво, чтобы я, дурак, поверил. Чан поморщился, сжал кулаки, но вместо того чтобы резко отреагировать, просто наклонился ещё ближе. Голос стал ниже, почти шёпотом: — Замолчи. Ты не знаешь, как мне сейчас… Ты понятия не имеешь, как я там тебя вижу в каждом углу, в каждом чёртовом отчёте. И ты сам это начал. Ты всё сам. Минхо хотел что-то ещё, ядовито, чтобы больнее. Остро. Но Чан не дал. Он схватил его за запястье, потянул на себя. Минхо вздрогнул, но не успел вырваться, Чан уже притянул его ближе, к себе, к полу, прижал к груди. — Хватит, Минхо. Хватит. Минхо брыкнулся. Толкнул Чана плечом. — Отвали. — Не хочу. Заткнись и побудь тише. Хотя бы раз. Он обнял крепче. Провёл ладонью по затылку Минхо, зарывшись пальцами в волосы, погладил так, как гладят пьяных и вымотанных людей, которых до боли хочется вернуть в жизнь. Минхо замер. Дышал тяжело, хрипло. Минхо чувствовал, как всё тело плавно тяжелеет. Будто мир вокруг обволакивал его ватным коконом, воздух стал густым и тёплым, а чужая рука в волосах действовала сильнее любого успокоительного. Он тихо вздохнул, уткнувшись лбом в плечо Чана. Думал про себя: в который раз я так легко… на нём. На его груди, на его руках, на его дыхании. Даже когда бешенство разрывает изнутри, даже когда невыносимо видеть эту морду, всё равно именно рядом с ним Минхо засыпал быстрее всего. Чан чуть пошевелился. Дернулся, как будто пытаясь размять затёкшие ноги, и Минхо недовольно замычал, не поднимая головы. — Не дёргайся. Мне так норм. Чан хрипло усмехнулся: — Да меня уже всё затекло, Мин. Я так не могу. Либо я на свой диван, либо ты делай доброе дело, пускай меня на свою удобную кровать. Минхо приоткрыл один глаз, посмотрел исподлобья. — А мне что за это? — Тепло моего великолепного тела, — театрально произнёс Чан, с лёгкой усмешкой. Минхо фыркнул. — Много ты о себе возомнил.Но… хрен с тобой. Он заворочался, отодвигаясь к стене, освобождая место. Чан поднялся, потянулся и направился к выходу из комнаты. Минхо подумал, что сейчас тот завалится на диван, но нет. Из-за приоткрытой двери услышал шум воды в душе. Конечно… решил всё-таки не вонять у меня тут, героический полицай, — лениво отметил про себя Минхо, зарывшись лицом в подушку, впитывая знакомый запах, будто боясь, что тот исчезнет, если отвернуться. Когда Чан вернулся, он споткнулся о край тумбочки, что-то с глухим стуком скинув на пол. — Да твою мать… — раздалось в темноте. Минхо снова замычал: — Ты чего там опять? Ломаешь мою квартиру ночью. Чан что-то невнятное буркнул под нос. Минхо слышал только обрывки: — …ни черта не видно…— …кто ж так мебель ставит, кретин… Чан нащупал выключатель и щёлкнул. Яркий свет резанул по глазам, и Минхо, зашипев, прикрыл лицо ладонью. — Выруби! — зарычал он. — Я сейчас глаза выколю себе. — Извини, — хмыкнул Чан, но свет не выключил. Минхо поднял взгляд, хотел нагрубить, но слова застряли в горле. Потому что выражение Чана изменилось. Его лицо стало странным. Глаза сузились, в них промелькнула та самая опасная тень, от которой даже у Минхо внутри что-то сжималось. — Что? — нахмурился Минхо. И только через пару секунд сам понял, на что уставился Чан. Чёрт… глаза… Он дёрнулся, опустив голову, но было поздно. Чан уже стоял рядом, взял Минхо за подбородок, чуть грубовато, приподняв лицо к свету. — Минхо… — голос стал низким, почти рычащим. — Что это? Минхо попытался увернуться, но Чан крепче сжал пальцы. — Да отвали ты… — пробормотал он, но взгляд Чана не отпускал. Ни на секунду. Тот вглядывался в зрачки, которые расплылись почти на всю радужку. В лицо Минхо, где чуть блестела испарина, в еле заметную дрожь пальцев. — Ты что принял? — спросил Чан. Не крикнул. Не заорал. Прошептал. И от этого голос стал только страшнее. Минхо посмотрел на него снизу вверх. И усмехнулся. Всё-таки усмехнулся, наперекор злости, страху, адреналину. — А какая разница? Ты же всё равно здесь, Чан. Вот и стой, раз уж пришёл. Он почти шептал. Слишком усталый, слишком больной, слишком переполненный этим клокочущим внутри. Чан ещё секунду молчал. Потом отпустил подбородок. И, не говоря ни слова, сел на край кровати. Минхо понимал, сейчас либо взорвётся, либо…И этого «либо» он сам уже ждал. Чан сидел на краю кровати, опустив локти на колени, пальцы сцеплены в замок, взгляд тяжёлый, почти угольно-чёрный. Минхо старался не смотреть, но чувствовал этот взгляд каждой клеткой. Будто горячее пятно прожигало кожу. — Минхо… — Чан выдохнул, будто проклиная сам факт, что опять приходится это делать. — Что это? Где ты это взял? Ты же никуда не выходил. Голос у него был ровный. Слишком ровный, как перед бурей. От этого становилось только хуже. Минхо сглотнул. — Да ты чего… Я… Это так, старая заначка. — Он попытался усмехнуться, но даже сам почувствовал, как фальшиво это звучит. Чан вздёрнул бровь. — Старая заначка? И я, значит, тут живу, сплю, ем, таскаю твою тушку с клуба, а под боком у меня всё это время лежало, и я не знал? Минхо чувствовал, как где-то внутри у него всё съёжилось. Та злость, что была на Чана, за запертость, за обиды, за то, что тот стал избегать, куда-то исчезла. А на её место пришло мерзкое липкое чувство. Что он реально вляпался. И сейчас лучше сгладить углы. — Чан, ну… чего ты начинаешь? Это просто… — Где оно, Минхо? Голос по-прежнему ровный, но взгляд уже стальной. — Покажи. Минхо закатил глаза, откинулся на спину и начал крутиться по кровати. Быстро, нервно, как ребёнок, которому не дают сделать по-своему. — Господи, ты как зануда мать. Ну ладно, ладно, только перестань сверлить меня этим взглядом. Он бросил на Чана насмешливый взгляд из-под ресниц. — На кухне. Полка с кофе и чаем. Дальняя коробка. Зелёный чай. Чан молча поднялся. Ушёл на кухню, шумно открывая шкафы. Минхо услышал, как шуршат коробки. Как что-то упало. И через пару минут Чан вернулся, держа в руках ту самую коробку. Потряс, достал маленький прозрачный пакетик, в котором перекатывалось пару таблеток. Минхо вздохнул и закрыл глаза. Чёрт… Чан посмотрел на него так, будто пытался понять, насколько глубоко тот влез на этот раз. — Сколько ты принял? — спросил, тихо. — Одну, Чан. Я же не дебил. Минхо даже сам не понял, почему проговорил это вслух так мягко. — Одну? И давно одну? Чан сел обратно, упершись локтями в колени, сжал таблетки в кулаке. — Меня столько не было. Я уже от усталости еле на ногах стою. А ты тут опять… Он прикрыл глаза, провёл ладонью по лицу. — Ты говоришь, что я тебя запер. Что я тебя бросил. А даже запертый ты, сука, умудряешься найти себе проблемы. Он сказал это тихо. Без злости. Без крика. И от этого стало ещё хуже. Минхо прикусил губу, отвёл взгляд. — А что мне делать, а? Он шепнул это почти неслышно. — Ты пропадаешь. Я один. Я с ума схожу. У меня в голове как… как чертова сирена. Я же не умею по-другому, Чан. Он закрыл глаза. — Ты сам знал, кого тащил из клуба, помнишь? Чан сидел молча. Ни одного слова. И только через пару минут положил руку Минхо на голову. Гладить не стал. Просто оставил ладонь на макушке. Минхо шмыгнул носом. — Ты же всё равно останешься, да? Пронеслось устало. Чан не ответил. Просто чуть сильнее сжал пальцы в его волосах. — Теперь я с тебя глаз вообще не спущу. — наконец нарушил молчание Чан, убирая ладонь с макушки Минхо. Голос глухой, уставший, но с какой-то странной уверенностью, будто вопрос уже решён. Минхо фыркнул, приподнимаясь на локте, чтобы лучше видеть его лицо. — Ага. Конечно. Ты уже не раз так говорил. Помнится, в последний раз ты тоже обещал не отпускать, а потом слинял на пару дней. Чан не повёлся на подкол. Он даже не обернулся. Просто сказал так буднично, что от этого стало только хуже: — Теперь будет иначе. Он повернулся к нему, опёршись на локоть. — Лучшее, что я могу придумать, это чтобы ты переехал ко мне. Голос был почти ровным, но взгляд тяжёлый. Минхо мгновенно напрягся. — Ты издеваешься? Он резко сел, свесив ноги с кровати. — Ты хочешь променять мне клетку с нормальным видом на крышу и нормальной кроватью на свою съёмную берлогу на скромную зарплату полицейского? Ага, щас. Ты с ума сошёл. Чан усмехнулся, но глаза оставались напряжёнными. — Ты сам ныл, что устал сидеть взаперти тут. Вот и выход. У меня под боком. Там ближе до участка, а значит меньше соблазна таскаться по ночам. И да, я буду знать, что дома ничего нет. Минхо скривился. — Ты хочешь сдать меня сам себе под домашний арест? Он вздёрнул бровь. — Ты в курсе, как это звучит? Ближе до участка… Ты же там меня и сдашь. Чан хмыкнул, усевшись обратно на пол, прислонившись спиной к кровати. Улыбка усталая, немного издевательская. — Не дождёшься. Он провёл ладонью по лицу. — Слушай, мне плевать, как ты это называешь. Удобно мне так. Мне спокойнее. Да и ты свой сраный чай уже сам пить не будешь. А остальное мы выбросим к чёрту. Минхо хотел ещё что-то сказать, открыть рот, но Чан уже устало махнул рукой. — Всё, завязывай. Завтра же. Собирай свои тряпки. Переезжаешь. Мне так проще проводить дома больше времени, а то тебя здесь одного оставлять, как младенца с гранатой. — Ох, как трогательно… — саркастично отозвался Минхо, но голос его уже звучал куда мягче. Он знал, что с Чаном бесполезно спорить, когда тот вот так. В этом упрямом, тихом состоянии он горы свернёт. Минхо откинулся на спину, тяжело выдохнув в потолок. Несколько секунд молчания. Потом сдался. — Ладно. Но если я через пару дней сбегу пеняй на себя. Чан хмыкнул. — Пробуй только. Я тебя из-под земли достану. И в этих словах не было угрозы. Только странная, тяжёлая, изматывающая привязанность. Минхо снова закрыл глаза. Чувствуя, как Чан медленно, почти нерешительно, лёг рядом, но не на его кровать, а прямо на край, так, чтобы едва касаться плечом. Тишина. — А сейчас спать. — пробормотал Чан, притянув одеяло.— Ты и так сегодня уже отыгрался. Завтра ещё выносить этот цирк. Минхо не ответил. Он уже почти засыпал. Чёрт. Как же всё-таки тепло рядом с ним. И как же бесит, что опять сдался.

***

Когда они наконец доехали, Минхо, едва переступив порог квартиры, остановился и огляделся. Он будто попал в какое-то заброшенное убежище после апокалипсиса. Пусто, холодно, стены обшарпанные, на окнах старые жалюзи, перекошенные так, что через них пробивались косые полосы утреннего света. Никакого декора, пара кривых стульев у обшарпанного стола, серый диван с одним подушечным валиком и кое-как прикрученная полка над раковиной. — Ты серьёзно? — Минхо медленно развернулся к Чану. — Теперь я понимаю, почему ты у меня так прижился. Моя квартира для тебя пятизвёздочный отель. А здесь что? Кошмар на съёмной улице. Ты вообще тут жил, а? Или это просто убежище для особо опасных? Чан вздохнул, ставя сумку с какими-то вещами на пол. — Ты не в санаторий приехал. Мне вообще норм. Тут хотя бы никто не лезет, и никто в мои вещи не роется. Минхо поморщился, проходя вглубь квартиры, открывая двери. — Во-первых — тут тесно. Во-вторых — пусто. Ты вообще здесь ночевал хоть раз, кроме как после дежурств? Он ткнул пальцем в старую тахту у стены. — Это что, твоя кровать? Да ты издеваешься. У тебя что, со вкусом траблы с рождения или ты сознательно к такому пришёл? Чан закатил глаза. — А мне что, особняк с бассейном снимать было? Это съёмная, Мин, не дворец. И вообще хорошо, что пусто меньше соблазна. Минхо присел на диван, резко скривился, тут же поднялся. — Он провалился. Он ткнул в сиденье. — Я почти провалился. Вот тебе и минус меньше соблазна у тебя тут даже соблазняться нечем. Холодильник хотя бы есть? Или ты живёшь на сухпайках? Чан рассмеялся. — Есть. Там даже еда. Можешь что-нибудь приготовить. А то будешь весь день сидеть, сдохнешь с голоду. Минхо фыркнул. — О, шикарно. Полный отпуск по уходу за собой. Я, значит, теперь как пенсионер: с утра в холодильник, потом телевизор, потом опять холодильник. Что дальше? Перекинуться в домино с твоим соседом через стенку? Чан сдержал усмешку. Он уже стягивал куртку и бросал её на спинку стула. — Наговорился? Он повернулся к Минхо, подходя ближе. — А теперь мне пора на работу. Минхо вскинул бровь. — Ты меня тут одного оставляешь? Вот так, значит, кинул на милость судьбы в этом… интернате для душевнобольных? — Мин. — Чан тяжело выдохнул.— У меня работа. Ты сам напросился сюда, помнишь? Не ной теперь. Делай, что хочешь: передвигай стулья, раскладывай свои тряпки, достань свечку для уюта, не знаю. Только без самодеятельности. А то устроишь тут пожар, и так с отчётами завал. Минхо насмешливо покачал головой. — А я думал, у тебя для меня отдельная программа на день: скандал, слёзы, разбитые тарелки. А ты меня просто скинул в эту халупу. Удивляешь, Чан. — Знаешь, что меня удивляет? — Чан наклонился, упёршись ладонью в спинку дивана, нависнув над Минхо. — Что ты всё ещё жив со своим характером. Так что цени это. И да, холодильник там. На полке кофе, чай… но лучше без коробочек с тайниками, Мин. Я предупреждаю. Минхо скривился, но промолчал. Чан смотрел на него ещё пару секунд, потом развернулся, накинул куртку и на ходу бросил: — Вечером буду. Постарайся хотя бы квартиру не взорвать. А лучше завари мне кофе к приходу. Минхо проводил его взглядом, не удержавшись от комментария: — Будь осторожен с желаниями, Чан. Дверь за полицейским закрылась. Минхо остался один. Он медленно обвёл взглядом пустую комнату. Тишина. Только слабое поскрипывание пола под собственным весом и редкие звуки из окна. — Ну, здравствуй, новая клетка. — пробормотал он себе под нос, плюхаясь обратно на диван. И правда…Клетка поменьше. Поближе к своему надзирателю. Но куда, чёрт возьми, теплее, чем он ожидал. Минхо долго сидел на месте, уставившись в закрытую за Чаном дверь. Пока её щёлкнувший замок не начал действовать на нервы. Он подался вперёд, поднялся, обвёл взглядом комнату. — Ну что, дорогая… — усмехнулся, поправляя футболку. — Теперь ты моя новая тюрьма. Как же нам с тобой повезло друг с другом. Он прошёлся по комнате, проводя пальцами по затёртому подоконнику, стукнул ногой по табуретке. Та жалобно скрипнула, едва не рухнув на бок. — Ты даже хуже, чем я думал. Минхо открыл шкаф. Пустота. Пара вешалок, старая толстовка, которую Чан, судя по пыли, сюда закинул бог знает когда. Он поджал губы. Перешёл на кухню. Открыл холодильник. Замер. Яйца, три бутылки воды, банка кетчупа, одинокий контейнер с чем-то невыразимого цвета и подозрительный сыр, который, кажется, уже второй раз пережил зиму. Минхо хмыкнул. — Ну вот и причина твоего несокрушимого здоровья, Чан. Ты же не питаешься, ты выживаешь. Это даже не холостяцкий набор это, блядь, экстрим-режим. Он достал бутылку воды, сделал глоток и зашёл обратно в комнату. Разложил свою сумку. Там всё то немногое, что он успел схватить из своей квартиры перед тем, как его окончательно туда не пустили: смена футболки, пара косметики, старая зажигалка с потёртым гравированным черепом и какая-то цепочка, которую Минхо всегда носил с собой, сам не зная зачем. Он выложил всё на стол. — Вот так вот. А теперь ты выглядишь хоть чуть живее, убогая нора. Прошёлся к полке, где стояли какие-то старые книги. Потыкал пальцем. Вытащил одну. «Уголовное право: практика». — О, не сомневался. Прямо библиотека развлечений. Идеально, чтобы сдохнуть от скуки. Он выкинул книгу обратно на полку, подошёл к окну. Посмотрел вниз. Унылая улочка. Заправка. Пара вывесок круглосуточных магазинов. Какой-то парнишка чинит велосипед, матерясь себе под нос. Минхо зевнул. Скука. Даже скука здесь пахла иначе. Не той клубной, когда за соседним столом кто-то дерётся, а ты решаешь, влезать или нет. А серой, липкой, как дождь, что идёт неделями. Он плюхнулся на диван, включил телевизор. Выключил. Потыкался ещё по комнате, заглянул под стол, открыл тумбочку. Там ничего. Пошёл на кухню. На полке с кофе и чаем расставил в ряд свои пачки, которые притащил. — Ну хоть здесь будет порядок. — Минхо приподнял бровь, аккуратно расставляя коробочки так, чтобы надписи смотрели наружу. Потом нашёл старую картонную коробку, вывалил оттуда стопку бумаг, сел на пол, начал рассматривать. — Ага… кто-то всё ещё хранит счета за воду за 2022 год. Видимо, воспоминания. Минхо криво усмехнулся и отправил их обратно. Прошёлся по спальне Чана. Аскетичная кровать, аккуратно сложенное постельное бельё. — Маньяк. Ну или святой. Хотя нет, маньяк. Святой бы не трахал меня в клубе. Прошёл ещё раз по квартире. — Идеальный вариант для съёмок хоррора. Тут даже душевые шторки скрипят. Он включил свет на кухне, посмотрел на часы. День только начался, а будто уже сто лет один. Немного злился. Немного скучал. Немного хотел сделать гадость. Чан слишком давно не давал ему этой привычной искры ни крика, ни подзатыльника, ни злости. — Ушёл, блядь, а я тут сдохни от скуки. Гениально. Он открыл окно. Потянулся. Ощутил, как прохладный воздух цепляется за кожу. "Ну что, Чан, я устрою тут тебе порядок. По-своему." — усмехнулся Минхо и полез в свою сумку за старой сигаретой, которую припасал на «особый случай». Минхо чертыхнулся, глядя на кастрюлю, которая уже третий раз норовила сбежать на плиту. Он раздражённо выключил конфорку, бросил ложку в раковину, посмотрел на скромный ужин. Макароны. Без соуса. Без нормальной приправы. Просто макароны. — Позорище. — пробормотал он, облокотившись на стол. Плевать. Есть хотелось. Он ел молча, быстро, больше для того чтобы занять рот и не разговаривать сам с собой. Потом со вздохом убрал со стола, вытер тряпкой столешницу, сложил посуду в мойку. Вытер ещё раз. Прошёлся по комнате, раскидал пару подушек, потом снова убрал их на место. Заглянул в шкаф пусто.Открыл ванную тоже ничего интересного. Выключил свет. Включил снова. Время будто вязло в воздухе. Минхо посмотрел на телефон. Прошло пятнадцать минут. А по ощущениям вечность. Он зашёл в комнату Чана, глянул на аккуратно заправленную кровать. Хотел плюхнуться не захотел пачкать одеяло. Прошёлся к балкону. Дверь скрипнула. Минхо вышел наружу, опёрся локтями на перила. Город внизу жил своей размеренной жизнью. Фонари, случайные прохожие, где-то сигнал машины. Скучно. Он прищурился. — Ну что, красавец, пора тебя хоть чем-то разбавить. — прошептал, доставая из кармана коробочку. Достал одну единственную таблетку. Долго смотрел. “Не смей” Словно в ответ, внутри головы промелькнул голос Чана. Минхо ухмыльнулся. — Ага. Щас. Он ловко надломил таблетку пополам. Половинку убрал обратно в коробочку, вторую закинул под язык. Ощущение чужеродности сразу по телу. Химия. Знакомое тепло. В этот момент где-то внизу раздался голос: — Эй, ты чё там делаешь? Минхо оторвался от своих мыслей и склонился через перила. На тротуаре стоял паренёк лет двадцати. Светлые, почти платиновые волосы, лицо чуть смущённое, но с наглой ухмылкой. — А тебя что, касается? — лениво отозвался Минхо, облокотившись на локоть. — Я сосед. — ответил тот. — Феликс. А ты кто? Друг Чана? Минхо усмехнулся. Шанс развлечься. Он облокотился чуть сильнее, прищурился. — Друг? — перекатил на языке. — Да можно и так сказать. Секс-партнёр, если уж быть точным. Феликс застыл с поднятыми бровями. Потом хмыкнул, отводя взгляд. — А… ну… бывает. Полицейская работа, скука, всё такое. Минхо склонил голову, глядя сверху вниз. — Точно подмечено. Кто-то ловит преступников, а кто-то снимает стресс. Феликс засмеялся, чуть поёжился от вечернего прохладного ветра. — Ну… удачи тебе со стрессом. Надеюсь, ты тут временно? Минхо пожал плечами. — А это уже как пойдёт. Зависит от того, сколько проблем Чан сам себе на жопу ещё найдёт. Феликс рассмеялся, помахал рукой. — Ладно, пойду. Если что я этажом ниже. Феликс. Минхо кинул короткое: — Запомнил. Ты весёлый. На фоне здешней тишины, целое событие. Феликс ушёл. Минхо ещё пару секунд смотрел ему вслед, потом вернулся в комнату, сел на подоконник. Хорошо хоть кто-то живой попался. А то можно было кукухой двинуться. Он провёл ладонью по лицу, почувствовал, как начинает действовать таблетка. Лучше. Чуть проще дышать. Чуть тише мысли. Минхо посмотрел на время. Чан до сих пор не написал. Он опустил голову на колени, обхватил себя за плечи. И в этом полумраке подумал, что скучает. Потому что даже придурошная ссора, даже ругань всё лучше этой пустой тишины. А ещё лучше Чан. Настоящий. Злой, уставший, пахнущий потом, но здесь. Минхо валялся на диване, уткнувшись в подушку и бездумно щёлкая пультом. Каждый канал унылая серость. Новости, какая-то очередная шоу-строчка, тупой ситком…Пальцы лениво перебирали кнопки, пока экран не замер на странном, абсурдном сериале. Сначала Минхо фыркнул. “Что за хрень? Кто это вообще смотрит?” На экране герои как раз что-то эмоционально выясняли: парень в костюме и девушка в школьной форме ругались посреди брошенного супермаркета, а сверху ещё и шёл дождь. Абсурд. Но…Прошло пять минут. Потом ещё пять. Минхо внезапно понял, что не может отвести взгляд. И дело было не в актёрской игре, она как раз была ниже плинтуса. А в том, что хоть тут всё куда проще, чем в его жизни. Здесь даже предательство подаётся с пафосной музыкой и крупным планом на лицо. Всё на поверхности, никаких двойных смыслов, никакой грязи под ногтями. Минхо зацепился взглядом за очередную драматичную сцену и откинул голову на подушку. — Чёрт, давай… давай же, признавайся, что ты её брат! — буркнул он, не заметив, как втянулся. Вдруг сзади клацнула входная дверь. Минхо дернулся. Время он совсем перестал ощущать. — Ты что, сдох там, что ли? — донёсся голос Чана из прихожей. Тот что-то бурчал себе под нос, стаскивая куртку. Минхо краем уха слышал как Чан шаркает по коридору, но не реагировал. Слишком увлёкся. Чан зашёл в гостиную, остановился у двери, опёршись плечом о косяк. — А я-то думал, как обычно: крики с порога, оскорбления в мою сторону, стакан воды мне в лицо, кофе на милостыню… А тут, гляди, тишина. И ты даже не бросил в меня пепельницу. Минхо отмахнулся: — Помолчи. Тут момент важный. Если он сейчас не признается, она выйдет за этого хмыря из третьей серии. А он, между прочим, убил её собаку. Чан застыл на месте. Прищурился. — Ты… это всерьёз сейчас? — Абсолютно. — отрезал Минхо, не отрывая взгляда от экрана.— Это кульминация сезона. Давай, давай же, открой ей всё, пока эта идиотка не уехала с ним в Гонконг! Чан фыркнул, закинул на плечо полотенце и двинулся в ванную. — Чокнутый. Идиот. Ненормальный. — бормотал он себе под нос, уходя. Минхо крикнул ему в спину: — И не забудь выключить горячую воду! Если ты оставишь пустой бойлер, я тебе твою душевую лейку в одно место запихну! Чан рассмеялся из ванной. — Всё, всё, молчу. Наслаждайся своим шедевром. Только не забудь мне потом пересказать, чем там дело кончилось. Минхо усмехнулся. А на экране парень в костюме наконец сказал: “Я твой брат!” — ДАААА! — Минхо с победным видом ткнул в воздух пальцем. Он даже сам не заметил, как губы растянулись в улыбке. Пусть его жизнь пока что по уши в дерьме, но эта странная, глупая, убогая мелодрама на экране сейчас спасала его от очередного витка самокопания. И отдалённый звук воды из ванной, и лёгкий шум шагов Чана в другой комнате…Почти делали эту квартиру похожей на… дом. Хотя бы на пару минут. Сериал шёл на экране уже пятую серию подряд. Минхо устроился на диване, растянувшись во весь рост, и искренне наслаждался тем, как нелепо и предсказуемо герои выясняли отношения. Плевать, что сюжет был дырявый как старые джинсы, в этом тупом экране было хоть что-то стабильное, понятное… Он как раз громко возмущался тем, что главная героиня опять простила ублюдка, как из-за угла, с лёгким плеском воды, появился Чан. Мокрая футболка безобразно прилипала к телу, вода капала с кончиков волос, пробегая по шее и груди. Вид у него был такой, будто он вышел прямиком из рекламы шампуня, только вместо радости на лице раздражение. Минхо, не отрываясь от экрана: — Ты что, хвастаешься своей красотой или мешаешь мне смотреть? Иди вон, любуйся собой в зеркало, пока оно не лопнуло. Чан молчал. Только подошёл ближе. В руке что-то блеснуло. Минхо чуть повернул голову и его кровь моментально пошла в пятки. Таблетки. Его таблетки. Маленький прозрачный пакетик. “Чёрт… я забыл…” Сериал в миг перестал существовать. Чан наклонился чуть ближе, поигрывая пакетом в пальцах. Голос его был низкий, сиплый и опасно спокойный: — Что это такое? Минхо вскочил так резко, что едва не снес кофейный столик: — Отдай. Дай сюда. — Нет. — Чан даже не пошевелился.— Я устал. Устал прикрывать твою грёбаную спину, устал бегать за тобой, устал притворяться, что всё под контролем. Не дам. Не дам тебе возможности снова залезть в это. Я слежу. Минхо сделал шаг вперёд, распалившись: — Ооо, что такое? Надоело, да? Злому дядьке полицейскому не нравится, что я живу, как хочу? Что ты весь такой праведный, а я нет? Чан дернулся, в два шага оказался вплотную, схватил Минхо за оба запястья, зажал их в одной руке, поднимая над головой. Минхо чуть захрипел, но не от боли. От того, как близко был Чан, как пахло от него мокрой кожей и мятным гелем для душа. — Прекрати тереться об меня. — рыкнул Чан. Минхо облизнул губы, усмехнулся: — То тебе не нравится, это тебе не нравится… А что тебе вообще нравится, а, Чан? — Мне хватает одной зависимости в доме. — коротко бросил тот, вглядываясь в его лицо. — Ну вот, видишь, одна. — Минхо специально потянулся ближе, почти касаясь губами щеки Чана.— А ты говорил, у нас ничего… Чан крепче сжал его запястья. — Ты. Ты, Минхо. Ты — моя зависимость. И она хуже любой дряни, что ты жрал. Я задыхаюсь, когда тебя нет. Я бешусь, когда ты рядом. Я не могу тебя отпустить и не могу тебя оставить. Поэтому я и забираю их у тебя. Хватит. Хватит травить себя, хватит убивать меня, хватит. Минхо на мгновение перестал двигаться. Глаза его потемнели, дыхание сбилось. Что-то внутри болезненно щёлкнуло. И пока Чан ещё держал его, Минхо тихо, почти беззвучно: — Поздно. Ты уже зависим, Чан. И улыбнулся так, как мог улыбаться только он, чертовски красиво, с примесью безумия, с тем самым оттенком обречённости. Чан медленно опустил его руки, но не отпустил. Пакетик с таблетками он сжал в кулаке. — Ты прав. Но раз уж поздно… я хотя бы сделаю так, чтобы ты не сдох первым. Минхо склонил голову набок, наблюдая за ним снизу вверх. — Ну, капитан, вперёд тогда. Держи меня на поводке, раз уж сам не можешь без. Чан стиснул челюсти. Буркнул: — Ты не оставляешь мне выбора, Мин. И, не отпуская его запястий, повёл к комнате. Минхо шел следом за Чаном, тяжело перекатываясь с ноги на ногу, все еще слабо ухмыляясь и чувствуя на губах привкус того самого почти забытого наркотического кайфа от ситуации. — Ну, я смотрю, у меня тут что-то намечается, капитан. — протянул он, сощурившись. Атмосфера-то… располагает. Но вместо того чтобы швырнуть его на кровать, как бы положено по всем негласным сценариям их странной, перекрученной связи, Чан провёл его мимо спальни. К балкону. Минхо застыл, насупился. — Эй, я вообще-то настроился на постельную драму. А ты куда тащишь? — Минхо с возмущением ткнул пальцем в сторону комнаты.— Я растроен. Это обидно. Чан молчал. Только толкнул дверь балкона плечом, впустив в комнату прохладный ночной воздух. На улице тянул ветер, тонкий, почти ласковый. Минхо замер на пороге, пока Чан не повернул его к себе лицом, положил ладони на его плечи, заставляя всмотреться в него. Минхо хмыкнул. — Чего ты меня сканируешь? — Это всё? — голос Чана был низкий и медленный. — Это всё, что у тебя есть, Минхо? Минхо небрежно пожал плечами, играя равнодушие: — Да. Хоть зуб тебе дам, хочешь? Усмехнулся. Но внутри уже что-то нехорошо зашевелилось. Чан не отреагировал. Сжал его подбородок пальцами, так чтобы тот не мог отвернуться, чтобы смотрел прямо в глаза. Так близко, что Минхо почти физически почувствовал вес этого взгляда. Давление. Суд. — Ты точно всё отдал? Или опять спрятал где-нибудь? — почти шепотом. Минхо дернулся, попытался съехать на привычную издевку, но не успел. Чан разжал пальцы, отступил на шаг, вынул из кармана тот самый злополучный пакетик…И положил его в ладонь Минхо. Тот уставился на него в шоке. — Ты меня пугаешь. Чего вдруг такой добрый? Вернул? А пыхтел тут, строил грозу с грозами. Чан скрестил руки на груди. — Выбрось. Сейчас. Здесь. Минхо вытаращился. — Ты издеваешься? — Нет. — Чан смотрел холодно, но в глазах плескалось что-то темное, дрожащее. — Или ты избавляешься от этой дряни, или… Минхо прищурился. — Или? — Или я не отпущу тебя от себя ни на секунду. А если выбросишь… я выполню любое твое желание. Любое, Мин. Повисла тяжелая тишина. Только ветер подхватывал с балкона легкую бумажку, шевелил волосы. Минхо усмехнулся. — Не много хочешь, Чан? — Не больше, чем ты. — ответил Чан. Минхо посмотрел на таблетки. На Чана. И почувствовал, как внутри что-то неприятно перевернулось. Чертов ублюдок. Чертов, грёбаный Чан. Почему он так делает, а? Почему его невозможно ненавидеть до конца? Минхо стиснул зубы, развернулся к перилам балкона, и, пока сердце бешено колотилось от злости и какой-то дикой паники, швырнул пакетик в темноту. Пластик скользнул в воздухе, сверкнул в свете фонаря и исчез в кустах внизу. Минхо развернулся, зло посмотрел на Чана. — Желание моё будет таким, что ты не осилишь. Учти. Чан медленно подошел, взял его за шею, притянул лбом к лбу. — Осилю. И ещё сверху дам. Потому что я не позволю, чтобы тебя у меня отняло хоть что-то, кроме меня самого. Минхо шумно выдохнул, не отрывая взгляда. И впервые за всё это время……было ощущение, что, возможно, именно этот Чан самая опасная, ядовитая и сладкая его зависимость. — Сволочь. — выдохнул Минхо. — Ты сам меня выбрал, Мин. — шепнул Чан, крепче сжимая его затылок. Ветер всё ещё гладил их волосы. Ночь за спиной казалась вязкой и вязкой. Воздух уже не был колючим, но пах какой-то глухой, покинутой усталостью. Минхо стоял у перил, почти не дыша, пока Чан держал его за затылок, их лбы всё ещё соприкасались. И в этом соприкосновении не было привычной жесткости. Не было игры на чьё-то поражение. Не было их вечного, изматывающего «кто кого». Было только это странное, выматывающее тепло. Такое простое. Такое обычное. И от того невыносимое. Минхо попытался ухмыльнуться, даже дернул уголок губ, но Чан этого не позволил. Не дал ему убежать в привычный сарказм, в оскал, в эту удобную маску. Пальцы на затылке крепче вжались в кожу, не больно, нет, но настойчиво. Так, что невозможно было не чувствовать. Минхо чуть дернулся. — Отпусти. — хрипло. Но Чан не двинулся. Минхо вздохнул. Потом снова. Тишина между ними была почти материальной. В этом странном тёмном балконе, где с улицы доносился только шёпот шин да редкий лай собак. Минхо опустил голову, подбородком уткнувшись в плечо Чана .Тот не пошевелился. Минхо мог бы отстраниться. Сделать пару шагов назад. Выбросить очередную колкость. Разрешить себе скатиться в привычную игру. Чан медленно погладил его по затылку. Спокойно. Тепло. Будто не было ничего между ними, кроме этой ночи, этого странного обоюдного одиночества, от которого оба бежали, как могли. Минхо стиснул зубы, но не отстранился. Он чувствовал, как медленно сходит дрожь с кончиков пальцев, как с каждой секундой острота тревоги плавится. Будто кто-то подставил ему ладони под ребра, в самую глубину, и сжимает так крепко, что вырваться можно… но не хочется. Минхо тихо усмехнулся, почти беззвучно. — Ты хуже, чем мои таблетки. — Знаю. — такой же шепот в ответ. Чан чуть отстранился, взглянул на него. Глаза Чана были такими спокойными. Настолько тёплыми, что это жгло. Минхо сжал пальцы в кулак, слабо ударил его в грудь. — Перестань. Я… я так не умею. Чан усмехнулся, перехватил его запястье и поднес к своим губам. Пальцы Минхо дрогнули, но он не вырвался. Тепло его дыхания коснулось костяшек. — Ничего. Научишься. И в этом не было притворства. Не было привычного «давай поиграем». Не было боли. Только эта невозможная, вязкая, тихая нежность, которая больше ранила, чем любая грубость. Минхо выдохнул. Почти сдался. Позволил себе прислониться лбом к его щеке. Чан не двигался. Лишь обнял его одной рукой, крепко, ладонью по спине, будто знал, как сильно Минхо сейчас хочется убежать, как привычно ему рваться из таких объятий, как тяжело быть вот так, просто человеком. Просто быть. И всё-таки… Минхо остался. Прошептал куда-то в воротник Чана: — Ты реально… полный кретин. — Ну… ты выбрал кретина. Терпи теперь. Легкая улыбка. Тишина. И тёплый ветер, от которого, кажется, не замёрзнуть этой ночью. Минхо впервые за долгое, слишком долгое время позволил себе замолчать. Не защищаться словами. Не бежать. Не скалиться. Он просто стоял там, уткнувшись в Чана, а тот гладил его по спине всё тем же размеренным движением, не спеша, не ослабляя хватку. И в этой простоте, в этом молчании, была куда большая близость, чем во всех их бурных ночах до этого. Такое тепло. Что будто начинает медленно топить лёд под рёбрами. Такое… что даже не страшно. А всего лишь странно непривычно. Минхо не помнил, кто первым наклонился ближе. Может, сам. А может, Чан. Да и какая теперь разница. Губы нашли друг друга почти случайно, без привычной жадности, без давления, без того рвущего на части голода, который обычно рвался наружу между ними. Этот поцелуй был другим. Мягким. Тёплым. Длинным. Так будто кто-то скользнул ладонью по обожжённой коже и не отпустил, давая ей остынуть. Минхо вздрогнул от того, как легко Чан коснулся его щеки. Будто не держа, а обнимая взглядом и кожей. Будто позволял ему в этот раз не защищаться. Минхо машинально сжал пальцы в его футболке, сам не понимая, когда поддался. Поцелуи были редкими. Тихими. Как будто Чан боялся, что от любого резкого движения всё рассыплется. А Минхо дрожал. Не снаружи. Там, внутри. Под рёбрами. Где-то между памятью и болью. Он не помнил, чтобы кто-то целовал его так. Без грубости. Без голода. Без давления. Будто не хотел сломать, не хотел взять, не хотел доказать. А просто... быть рядом. Минхо даже не сразу понял, что выдохнул в губы Чану что-то вроде: — Не делай так. Чан отстранился на секунду, взглянув в его глаза. — Почему? Минхо скривился в кривую усмешку. — Слишком… мягко. Чан чуть улыбнулся. И снова поцеловал. Медленно. Нежно. По-взрослому. По-больному. По-настоящему. Минхо сдался. Пальцы его скользнули по Чану, по спине, по мокрым ещё от душа волосам. Он втянул в лёгкие его запах, не мыло, не сигареты, не алкоголь, а чистый, вымотанный Чан. Тот самый, от которого хотелось одновременно выть и зарываться. Они медленно, почти невесомо, перемещались к спальне. Минхо ожидал, что вот сейчас Чан снова кинет его на кровать. Возьмёт жёстко, резко, как было в ту ночь. Что будет снова слишком много. Слишком жадно. Слишком больно. Но Чан просто опустил его на край постели. Медленно, не отрываясь ни губами, ни ладонями. И остался стоять. Минхо приоткрыл глаза, пытаясь понять где подвох. Чан смотрел на него так… как будто это был последний раз. Или первый. Минхо не выдержал этой тишины. — Ты же зверь, помнишь? Ты не умеешь так. — Умею. — спокойно. Минхо вздрогнул, когда Чан снова лёг рядом, обнял его, укрыл тёплой ладонью шею, медленно накрыл поцелуем висок. Потом щёку. Потом уголок губ. Потом медленно опустился к ключице. Минхо зажмурился. Каждое прикосновение было как затяжной вдох после долгого погружения под воду. Так мягко, так размеренно, что ему становилось страшно. Будто Чан выкрадывал по миллиметру всю его злость. Всю усталость. Всю броню. Минхо стиснул пальцы в простыне. — Хватит так. Я… я не… — Замолчи. — выдох в губы. — Просто… побудь. И он побыл. Не потому что не мог вырваться. Потому что не хотел. Минхо уткнулся лбом в шею Чана. Почувствовал, как тот гладит его по спине. Лёгкими, почти невесомыми движениями. Так, как будто знал, что именно сейчас нужно. Именно это. Без спешки. Без игры. Минхо запомнил каждую секунду. Каждую дрожь кожи. Каждое тепло. Так не трогал его никто. Никогда. И именно от этого хотелось то ли рыдать, то ли смеяться. А он просто задыхался от этого тихого, но жгущего тепла. Он не сразу понял, почему лицо стало влажным. Минхо приоткрыл глаза, моргнул, пытаясь сообразить, что это за тепло расползлось по щекам. Слёзы. — Блядь… — выдохнул он почти беззвучно. И тут же встретился взглядом с Чаном. Тот смотрел на него с таким выражением, что в груди кольнуло ещё сильнее. Ни насмешки, ни укора, только мягкая тревога и тёплый, до отвращения нежный, взгляд. — Эй… — Чан погладил его щёку большим пальцем, смахивая влажную дорожку. — Эй, ты чего?.. Больно?.. Минхо не выдержал, всхлипнул, сам над собой же, и тут же криво рассмеялся, хрипло, нервно. — Ты прикинь… — проговорил сквозь смех. — В прошлый раз ты меня чуть наизнанку не вывернул и ни разу не спросил, больно ли. А сейчас тут целый концерт нежности. Ещё спрашивает… Чан хмыкнул, но уголки его губ дрогнули. Он не отстранился, не отпустил, только чуть крепче притянул Минхо к себе, уткнувшись носом в его висок. — Ну раз шутки вернулись, значит, живой. Минхо опять попытался состроить привычную ухмылку, но слёзы всё ещё катились, и он устало закрыл глаза. — Ты такой, Чан… Такой тёплый, что… растопил, чёрт тебя возьми… И вот оно и полилось. — Знаешь что? — Чан улыбнулся. — Ты сейчас такой… мой. Он сказал это почти шёпотом, наклоняясь к Минхо, ловя губами его щёку, подбородок, уголок губ. Легко, обжигающе тепло. А потом поцеловал в самую макушку. Минхо снова всхлипнул, но уже без истерики. Оттого, что слишком сладко.Слишком хорошо. Слишком… безопасно. Чан скользнул губами ниже к шее, к ключице, оставляя за собой влажные, бархатные поцелуи. — Ты такой красивый, Мин… — прошептал он между поцелуями. — Целиком мой. И никакие твои таблетки… никакие клубы… никакие драные гостиницы тебя у меня не отнимут. Минхо прикусил губу, запрокидывая голову, чтобы дать Чану больше пространства. Тело предательски дрожало, как от холода, хотя было жарко. Чан скользнул ниже. Щекой, губами, кончиками пальцев. Каждое движение было выверено, будто не хотелось спугнуть. — Вот так… — снова шепот. — Знаешь, я мог бы вот так касаться тебя всю ночь. И всё равно не накасаться. Минхо сжал простыню, когда губы Чана легли на его живот. Поцелуи обжигали, но не оставляли боли, только странное сладкое покалывание, будто от электричества под кожей. — Ты такой… мягкий. Такой упрямый. Такой вредный. И всё мой. Минхо зажмурился. Вдохнул. Сжал пальцы в волосах Чана. — Хватит говорить чушь… ты меня этим убиваешь. — А я и собираюсь. — тихий смех, горячее дыхание на коже. Поцелуи опустились ниже к бедру, к внутренней стороне, и Минхо дернулся, как от удара током. — Чан… — хрипло. — Тсс… — тот поднял взгляд снизу вверх, глаза его горели в полумраке. Минхо не мог оторвать взгляд. Ни на секунду. Чан проводил пальцами по бедру, оставляя полоску мурашек, и снова прижался губами, чуть дольше, чуть крепче. И сказал: — Ты не представляешь, как давно я этого хотел. Не только твоё тело, Мин… всё. Тебя всего. Минхо сглотнул. И впервые не нашёлся, что ответить. Не было ни одной саркастической реплики, которая могла бы оттолкнуть. Ни одной привычной колкости. Ни одной стены. Только тепло.И эта ноющая, сладкая боль в груди. И Чан. Он притянул его за плечи, поднял вверх, прижал лбом ко лбу. — Давай просто… так. — шепнул Минхо. — Так? — мягкая усмешка. — Ты меня расплавил, тварь… доволен? Чан только улыбнулся. И поцеловал снова. На этот раз в губы. Медленно. Глубоко. Так, что мир снова перестал существовать. Минхо откинулся на подушки, тяжело дыша, его волосы растрепались, глаза блестели, губы распухли от поцелуев. Он смотрел на Чана снизу вверх, устало, нахально и с тем самым полусонным, пьяным от близости взглядом, который всегда доводил Чана до белого каления. — Ты вообще нормальный? — прохрипел Минхо, приподнимая бровь. — Съел меня всего, но к главному так и не перешёл. Чан усмехнулся, пальцами легко провёл по его ключице, будто невзначай задержавшись в ямке под горлом. — Я, вроде, помню, кто тут ныл, что я ему времени и внимания не уделяю. Вот и радуйся. Это я только разогреваюсь. Он склонился ниже, оставил поцелуй под ухом. — Ты сегодня — моя официальная месть за все твои номера. А потом отоспишься. Потому что как только я уйду на работу, чтобы ты не вздумал ничего чудить, тебе придётся лежать и приходить в себя. Минхо фыркнул, хотя голос у него дрогнул. Он попытался отодвинуться, но Чан легко перехватил его запястья и прижал к кровати. — Ну уж нет. Не в этот раз. — Ты больной, Чан. — Минхо усмехнулся, но сам уже цеплялся за него, будто боялся, что тот и правда уйдёт. — На тебя. — Чан легко цапнул его за мочку уха. — И, поверь, хуже, чем твои таблетки. Минхо дернулся, по коже побежали мурашки. Чан снова накрыл его губы, на этот раз лениво, почти медлительно, будто никуда не спешил. Поцелуи глубокие, с привкусом чего-то горько-сладкого. Пальцы блуждали по телу Минхо, изучая, оставляя на коже горячие следы, пока Минхо сам не выгнулся навстречу, выдыхая короткое: — Чан… Им уже не нужен был свет. Темнота комнаты стала вязкой и живой, обволакивая их, как кокон. Тело Минхо отзывалось на каждый поцелуй, на каждый мягкий, чуть грубоватый приём Чана. Никаких поспешных движений. Никаких привычных рывков. Только тепло. Плавное, нарастающее. Как вода, которая поднимается всё выше, затапливая разум. Минхо в какой-то момент забыл, где заканчиваются его границы и начинаются Чана. Словно растворился под его ладонями. А Чан говорил. Шептал на ухо самые невозможные вещи. Каким он его видит. Какой он красивый. Какой упрямый, что хоть и скулит, но сам всё это любит. Как ему нравится, когда Минхо дрожит от его поцелуев. И каждый поцелуй будто подчеркивал то, что Чан говорил. На губы. На шею. На грудную клетку. На ребра, где дрожала кожа. На живот, от которого Минхо сдавленно выдохнул. Минхо пытался шутить, но голос срывался. — Ну ты и… извращенец… — прошептал он, прикусывая губу. Чан только усмехнулся, снова притянул его ближе. — Я тебя уматать обещал? Так и сделаю. Чтобы потом тебя хватило только на то, чтобы обниматься со мной до утра. И, словно в подтверждение, его губы снова легли на шею Минхо, а руки прошлись по телу, будто заново перечитывая карту, которую и так знали наизусть. И тишина стала совсем другой, не тягостной, а обволакивающей. Паузы между поцелуями. Легкие вздохи. Хриплые шепоты. Тягучая, медленная страсть, от которой не спасёшься. Которую не отбросишь колкостью. Не прикроешь шуткой. Та, что лезет под кожу и остаётся там. И Минхо, вместо того чтобы сопротивляться, сам притянул Чана к себе. Потому что этого тепла хотелось больше, чем любой очередной дозы. Он уже сам не понимал, где это началось. И когда станет возможным остановиться. А, может, уже и не нужно. Минхо уже сбился со счёта, сколько раз за этот вечер он думал, что вот сейчас, вот ещё немного и Чан слетит с катушек. Сорвётся, вцепится в него так, как в прошлый раз, когда всё было на грани безумия, когда каждый поцелуй был похож на укус, а движения напоминали скорее борьбу, чем что-то нежное. Но нет. Чан будто нарочно тянул. Растягивал. Смаковал. Он держал ритм, как дирижёр держит оркестр, не позволяя ни единому движению сорваться вперёд. Каждое касание медленное, будто ленивое, каждый поцелуй с паузами, с затяжным, вязким послевкусием. И Минхо уже начинало это сводить с ума. Он выгибался, пытался дернуть на себя, пытался ускорить, но Чан только сильнее вдавливал его в матрас, тяжёлой ладонью удерживая за талию, заставляя оставаться в этом болезненно-сладком состоянии, когда удовольствие тянется, как густой мёд, растекаясь под кожей, но так и не достигая пика. — Чан… — Минхо зашипел, прикусывая губу. — Ты издеваешься… Чан склонился к его уху, его голос был низкий, хриплый, пропитанный теплом и каким-то странным спокойствием, от которого Минхо едва не вздрогнул. — А ты думал, я дам тебе просто сорваться? Хочешь быстрее, нет. Сегодня всё будет так, как хочу я. Ты будешь просить. Ты будешь плакать от того, что тебе мало, а я всё равно сделаю по-своему. Минхо сдавленно выдохнул. Тело горело. Он ненавидел это. Любил это. Плевался от этого. И тянулся ещё сильнее. Прошлый раз был взрывом. Жадным, беспощадным, почти грубым соитием, в котором ни тот, ни другой не оставили себе ни капли достоинства. А сейчас… Это было медленно. Так медленно, что голова шла кругом. Так вязко, что казалось воздух между ними стал плотным, как патока. И где-то на границе этой вязкой нежности Минхо поймал себя на том, что у него снова подступают слёзы. Не от боли от этой невозможной, вытягивающей душу близости. Потому что так никто с ним никогда не обращался. Так будто он не просто тело, не просто тёплая, доступная оболочка для чужих желаний. А что-то важное. — Я тебя хочу. Всего. Вот такого. Глупого, упрямого, скользкого, ехидного. Я же говорил, ты моя зависимость. Минхо всхлипнул. И снова притянул его к себе. — Ты… тварь, Чан… — слабо выдохнул он, пряча лицо в его шее. А Чан только крепче прижал его к себе, продолжая этот медленный, тягучий ритуал из прикосновений, поцелуев, шепотов и горячих дыханий. Минхо хотел ускорить. Хотел, чтобы всё закончилось быстрее или началось быстрее. Но с каждой минутой понимал, не хочет. Так… правильно. Так сладко больно. Потому что это не про страсть. Не про похоть. Это про то, как два человека, сломанных своими зависимостями, болью, одиночеством, впервые позволили себе не скрываться. Не прятать слабости. Не прикрываться шутками. Просто быть рядом. И когда Минхо наконец сдался, перестал брыкаться, перестал требовать, перестал торопить, Чан опустил на него последний взгляд, полный тёплой, чуть хищной нежности. Накрыл его губы, и ночь наконец стала их. И это было по-настоящему. Гораздо больше, чем в прошлый раз. Потому что теперь здесь не было пустоты. Только они. И никто больше. Минхо уже не соображал, где начинается он, а где заканчивается Чан. Будто всё тело разлетелось на крохотные искры, заполнившие комнату, воздух, кожу, простыни. Будто мир стал вязким, замедленным и от этого ещё прекраснее. Плечи дрожали, пальцы скользили по горячей коже, и где-то внутри скапливалось такое расплавленное, густое счастье, от которого одновременно хотелось смеяться, рыдать и вцепиться мёртвой хваткой, не отпуская. И когда всё разом вспыхнуло ярко, резко, как взрыв в ночном небе, как комета, пронзившая грудь, Минхо на миг правда подумал, что умер. А потом осознал: нет. Это просто Чан. Опять этот ублюдок. Сделал так, что снесло крышу. Он выдохнул в его плечо, зажмурился так сильно, что перед глазами заплясали осколки света. Грудь прыгала в сбитом дыхании, тело гудело и будто больше не принадлежало ему. А потом долгий, вязкий покой. Ни шума, ни лишних слов. Чан обнимал. Медленно, тёпло, так бережно, будто держал в руках потрёпанную временем дорогую вещь, которую боится повредить. Минхо чувствовал, как его ладонь лениво скользит по спине, почти не касаясь, будто проверяя: всё ли на месте. И от этого было так странно хорошо, будто кто-то всё детство отбирал у тебя игрушки, а теперь вернул сразу всё. Минхо тихо фыркнул, не открывая глаз. — Я только что видел рай, — хрипло проговорил он. Чан рассмеялся. Низко, хрипло, чуть устало, так, что звук вибрацией отдался в груди. — Ну вот, я тебя почти довёл до божественного откровения, — усмехнулся он, продолжая поглаживать его по плечу. — Ещё пару таких ночей, и ты в церковь запишешься. Минхо скривился. — Не. Я лучше в клуб. Там хоть бар есть. — Ты даже после такого умудряешься быть скользким ублюдком, Минхо. — Чан качнул головой, но улыбка с губ не сходила. Минхо, не открывая глаз, ухмыльнулся. — Ну так. Ты ж меня таким взял. Не говори потом, что не знал, на что подписывался. Чан вздохнул и подтянул его ещё ближе. Так, что у Минхо нос уткнулся куда-то в ключицу, а нога оказалась закинута на Чана. — Знал, знал… Но, чёрт, всё равно вляпался. — Угу… — Минхо сонно потерся носом о его кожу. — И теперь уже не выберешься. Я так просто не отпускаю. Чан улыбнулся. Промолчал. А потом тихо, почти неслышно сказал: — Я и не собираюсь. Тишина разлилась по комнате густым, домашним уютом. За окном лениво гудели машины. Где-то вдалеке кто-то хлопнул дверью. А здесь, в этой тихой, взъерошенной после ночи комнате, было только двое. Чан продолжал поглаживать его по спине, будто боялся отпустить. Минхо притих, едва заметно дрожал от послевкусия, и думал о том, что этот вечер стоит всех ночей в его жизни. И что, наверное, впервые за очень долгое время, ему было по-настоящему тепло. Проклято. Слишком тепло. И слишком хорошо. Он бы обязательно сбежал. Как всегда. Но только не сейчас. Сейчас — нет. Сейчас он крепче прижался к Чану и выдохнул: — Эй… А завтрак мне кто готовить будет? Чан тихо рассмеялся, ткнулся губами в его волосы. — Ты. Я ж тебе не домработница. — Вот скотина, — буркнул Минхо, но так и не отодвинулся. Потому что уходить из этого тёплого, тяжёлого кокона совсем не хотелось. И ночь ещё какое-то время продолжала дышать между ними. Минхо не заметил, в какой момент их дыхание стало одинаковым. Когда поцелуи из алчных, захватывающих, доводящих до дрожи превратились в ленивые, почти рассеянные, будто оба пытались запомнить, на ощупь выучить каждую черту, каждую тёплую точку на чужой коже. Тепло было… душным. Тем самым, которое не оставляет места ни мыслям, ни тревоге. Только рука на ребрах. Губы у виска. И пальцы, лениво скользящие по лопатке. Минхо думал, что ему станет неловко. Что вот сейчас он обязательно оттолкнёт, отшутится, мол, хорош тут нянчить меня, я вообще-то крутой, я не про такое… Но всё было не так. Тело будто отказывалось выпускать Чана. Каждая клеточка, от голеностопа до самого сердца, цеплялась за это сладкое спокойствие, в котором не надо было быть сильным, злым, первым, быстрым. Он лежал, запрокинув голову на грудь Чана, слушая, как размеренно и глухо стучит его сердце. В какой-то момент даже повернул голову, прижался ухом просто чтобы убедиться, что живой. Что тут. — Ты чего там опять? — спросил Чан, голос низкий, чуть сиплый от усталости и недосыпа. Минхо не ответил. Только чуть крепче обнял его за талию. — Просто… проверяю. Вдруг тебя вырубило. Чан хмыкнул. — Ты бы заметил. Ты ж прилипчивый, как домашняя кошка, когда привыкаешь. Минхо тихо рассмеялся. — Сам ты кошка. Я пантера. Опасная. — Опасно ты только едешь по мозгам. Они замолчали. Минхо поймал себя на мысли, что впервые не хочет разрушать этот момент. Обычно да, быстрее оттолкнуть. Превратить в шутку, закрыться сарказмом, уйти, спрятаться в дым и музыку. Но сейчас… Он медленно, чуть неловко, взял ладонь Чана и поднёс к своим губам, коснувшись костяшек пальцев. — Эй, ты чё… — пробормотал Чан, но не отнял руки. Минхо поцеловал ещё раз. Без спешки. И не отпуская, тихо сказал: — Ты хуже, чем мои таблетки, знаешь? Чан замер. Минхо продолжил, чуть дрожащим, но наглым голосом: — Хуже, потому что тебя я тоже забыть не могу. И сносишь крышу куда сильнее. Только… по-другому. Так, что уже не отвяжешься. Чан молчал. Только пальцами чуть крепче сжал его руку. И от этого Минхо стало так странно тепло под рёбрами, что захотелось выругаться. Или рассмеяться. Или… вот так остаться. Он снова уткнулся в его шею, потерся носом. — Слышь, а ты правда не уйдёшь? Чан усмехнулся. — Минхо, я тебя из этого дома уже вряд ли выпущу. — Это угроза? — Это приговор. Они оба тихо засмеялись. А потом Минхо, засыпая, в последний момент успел шепнуть: — Не вздумай от меня срулить первым. Чан не ответил. Только провёл рукой по его затылку, спускаясь по шее к плечу. И крепче прижал к себе. Так они и уснули. Вперемешку из тёплых тел, слипшихся ладоней и этой новой, непривычной тишины. Не той, что пугает. А той, что греет. И ночь, кажется, впервые за долгое время была доброй к ним обоим.