Корона, испещрённая когтями

— А ну, стой! Снаружи послышалось нестройное ржание и казацкая брань. Николай обернулся на шум, а затем с невысказанным вопросом глянул на камердинера. Тот тут же встрепенулся, сдвинулся с места к дверце, открыл ее и выпрыгнул наружу. Раздались возмущенные возгласы. Ноябрь в Эстляндской губернии был ничем не лучше ноября Петербургского — сыро и зябко; то и дело накрапывал дождь. Дороги размывало, а до ближайших усадеб местной аристократии, где можно было совершить недолгую остановку, ехать было непозволительно долго. Оставшиеся два дня пути до Кейла-Йоа в приоритете была прямая дорога без задержек — он сам отдал приказ. Сложность была в том, что с прямой дороги к Ревелю они намедни свернули в объезд, прибавляя к расчетному времени непозволительно лишние раздражающие Николая полдня. Примерно; сказать наверняка было сложно, поскольку маршрут для таких поездок едва ли использовался — это был крюк, обходящий приличный отрезок пути вдоль Финского залива и не дающий путникам ничего, кроме возможности задержаться в местных лесах и чахлых деревушках, — а старую дорогу и вовсе размывало от недавних дождей. — Ваше величество, туман сгущается слепой, — напротив кареты возник хмурый Орлов, — и темнеет. Говорят, нужно переждать. — Что, всю ночь? — выгнул бровь Николай. Орлов поморщился: — Судя по всему. — Ваше величество, эти донские… тьфу ты, дурачьё! — в сердцах воскликнул вернувшийся камердинер и забрался в карету, на свое место. — Ни в какую, уперлись! Я им говорю: велено же вперёд, что вам тьма, некогда, некогда, у его Высокопревосходительства отдо… — Тихон, — раздраженно позвал его Николай, и Тихон мгновенно замолк. — Проедем вперед, до удачного места, и остановимся переждать, — доложил Орлов просто и вскочил обратно на своего жеребца. Жеребца этого ему подарил когда-то сам Николай. Теперь он смотрел на друга с завистью; ему тоже хотелось сесть верхом и размять кости, а не трястись в карете еще бог весть сколько. Стемнело действительно скоро. Не доехав до деревни, поставили походную палатку; Тихон занялся самоваром. Казаки развели костерок, сели кругом и затянули свои походные песни. Подали чай; кружка дымилась пряным травяным ароматом. Он окутал Николая и карету, и в душе немного потеплело. Они почти доехали до Ревеля и Кейла-Йоа, а там — приличная кровать, еда, чудесный сад, угодья для охоты и верный Бенкендорф. — Пройдусь вдоль дороги, — предупредил Николай Тихона, встал и направился прочь. — Один. — Ваше Величество, дак это ж… — начал было Тихон, но Николай метнул в него одним из своих суровых взглядов — и покорный камердинер лишь боязно вскинул седые брови и слегка поклонился. В темноте близ леса было удивительно спокойно. Николаю это было по душе: трекот насекомых в траве, уханье сов где-то над головой и запах сырой листвы приносили с собой умиротворение. Необходимость официального визита в губернию в этот раз как нельзя удачно совпала с отъездом графа в недавно приобретенное им имение, которое он намеревался превратить в родовое поместье. Что ж, Николай мог только пожелать ему в этом деле успеха… и подавить всколыхнувшее в груди недовольство, не давая шанса его осмыслить. Неспеша пробираясь сквозь густой туман, Николай вскоре добрел до места, откуда огни экипажа становились уже едва заметны. Не желая просто так волновать слуг и особенно мрачного в последние дни Орлова, он развернулся было обратно — и вдруг заметил в стороне, в чаще у дороги, какое-то движение. Он тут же напрягся. Волки? В это время года они уже зверели, но не подошли бы так близко к людям. Местные крестьяне должны были сидеть в поздний час по домам, а бродяги и преступники или вышли бы на дорогу, или ушли глубже в лес — чтобы не заметили. Николай озадаченно нахмурил брови. Затем движение повторилось, и меж деревьев мелькнул силуэт. На дорогу, прихрамывая, вышла старая горбатая женщина: седые волосы ее спутались и небрежно спадали на плечи, а морщинистое лицо с крупным носом обрамляли маленькие, как у мыши, черные глазки. В глазах этих ничего не отражалось; Николаю показалось на мгновение, будто они были мертвыми, но всё равно отчетливо его видели. Да, мертвые глазки смотрели прямо на него. Ему сделалось не по себе. — Здравствуй, батюшка, — прохрипела старуха на ломаном русском с сильным акцентом. Крестьянка, подумал Николай, мысленно одергивая себя, и вежливо кивнул в ответ. — Здравствуй, бабушка. Не страшишься бродить в это время по глухим лесам? — Я лес этот знаю, мне бояться нечего, — веско ответила старуха, — А ты, батюшка, не пужаешься? Николай опешил, а затем оглядел её сухое старое лицо и покрытую странными черными пятнами кожу. Она выглядела… не то чтобы больной. Скорее — древней. Но если она решила побродить по лесам, предчувствуя скорую смерть… — Ты, старая, не больна ли? — резко спросил он. Старуха вдруг рассмеялась. — А-а, болезни-то ты боишься! И болезни, и голода, и казни — да сам их люду несешь! Её скрипящему веселому голосу вторило уханье совы. Николай почувствовал, как внутри всколыхнулась горделивая ярость: — Молчи, раз не знаешь, что несешь! Лицо старухи вдруг сделалось из веселого жутким. Оскалившись, она в мгновение ока оказалась прямо подле Николая и вцепилась кривыми когтистыми пальцами ему в руку. Хватка обожгла сквозь одежду; он попытался отпрянуть, но не смог пошевелиться. — Боишься-боишься, бежишь ото всех к верному своему псу, а сам сердце казённое под мундир прячешь, — зашипела старуха страшным голосом и сжала руку так сильно, что Николай едва не заскулил. Туман сгустился до того, что отблески огня перестали быть видимы, и Николай перестал понимать, с какой стороны оставил экипаж. Он захотел позвать на помощь, резко вздохнул, открыл рот и не мог выдавить ни слова — воздух из горла выталкивало сухими клочьями. Сухой была горячая рука старухи, сухими сделались его глаза и, кажется, вся кожа. Сухой осенний лес словно замер и обратился весь — на них двоих. Издалека донесся, кажется, чей-то крик. Звали Николая. Подгоняя его панику, старуха заговорила снова, и голос ее отдавался в его голове многогласым эхо: — А сердце твое черви едят да очи закрывают; не быть тебе венценосцем, пока даже пёс твой лжёт тебе в глаза! — крикнула она и сплюнула на землю. Плевок её зашипел, а отцветающий рядом василёк жутко скривился, скорчился и стал увядать, пока от него не осталось темное пятно. Николай снова испуганно дернул руку в хватке, но старуха не отпускала, — так ищи правду на четырех лапах! Николаю почудилось, что её словам аккомпанировал раскат грома, хотя небо было ясным и безоблачным; высохшая его кожа будто бы стянулась, сморщилась, вторя васильку у дороги — ему захотелось расчесать ее до крови, лишь бы избавиться от этого мерзкого ощущения. Перед глазами потемнело. Последним, что он разглядел ясно, как прежде, было скривившееся лицо старухи. Затем все чувства словно стали стократ сильнее и ярче; оглушенный обрушившимися звуками и запахами, он успел заметить, как его руки покрываются чем-то рыжим, а затем покачнулся и рухнул на землю. — Здесь! — прокричал Орлов, рассеивая туман светом походного фонаря. К нему подбежал есаул с двумя казаками. — Ваше Величество?! — Ни черта не видать, — досадливо пробормотал один из казаков. Орлов опустился на одно колено и осмотрел землю: трава рядом с выходом в чащу была слегка притоптана. Едва заметный след вел вглубь, и он решительно направился по нему, сделал шагов десять — и застыл. На земле, у кустов, были небрежно разбросаны императорские сапоги. Один из них валялся чуть ближе — Орлов склонился над ним и осмотрел. Он был… словно чем-то изорван. Не ветками или камнями. Нож? Когти?.. Рядом блеснуло золотом; Орлов протянул руку и поднял оброненные карманные часы. Стекло разлетелось вдребезги, видимо, от удара о камни. Время на них застыло. — Четверть после пяти, — отметил он как бы механически. На примятой крышке виднелась гравировка: «Н.I. От А. Х. Б.». Орлов резко поднялся, обернулся и крикнул ожидавшему его есаулу: — Готовь посыльного до Петербурга с сообщением в Зимний. И зови всех сюда! Их нужно поймать, пока не ушли далеко! На небосвод поднимался тонкий месяц. Где-то вдалеке ухала сова. Промозглый ветер выл, будто насмехаясь над их беспомощностью.

***

— Hier, Herr Graf! Frische Fährte, — позвал егерь. Бенкендорф потянул за повод и обернулся в его сторону. Гончие у его ног оживились. Карл, псарь, коротко дунул в свисток, подзывая их к себе, проворчал: «Platt, Platt», — а затем громко простуженно чихнул. Бенкендорф поморщился. — Ты не говорил, что болен, — проговорил он и оглядел псаря с ног до головы, отмечая, нет ли у того серьезных симптомов. — Называть простые сопли болезнью было бы смешно, господин граф, — весело ответил Карл, — а отказаться из-за них от охоты — и того смешнее. — Когда вернемся, обратишься к доктору, — бросил он в ответ и снова посмотрел на егеря. Тот терпеливо проходил по кустам, что-то бормоча себе под нос. Охота на волков была для Бенкендорфа занятием обычным и, тем не менее, манящим. Переплетение собственных органов чувств с естественным, природным, дух выискивания и преследования жертвы, торжество победы над диким и необузданным, приведение местного мирка к порядку — это привлекало. Волки ближе к зиме бушевали все больше, а их истребление становилось не только развлечением, но и делом покоя крестьян и домашнего скота. Сегодня же утром они вышли на поиски без сопровождения и лишних людей, практически приватно; крупных кампаний устраивать не было нужды. Со дня на день к нему должен был прибыть Его Императорское Величество Николай Павлович — вот для кого Бенкендорф собирался приберечь лишних гончих, слуг, гостей и добычу. Он приберег бы и больше, если бы мог, но не знал, осталось ли в нём ещё хоть что-то, что не принадлежало до сих пор Николаю. Осенний лес шелестел вокруг них; листья, опавшие и еще державшиеся на деревьях, были покрыты рассветной росой; некоторые отблескивали падавший на них мягкий свет. Пели птицы. Собаки резво, возбужденно дышали. Егерь на фоне всё бормотал. Они продвигались по чаще, стараясь не сворачивать к болотистой местности, и Бенкендорф погрузился было в собственные неспешные раздумия, когда псы вдруг сорвались с места. — Чертовы щенки! — зашипел Карл и поднял было свисток, чтобы отозвать псов, но Бенкендорф вскинул руку: — Stopp! Они что-то учуяли! — бросил он, пришпорив коня, — Отзови их, если ничего не найдут! Вперед! Конь рванул вперёд, едва шпоры коснулись его боков. Позади егерь попытался вскочить на коня, чтобы успеть, но нелепо споткнулся о корягу и застонал; Карл воскликнул: «Хейки!» — и спрыгнул с лошади. «Сами разберутся», — решил Бенкендорф и не стал ждать. Хейки был достаточно опытен, чтобы не заработать серьезных травм — не так глупо; Карл же был достаточно сообразителен, чтобы оказать тому всю необходимую помощь. Он ловко перепрыгивал препятствия на пути; ветер бил в лицо, слышно было только стук копыт и стук крови в ушах, а взор сузился до мелькавших впереди гончих. Наконец, псы остановились; до Бенкендорфа донесся тревожный лай. Он настиг их за двадцать пять ударов собственного сердца; конь повинуясь команде, заржал и встал. Свора щерилась, встав полукругом, и рычала, но никто из псов не рвался вперед. Напротив, припав к земле и застыв, прижималась к покрытому мхом старому дереву лисица. Выглядела она плачевно: густой зимний мех склочился и спутался от налипшей грязи и потемневших мокрых листьев; она тяжело дышала, открыв пасть, и держала переднюю лапу слегка поднятой в воздухе. Заметив приближение человека, лисица, кажется, вжалась в дерево только сильнее. — Platt, — на всякий случай приказал Бенкендорф псам. Те продолжали стоять на месте. Итак, животное было, очевидно, ранено, измотано и напугано. Они собирались выискивать волков, а не лисиц, однако это, конечно, не помешало бы Бенкендорфу отдать псам приказ напасть и привезти домой новый трофей; в конце концов, так случайно наткнуться на лисицу и так легко загнать её в ловушку было событием слишком уж удачным. Именно это Бенкендорфа и смущало. Во-первых, рассуждал он мысленно, оглядывая зверя, лисица умудрилась повредить лапу, — судя по всему, до того, как её учуяли псы, — и из последних сил пыталась убежать. Во-вторых, до этого бежала она явно долго и упорно, словно гонимая какой-то целью — и это само по себе было странно. В-третьих, она была… слишком грязной для дикого, привыкшего к жизни в лесу животного. Да, лисы не умывались на манер кошек, но, как и любые другие животные, были в состоянии очистить шерсть самостоятельно, если пачкались. Эта же либо была слишком занята погоней (за кем-то или от кого-то — тоже был интересный вопрос), либо не осознавала, что за шерстью нужно ухаживать. Эта мысль натолкнула Бенкендорфа на догадку: — Bist du jemands sien? — задумчиво пробормотал он. Лиса услышала: уши дернулись в сторону Бенкендорфа, а голова приподнялась. Ему даже показалось, что в этом жесте было удивление, словно она не ожидала услышать от него таких вопросов. В-четвертых, взгляд у лисицы был… странный. Она не смотрела на Бенкендорфа, напряженно глядя на окруживших её псов, но он видел это напряжение в ее глазах, и в этом была суть. У нормальных животных не должно ничего читаться по глазам; опытный охотник или заводчик мог бы определить настроение знакомого зверя по его поведению или, может, голосу, но Бенкендорф видел глаза впервые встреченной им лисицы и читал в них напряжение, страх, усталость и, кажется, боль. В этом была суть. Он поспешил отогнать от себя странное наваждение и хотел было спешиться, когда вдали послышался протяжный свист; это был свист егеря. Псы потоптались на месте пару мгновений, — некоторые из них раздосадованно зарычали, — а затем побежали на звук. Бенкендорф остался с лисой один на один. Он ожидал, что она убежит, — он, вероятно, даже не успел бы достать ружьё и выстрелить, — но лисица не убегала. Всё так же рвано дыша, она осторожно глянула на него. Бенкендорф аккуратно спрыгнул на землю, стараясь не делать резких движений; лисица дернулась, но осталась на месте. Он приблизился, оказавшись от неё в четырех шагах, и снова заговорил: — Du büst ganz sicher jemands sien. Лисица в ответ вдруг дернула ушами и отвернулась. Бенкендорф не понял, что бы это могло значить, но речь она определенно понимала и как-то совсем, кажется, его не боялась — только оставалась настороже. — Vleicht krank? — спросил он скорее у самого себя, но лисица снова глянула на него и едва слышно тявкнула, будто не была уверена в собственном голосе. Он выгнул бровь и достал из переметной сумки флягу с водой. Откупорил. Затем медленно, не желая выглядеть грозно, подошел ближе. Лисица подождала немного и уселась, видимо, решив-таки не убегать; это одновременно успокоило и насторожило Бенкендорфа. Оказавшись достаточно близко, он на всякий случай сказал: — Ik weet nich, wo ik di nu anners pröven schall, — и опрокинул флягу, поливая лисицу водой. Она вдруг взбрыкнулась; он на всякий случай сделал пару шагов назад и глянул на неё с опаской. Вода попала лисице за холку, и она попыталась обернуться, чтобы посмотреть на намокшее место, а когда этого не удалось — повернулась обратно и бросила на Бенкендорфа взгляд, полный собачьего недоумения. А затем решила отряхнуться. Еще не присохшая грязь полетела во все стороны. Часть долетела до Бенкендорфа, падая на сапоги и брюки; он подождал немного, наблюдая за тем, как лисица потихоньку успокаивается, и резюмировал: — Nehmen wir an, das is genug. Кто бы из местных дворян не решил завести себе такого питомца и что бы ни привело к тому, что этот питомец оказался в конечном счёте здесь, лисицу стоило вернуть. Карл и Хейки не спешили объявляться, а телега для дичи была оставлена ими в специальном месте. Не ожидая, что лисицу получится уговорить идти следом, — она была странной, но точно не настолько, и он не забывал о поврежденной лапе, — Бенкендорф снял с себя шинель, раскрыл ее и снова сделал шаг навстречу, медленно опускаясь перед лисицей. Та пошевелила ушами. — So kann ik di leichter dragen, — проинформировал он и, не зная, поняли ли его, осторожно опустил шинель. Укрытая темной тканью, лисица продолжала сидеть смирно — только немного прогнулась под тяжестью; ноздри её, кажется, затрепетали от нового запаха рядом. Он взял полу и подвернул, едва придерживая чужой бок и списывая излишнюю покорность, — хоть бы погавкала на него для приличия или извернулась, что ли — на усталость не привыкшего к диким лесам и бегству от гончих псов животного. — Heb dien Poot hoch, — сказал он скорее просто так, и лисица… послушалась. «Точно, ручная», — заключил он. И умная — он наблюдал за собаками, хорошо различающими человеческую речь, но крайне редко видел, чтобы те понимали её столь талантливо. Завернув лисицу в шинель, он перенес вес назад, обхватил её руками покрепче и поднял, вставая вместе с ней с колен. И тут же покачнулся, удивляясь — она оказалась тяжелее, чем он ожидал. Шинель скрывала все тело от хвоста до морды, — только черный нос выглядывал из-под ткани, — и Бенкендорф перехватил её ещё раз поудобнее, надеясь, что не пугает животное сверх меры, а затем взял коня под уздцы и повел туда, откуда они пришли. Оказалось, что егерь с псарём выдвинулись-таки им навстречу; Хейки шел, едва заметно прихрамывая. Карл брел, как всегда, в окружении гончих. Заметив Бенкендорфа, они оживились: — Господин граф! — воскликнул Карл. Они направились к нему; тут гончие, обратившие на него внимание, снова рванули — в его сторону. Бенкендорф напрягся, непроизвольно сильнее обхватывая лисицу руками, и встал ровно. Псы подбежали и обступили его; он почувствовал, как лисица внутри задергалась в панике. Герта, матерая сука, попыталась встать на задние лапы, но тут Карл вновь злобно вскричал: «Stopp!» — и псы были вынуждены замереть. Карл заругался, отзывая их к себе, и решил остаться поодаль, чтобы не смущать зверей еще больше. Хейки подошёл к нему один. — Вы кого-то поймали, господин граф? — вежливо поинтересовался он. Бенкендорф кивнул и повернул лисицу так, чтобы Хейки стал виден конец морды. Глаза у него расширились: — Она что, живая? — Это, должно быть, чей-то питомец, — ответил Бенкендорф. — Нужно отвезти ее домой и осмотреть. И выяснить, не заводил ли недавно кто-то из местных лисиц. Хейки кивнул, внимательно рассматривая нос животного, и на всякий случай поинтересовался: — А она... не больна? — Вроде бы нет, — просто ответил Бенкендорф. — Вроде бы?.. — Не больна, — обрубил Бенкендорф. — Охота окончена. Возвращаемся. И напомни Карлу про доктора.