Корона, испещрённая когтями

Фалль встречает их лучами взошедшего солнца и гомоном снующей по двору прислуги. Телегу с притихшим лисом, все ещё прикрытым сверху шинелью Бенкендорфа, отвезли по его приказу в один из сезонных бараков. О том, что это был именно лис, ему по дороге сообщил Хейки: — Это видно по морде, господи граф, — пожал он плечами, когда были еще в лесу, помогая переложить животное в телегу; оказавшись на досках, лис высунул хвост и голову из-под шинели, дергая ушами. — Да и очень крупный для самки. Но надо будет осмотреть и перепроверить — уж подозрительно спокоен для самца в это время года, — добавил он. Лис на это не отреагировал, положив голову на одну лапу и поглядывая то на одного, то на другого. Он не стремился сбросить с себя шинель; размеренное глубокое дыхание его было видно по движению плотной темной ткани. Бенкендорф сделал мысленную пометку о том, что ее следовало позже передать прачке. Прибыв, он переоделся из охотничьего наряда и дождался Карла. — Как я и говорил, господин граф, — весело шмыгнул носом тот вместо приветствия, — всего лишь сопли. Нос его уже покраснел от постоянных высмаркиваний. Бенкендорф смолчал, кивнув, и направился с ним к бараку. Внутри было прохладно, но затхлый воздух не выветривался с тех пор, как сезонные работники покинули жилища — едва заметно пахло потом, сыростью и гнилью. Лис расположился в комнате сразу за передней на полу неподалеку от печи; склоченная шерсть в полумраке выглядела совсем темной. Шинель валялась прямо под ним и служила, судя по всему, лежанкой. Они медленно, на всякий случай решив не делать резких движений, приблизились к лису; тот поднял голову, глядя словно бы с недовольным прищуром — но не было похоже, будто он готов вот-вот на них накинуться. С другой стороны, по собачьей породе это вообще не всегда понятно; была у Бенкендорфа пара пренеприятных ситуаций… — Könnt wi em mit'n Stück Fleesch ablenken? Лис слегка повернул голову к Бенкендорфу, не меняя выражения морды. Карл покачал головой. — Он не подпустил бы нас к себе во время еды — это угроза. Все хорошо: он нервничает, но не агрессивен, — и подошел ближе, опускаясь перед зверем на одно колено. Лис напрягся: уши его слегка поджались, сам он словно попытался отодвинуться, а морда скривилась сильнее; он коротко замотал головой и замер, утыкаясь носом в лапы и поглядывая на них обоих в таком положении снизу. Когда Карл осторожно поднял руку, протягивая ее вперёд, лис щёлкнул зубами, словно пытаясь прикусить что-то в воздухе. — Platt, Platt, — спокойно забормотал Карл, замирая и глядя куда-то в сторону. Бенкендорф, наблюдавший за этим со стороны, сделал шаг вперёд — очередной клац вдруг превратился в тихое рычание. Карл плавным жестом показал ему остановиться и ждать. Ожидание растянулось; с настойчивостью и терпением едва ли не святого псарь постепенно смещался в сторону лиса, бормоча чушь успокаивающим голосом — даже Бенкендорф немного расслабился, — до тех пор, пока тот не позволил взять поврежденную лапу в руку. Карл осторожно сдвинул короткую шерсть пальцами; Бенкендорф не мог разглядеть ничего за его спиной и полагался только на размеренное дыхание обоих. Лис тихо вздрогнул и подобрался; Карл мгновенно замер, держа руки в поле видимости и глядя в пол. Не отстраняясь от лиса и не пытаясь осмотреть его снова, Карл сказал Бенкендорфу: — Всего-то ушиб, пройдёт через пару дней. Я скажу мальчишкам, что сделать. Вы пока постойте здесь, чтобы он начал привыкать к местным, господин граф, — и Карл, подождав еще минуту, аккуратно встал и вышел из барака. Дверь за ним закрылась. Бенкендорф неловко осмотрел опустевшую комнату. На всякий случай избегая зрительного контакта с лисом, чтобы не смущать его лишний раз, он медленно перебрал в голове список дел: необходимо было встретиться с экономкой, обсудить состояние запасов и отдать распоряжения по финальным приготовлениям к приезду государя; проверить работы в мызе и непременно разобрать часть документов из Третьего отделения — доклады, присланные накануне, лежали в кабинете и требовали изучения. Необходимо было также написать ответное письмо оставшейся в Петербурге Елизавете Андреевне… — Черт, — досадливо ругнулся он вдруг по-русски, хмурясь. Снизу, со стороны печи, в ответ на это раздалось тявканье. Он удивленно глянул в сторону лиса; тот не менял положения, подтянув больную лапу ближе к себе, и внимательно смотрел на Бенкендорфа. Он выгнул бровь: — Черт? Magst du keen Schimpfworte? Лис повел ушами, но промолчал. — Русская речь? — предположил он. Лис снова тявкнул. Бенкендорф снова нахмурился. Кто из местных знал и любил русский достаточно, чтобы приучить к нему собственного лиса? Знакомые дворяне, как и горожане в Ревеле, предпочитали родной язык государственному; если же лис был воспитан русскими и продан питомцем во взрослом возрасте… — Kust sa tuld? — спросил он; язык подвел — он почти никогда не говорил на местном наречии, хоть и понимал большую часть из уст крестьян и прислуги на слух. Лис не отреагировал. — Чудной, — сказал снова по-русски; лис зашелся коротким лаем и даже подскочил — но тут же заскулил и сел обратно, принявшись вылизывать лапу. Делал он это явно не в первый раз, не зная, как еще умерить боль: понаблюдав за этой картиной и решившись, Бенкендорф сделал пробный шаг вперёд — лис замер, глядя на него и что-то про себя решая, а затем медленно, не отрывая глаз, лизнул лапу снова. Сочтя это дозволением, он продолжил осторожно подходить, вспоминая, как это делал Карл: лис, оправившись, видимо, от стресса, пережитого в лесу, стал относиться к нему теперь с большей осторожностью. Оказавшись рядом, Бенкендорф опустился на одно колено, повторяя действия псаря, и медленно поднял руку ладонью вперед. Лис снова отстал от лапы. Он смотрел на протянутую ему руку долго, настороженно, будто ожидая, что она вот-вот превратится в бич или удавку; но во взгляде его вовсе не было затравленности, присущей животным, которых мучали хозяева. Он смотрел так, будто не доверял не этой руке или дюжине других рук, а самому Бенкендорфу. Наконец, морда двинулась в его сторону, замерла в нерешительности — и быстро ткнулась холодным влажным носом ему в ладонь, а затем так же быстро отпрянула, будто обожглась. Лис тихонько фыркнул. Ноздри его затрепетали. Бенкендорф едва заметно улыбнулся. Дверь барака распахнулась, и в комнату суетливо вошёл Карл, встал на месте и трижды громко чихнул вместо приветствия. — Allens is bereit, Herr Graf, — сказал он, отсморкавшись в рукав. Псаревы ученики — двое самых толковых, со слов их наставника, — под предводительством Карла познакомились с лисом, охладили ушиб на лапе и повели отмывать во дворе водой, за которой отправили еще одного местного мальчишку на речку. Удостоверившись, что ситуация была под контролем и передав, чтобы в случае чего шли к нему, Бенкендорф, наконец, покинул барак.

***

— Суета какая, — озабоченно поговаривала по-эстонски то и дело Марта, — суета… Зайчик, подай еще муки! Помощница споро схватила мешок обеими руками и подбежала к месившей тесто кухарке. Та улыбнулась девочке полными губами и продолжила работу, причитая. Причитала она больше для порядка, нежели из недовольства или свойств собственного характера — в отличие от стоявшей у входа в кухню дорогой её Хелги, уголки губ которой отчего-то почти всегда были опущены вниз. — Первое лицо Империи с визитом к Его Высокоблагородию, — безразлично сказала Хелга, опираясь о дверной проем и держа свои костлявые руки скрещенными на груди. — Суп у тебя не убежит? — Не убежит, — уверенно ответила Марта, но на всякий случай вытянула шею, глядя в сторону кипящего котла. — Огоньку бы. А где Воробушек? Я же утром попросила дров принести. — А этот мальчишка ничего не делает, как надо, — усмехнулась Хелга и вздернула острый нос, — проси его, не проси, все шатается по двору… — Госпожа, я видела, как Яана на речку послали за водой, — встряла вдруг, перебивая Хелгу, девочка, названная Зайчиком, — по делу самого господина графа! Давайте я сбегаю и ему напомню про дрова? — Сбегай, сбегай, — разулыбалась Марта; девочка тут же юркнула мимо Хелги прочь с кухни, не замечая прожигающего взгляда на собственной спине. — Она еще и перебивает. Крестьянская девчонка, — проворчала Хелга. — Так и ты не из благородных, — хихикнула Марта. Хелга скривилась. — Сама-то ты чего тут, милая? Работы нет? На любого, кто ляпнул бы ей такое — от экономки, еще более хмурой, чем сама Хелга, до пресловутого Яана, не знавшего себе места, — Хелга взбычилась бы по обыкновению мгновенно и беспощадно. На любого, кто не был Мартой; даже искренние замечания от нее для окружающих всегда звучали безобидно, а уж обычные вопросы не задевали вовсе. Оттого и ученицы, помогавшие ей на кухне, были избалованные и бесстрашные — уж это Хелга могла сказать наверняка. — Там ерунда, — буркнула она, дергая плечами. Все дела по прачечной были временно ей переданы собственным помощницам — уж те были выстроганы достаточно, чтобы нигде не напортачить. Сама Хелга решила провести последнее утро перед началом хаоса, всегда следовавшего за прибытием любых важных гостей графа, в умиротворяющей возне на кухне. — Ах, так ты прохлаждаешься, — кивнула Марта. — Помешай тогда суп, будь так добра; как Зайчик вернётся, скажу ей звать остальных на подмогу. — Балуешь ты их, — закатила глаза Хелга, послушно отрываясь от каменной стенки и ища половник. Стоило ей оказаться подле Марты, как та развернулась, хватанула ее рукой за подол и с силой подтянула ближе — Хелга чуть не улетела вперед, хватаясь за чужое плечо и глядя на Марту с видом оскорбленной девы. Марта снова хихикнула и вдруг чмокнула ее в щеку — едва почувствовав прикосновение, Хелга мгновенно выпуталась из объятий и принялась отряхивать одежду от муки, возмущенно сопя. — Чего творишь?! — прошептала она, боясь, что, если заговорит вслух, вместо речи выйдет противный визг, — А вдруг кто!.. — Да нету никого, — махнула рукой Марта. Зардевшаяся Хелга отвернулась к котлу и, достав половник, принялась сердито помешивать суп. В комнате правда никого не было — кроме, пожалуй, посапывавшего в уголке теплой кухни чёрного кота, наблюдавшего за прислугой одним глазом. Но коту все эти сцены были безынтересны; заворочавшись, он встал, потянулся, широко зевая, и незаметно выскользнул за дверь. Оказавшись на улице, кот зажмурился от бьющего в глаза солнца — уже близился полдень, — и двинулся в сторону хозяйственных построек, шмыгая в густую траву за домом. Шерсть вздымалась от ветерка, доносившего до него все нужные запахи: пробегавшая тут с пяток минут назад девчонка, еще кто-то из слуг, речка, запоздалые цветы и пожухлая листва, очередная псина, — странно, что не со стороны псарни; видать, сбежала, а провинившихся уже сегодня-завтра выпорют, — отсыревшая древесина, мышь… мышь! Кот припал к земле, принюхиваясь и бесшумно следуя за запахом. Тот вёл вперёд, то и дело мешаясь с противной вонью и иногда ослабевая, но Мустик — так звали кота — был очень опытным охотником. Его, пожалуй, можно было брать с собой господам на травлю в лес; уж волков или лисиц он точно учуял бы верно, до того сильно от них вечно несло. Господа Мустика с собой не брали, но он, честно, и не печалился — мыши прельщали сильнее, а кусочком пойманной дичи с ним и без того всегда делилась добрая кухарка. След стал, наконец, совсем выразительным, и Мустик заметил свою цель у стен одного из бараков. Он подготовился к прыжку, примерился, не издавая ни звука, и бросился из-за укрытия вперед, нагоняя испугавшуюся мышь в два прыжка и мгновенно придушивая. Раздался писк; удовлетворенный собственной работой кот схватил добычу зубами, свернул за угол барака, чтобы потрапезничать в тишине одного из излюбленных своих местечек, и тогда, наконец, увидел — не сбежавшую из псарни шавку, а лиса. Лиса! Он сидел на траве, подставив намокшую рыжую шерсть солнцу, царственно-спокойно; рядом расположились псаревы мальчишки, а кругом собралась небольшая кучка любознательных слуг, отвлекшихся от собственных дел. Один из мальчишек попытался было погладить лиса за ухом — тот дернул голову, клацая зубами, и мальчишка тут же отказался от своей затеи. Мустик осоловело поглядел на это и принюхался снова, чего-то явно не понимая. Запах доносится странный: зверя явно отмыли, не избавив, само собой, от этой мерзотной вони — но пахло не только слугами и лисом, пахло еще кем-то другим. Одновременно очень знакомо и непонятно — и это совершенно сбивало с толку. — Эй, вам что там, делать нечего? Работать! — раздалось грозно по-немецки со стороны господского дома — грубый голос экономки все узнали мгновенно, засуетившись и расходясь. Мустик на мгновение замер, по привычке вместе с остальными испугавшись крика, а затем отвернулся и продолжил свой путь. Нет, ему таких проблем — таких странных и сбивающих с толку проблем — не надо, он сегодня собирался просто пообедать. Но он обязательно разберется в происходящем позже.

***

Следующий перерыв в делах у Бенкендорфа выдался только после обеда, когда солнце ненадолго затянуло облаками. Он собирался провести его за одинокой прогулкой в парке; впрочем, стоило ему ступить за порог дома, как подле оказался юноша — из псаревых. Потоптавшись на месте, он прочистил горло и промямлил Бенкендорфу: — Herr Graf, seal… on rebane… Бенкендорф подобрался: — Что — лис? — Вы велели псаревым забрать шинель, — ответил мальчишка уже связнее. — А он это… не отдает. Бенкендорф внимательным взглядом прошелся по всему юноше с головы до пят: — Он на кого-то напал? — Нет, — удивленно замотал головой тот, — он на всех рычит, но даже не царапает. Но шинель… не отдает. — Почему пошел ко мне, а не псарю? — Было велено, — неувереннл сказал он, — все, что касается лиса — вам… Бенкендорф подавил желание закатить глаза. Повеление-то было, но касалось серьезных вопросов, а не всякой глупости! Как так можно… Юноша продолжал топтаться, явно желая убежать куда-нибудь подальше. Бенкендорф махнул рукой, ничего не говоря — и он испарился моментально, вспугнув присевшую на кочку неподалеку птичку. Он мог бы послать того разбираться самому или повелеть Карлу заняться вопросом, но что-то подсказывало, что в ситуации, как описал ее мальчишка, они бы только провозились лишние часы и пришли к нему вскоре снова — а Бенкендорфа раздражали неплодотворные промедления и невозможность что-то контролировать. Барак встретил его не гостеприимнее прошлого раза; вокруг уже никого не было, хотя часть прислуги, проходя мимо, глядела в сторону проседавшего домишки, отстроенного в этом месте едва ли не среди первых еще до того, как Бенкендорф приобрёл землю, с плохо скрываемым интересом. Лис, казалось, вообще не сдвинулся с места с тех пор, как они расстались, разлегшись во все том же, по всей видимости облюбованном им уголке. Лежал прямо на шинели — та была неровно сложена и придавлена тяжелой (а Бенкендорф уже успел убедиться, что была она не из лёгких) тушкой; вокруг виднелись небольшие клоки шерсти и остатки лесной грязи. Да, определенно следовало передать прачке… пока не пришлось чинить или, того хуже, выбрасывать. Он решил не повторять ритуал знакомства в третий раз и сразу прошел вперед, пока лис не оказался в шаге; не шелохнувшись, лис с интересом взирал на Бенкендорфа снизу вверх. Больную лапу ему перевязали, чтобы зафиксировать, и положили поверх прохладную тряпку — та валялась рядом, оказавшись, видимо, невостребованной. — Мне передали, что ты себя плохо ведешь, — начал Бенкендорф сразу по-русски. Лис на это дернул ухом и с интересом склонил голову. — Так что я пришел договориться. Будь так любезен, пересядь в другое место. Лис не двигался. Бенкендорф мысленно вздохнул: черт, понятное дело. Это было умное, но животное, конечно, оно всего лишь реагировало на знакомую речь, ничего при том не понимая — а он разошелся, пытаясь вести с ним переговоры. Что бы он там себе ни придумал прежде, удивляясь чужой сообразительности, теперь это ставило его в глупое положение: он стоял посреди старого барака и разговаривал с лисицей. Бенкендорф на мгновение прикрыл глаза, смиряясь с нелепостью ситуации; по крайней мере, его никто не видит — лис не в счет, — так что стоит, пожалуй, выбросить это из головы и заняться делом. Он снова, как в прошлый раз, опустился перед лисом на колено; взглянул в глаза, пытаясь высмотреть намек на агрессию или настороженность, и аккуратно взялся за торчащий из-под рыжей тушки край шинели. Лис тихо рыкнул. Бенкендорф выгнул бровь. — Это не твое. Ты же знаешь. И потянул шинель на себя. …По крайней мере, когда один из дворовых котов вдруг улегся спать прямо на бумагах в его кабинете (Анна-Мария потом с полчаса костерила давно скрывшегося из вида кота и еще с час извинялась перед Бенкендорфом за то, что проглядела, как он пролез в дом), хватило просто потянуть за край листа, чтобы кот проснулся, почувствовал недовольство и спрыгнул с них самостоятельно. Может, это сработает и с лисицей… Рычание стало громче. Бенкендорф остановился. «Он на всех рычит, но даже не царапает». Он отвел глаза, но шинели не отпустил. — Она нужна была, чтобы безопасно и удобно перенести тебя сюда, — заговорил он, надеясь не столько объяснить что-то лису, сколько отвлечь его и настроить на мирный лад. Речь его была ровная и спокойная; он говорил размеренно, не повышая голоса и не переходя на шепот. Чем-то это напоминало переговоры с излишне резвыми и нервными лошадьми — правда, те никогда не пытались присвоить себе его вещей. — Это не твоя лежанка, это моя одежда. Дорогая, — добавил он, хотя стоимость шинели его не беспокоила. Вот если бы это оказалась парадная форма или, не дай бог, что-то из подарков государя… Говоря, он снова начал тянуть ткань на себя — и лис, действительно, судя по всему, отвлекшись на его голос, спокойно слушал — пока Бенкендорф не произнес «моя». Тут он выставил здоровую лапу вперед, укладывая поверх уезжающей ткани, как будто решил придержать. Эффекта от этого, разумеется, не было: Бенкендорф продолжил тянуть, не меняясь в лице и только замечая краем глаза, что лис уставился на него, почти не моргая. Один из когтей зацепился за ткань и почти сразу выпустил — недостаточно тонкий и острый. Когда одна из складок распрямилась, высвобождаясь из-под тушки, Бенкендорф перехватил покрепче и резко потянул шинель на себя, одновременно вставая, чтобы сразу оказаться на от лиса расстоянии. Это сработало: лис оказался дезориентирован и перевернулся, теряя равновесие и приземляясь на холодный пол. Но больше Бенкендорф сделать ничего не успел: зверь вскочил и бросился на него, размыкая пасть… И вгрызся зубами в полу шинели. Бенкендорф пошатнулся; лис зарычал, перетягивая вещь на себя, так что пришлось схватиться за нее второй рукой. Сцена развернулась комичная: они стояли друг напротив друга, вздыбив шерсть (один – буквально, другой — метафорично, конечно), держась за шинель с двух сторон и дергая ее то в одну сторону, то в другую. — Отдай, — прорычал Бенкендорф, не намереваясь отступать. Лис зарычал в ответ. Он мог бы задуматься о том, как глупо прямо сейчас выглядел и на какую нелепицу тратил свое время, если бы не был так занят, борясь в этот момент уже не столько за шинель, сколько за собственное достоинство. В один момент он даже испугался, что потянет слишком сильно и невольно повредит лису — и это даже пересилило трещавшее в нем раздражение. Вдруг он сейчас… что-нибудь ему сломает? Или порвёт? Но лис тянул его на себя, продолжая рычать, и казалось, что даже лапа его больше не беспокоила — настолько важным было то, за что он боролся. Сложно было сказать, сколько это могло продолжаться, пока кто-нибудь из них бы наконец не сдался, но этого и не произошло. Конфликт разрешился ошибкой — Бенкендорф лишь на мгновение ослабил хватку, собираясь то ли сказать что-то еще, то ли опробовать иную тактику, и лис, уперевшись до этого в пол лапами, вдруг отлетел и упал на спину вместе с шинелью. Впрочем, он тут же поднялся, напрыгнул на неё сверху, с вызовом глянул на растерявшегося Бенкендорфа, и улегся обратно, опустив морду вниз, зарываясь в ткань — ту часть, которую еще не успел пожевать и измять — носом. Бенкендорф стоял, расставив ноги в боевой позе, и пытался выровнять дыхание. — Отлично. Ты победил, — фыркнул он. Лис издал в ответ громкий тявк, заглушенный шинелью, и Бенкендорф невольно усмехнулся. Итак, он не смог отобрать собственную одежду у лисицы — фактически, своенравного и диковатого пса. Стареет, что ли?.. — Не знаю, зачем она тебе, но будь по-твоему. Но с твоим хозяином мы это позже обязательно обсудим. Лис отставил уши назад и прикрыл глаза, словно в момент потерял к словам Бенкендорфа всякий интерес; кажется, на этом беседа была окончена. Слегка раздосадованный, но больше выбитый из колеи, Бенкендорф ушёл из барака ни с чем, размышляя о том, что только что произошло. С другой стороны, жаловаться хозяину лиса — когда он обнаружится, — пожалуй, не стоило. Да никому, в общем-то — засмеют… Впрочем, можно было бы, подумал Бенкендорф вскользь, поделиться этой историей с Николаем. Тот любил хорошую шутку; по крайней мере, это точно подняло бы ему настроение. Он и не подумал бы поднимать кого-то на смех. Он бы выслушал его рассказ с простым и чистым, характерным для него одного в своей искренности интересом, во время совместной прогулки — или, может, какого-либо из иных занятий. А там, рассказывая все больше, и сам Бенкендорф бы решил, что не так уж и глупо, а вполне себе, действительно, забавно — проиграть лисице в битве за кусок тряпки… Он бы говорил об этом, сдерживая собственную улыбку, и смотрел, как собираются морщинки в уголках глаз, как становится светлее взор, а плечи, сдавленные тяжестью множественных невзгод, на спокойные минуты расслабляются в жесте вольности и доверия — или, может быть, даже хрупкой веры в то, что эта слабость будет ему хотя бы на счастливую минуту прощена… Да, определённо стоило рассказать. Быть может, даже завтра — если доедут, как ожидалось, сегодня, то вполне успеют… И почему от экипажа ни вести? Он вышел от бараков и направился во двор; общение с лисом можно было счесть за странный, конечно, но перерыв, после которого пора было вернуться к делам. Собрать списки знакомых из местной знати, написать нескольким, — хотя более элегантным ходом будет пригласить их на ближайший прием в усадьбе и разузнать о новостях поаккуратнее, — понять, откуда взялся лис… он успеет разобраться с приготовлениями для этого сегодня и сможет затем перейти к более насущным вопросам прежде, чем наступит ночь… Размышления Бенкендорфа были прерваны в момент, когда он вышел ко двору и увидел наконец-то прибывшего в мызу фельдъегеря. Его тут же охватила какая-то совершенно глупая радость, и он едва не кинулся вперед, чтобы получить сообщение из рук в руки, но фельдъегерь заметил его сам, обернувшись — и, стоило ему приблизиться, как в нутре вместо предвкушения сразу закопошилось дурное предчувствие. Фельдъегерь пытался выровнять дыхание, едва спешившись с лошади, которую сейчас уводили в конюшню — и Бенкендорф заметил, что бока у нее были в мыле. У хорошей, выхоленной и тренированной лошади, которую должны были, в случае долгой поездки, своевременно сменить, и шедшей сейчас за конюхом, едва перебирая ногами. Он перехватил взгляд фельдъегеря — выглядел тот немногим лучше. Движением руки Бенкендорф остановил спешившую к ним экономку и сам подошел вперед. Фельдъегерь поприветствовал его и молча, понимая без слов, достал из сумки наспех запечатанную, смятую в нескольких местах записку. Вид этой записки встревожил Бенкендорфа лишь сильнее. Он кивнул и стремительно развернулся, намереваясь скрыться от лишних глаз. Дверь кабинета хлопнула за его спиной, послушно этому намерению отвечая. Тихий и короткий хруст печати был единственным звуком, вторившим в тот миг биению его сердца. Наспех выведенными линиями, в которых Бенкендорф узнал почерк Орлова, в записке сообщалось: «Н. пропал. Подготовьте людей. А.Ф.О.»