Корона, испещрённая когтями

Капли холодной, остывшей из-за морозного утра почти ледяной воды брызнули на шерсть: там, где она была подлиннее, они впитались в кончики, заставляя их немного темнеть, но большая часть попала точно по морде — лис от этого вздрогнул, зажмурился и, потерпев пару мгновений, будто бы раздосадованно встряхнул головой, смахивая и смаргивая влагу. — Никак не выходит, — простонал Тихон и перевел взгляд с лиса на полупустую баклажку у себя в руках. — Может, вода и не та, черт-те знают, как они ее тут святят… Лис фыркнул, встал и начал, все еще слабо прихрамывая на больную лапу, обходить по кругу комнатку барака — он увел сюда Тихона для приватности. Это был тот самый барак, в который его определил Бенкендорф, уехавший, кажется, около четырех часов тому назад. Его пока еще плохо ощутимое отсутствие отчего-то отзывалось у лиса в грудной клетке поднимающимся к горлу едва слышным рычанием, хотя освободившийся кабинет, в который пока не заглядывали ни гувернантки, ни экономка, оказался теплым, уютным и очень полезным местом. Лис наведался туда без спросу еще раз, чтобы определить фронт работ, прежде чем позволил обескураженному, но радостному и решительно настроенному Тихону опробовать на его шкуре парочку «свойских» средств. — Николай Павлович, — тихо позвал тот; решительный настрой у него уже угасал. Он стоял, опустив плечи и невольно взявшись за одно рукой, будто всей своей позой излучая вину. — Все молитвы перечитали, все словечки и трюки, которые я от знакомых припомнил, Господи прости, и те не сработали. Это ж какое проклятье сильное… Нам бы хоть дождаться, когда Александр Христофорович с Алексеем Федоровичем вернутся, и им сказать, чтобы посо… Лис вдруг громко и резко залаял: Тихон дернулся, перепугавшись, и так и остался растерянно стоять с открытым ртом; лис принялся нервно бродить из стороны в сторону, а затем, с заметным усилием заставив себя остановиться, аккуратно присел, поднял голову, отставляя уши в сторону, и снова пролаял, глядя прямо Тихону в глаза. В этом бараке они провели уже около часа, за который лис претерпел не одно окропление добытой откуда-то святой водой, не одну молитву и не один заговор; на заговоры Тихон решился не сразу и с тысячу раз перед этим извинился и перекрестил их обоих, виновато ежась под суровым лисьим взглядом. Тем не менее, лис стерпел и это; пробовал он и перекувыркнуться через себя, и накинуть тихоновскую, человечью одежку, и постоять на задних лапах по-человечьи — ничего от этих и всех прочих действий не переменилось, но каждое он выполнял молча, терпеливо и — почти — не возмущаясь. Оттого страстная непереводимая тирада, выданная им только что на упоминание людей, единственных, как казалось Тихону, способных в нынешних обстоятельствах принять полезное решение и вернуть все на свои места, прозвучала, будто гром среди ясного ноябрьского утреннего неба. И единственное, что мог в ответ этому грому сделать бедный Тихон — это все так же растерянно развести руками в стороны, жалобно надломив брови. — Николай Павлович, да не понимаю же я по-вашему! — в сердцах воскликнул он, не боясь даже и показаться грубым; лис в ответ с непонятным чувством, напоминающим раздражение, дернул ухом, подошел к нему ближе и снова сел, тихо, хрипяще что-то проурчав. Тихон тяжело вздохнул и отложил, наконец, на пол полупустую баклажку святой воды, которую до этого сжимал в руке. В двух саженях от баклажки расположился принесенный им в барак кулек с пирожками: лис метнул в его сторону глазами, облизнулся и тут же оторвался, как бы с небольшим усилием, чтобы выжидающе поглядеть на Тихона. Тот простоял так, подле него, с минуту, пальцами задумчиво перебирая собственные тонкие седые волосы на голове, пока не распахнул широко глаза, догадавшись, и не изрек: — Николай Павлович! — лис заинтересованно поднял темный нос и слегка склонил голову. — Вы же там, на улице, смогли мне донести, что это вы и есть. Так это ж, — он снова всплеснул руками, но теперь взбудораженно, — кивните, что вы меня понимаете, Николай Павлович? Лис просидел неподвижно пару секунд, а затем неуверенно, будто забыл, как это правильно делать, опустил голову вниз и снова поднял. Движение получилось чуть размашистое и на вид странное. Лис прижал уши к голове и тихо фыркнул. Тихон почесал затылок: — А помотать головою, если не согласны? Он задумался, глянул правее от Тихона, — там лежали пирожки, снова на мгновение привлекшие его внимание, — затем левее, и повторил движение несколько раз. Выглядело почти по-человечески, но все равно странно, как если бы головой мотал по команде бездушный механизм. Словно понимая, что выходит снова не то, что надо, лис поднял голову, проникновенно посмотрел Тихону в глаза и гавкнул. — Изволите отвечать лаем? — понимающе уточнил он. Лис гавкнул еще раз — это было «да», как понял Тихон, — и принялся обходить Тихона по кругу, чего-то ожидая. Тихон догадался, что пришло время для вопросов. — Это, как бишь… — замялся он, собираясь с духом, и задал первый, — кто вас заколдовал? Лис резко остановился и посмотрел на Тихона, как на болвана. — Дурак, Николай Павлович! — тут же виновато сознался он, схватился за волосы и пожевал губу, прежде чем спросить снова. — Не так, не так. Вы видали того, кто вас заколдовал? Лис гавкнул ровно единожды — да. — Знаете вы этого колдуна? Лай повторился несколько раз: это означало, видимо, «нет». Тихон снова вздохнул. — Его-то найти бы, все проблемы бы решило… да уж и убежать мог. Николай Павлович, а вы все равно покажите по-своему, как выглядел колдун-то, а когда Бенкендорф вернется, я ему все рас… Его речь оборвалась громким, протяжным лаем; резко замолкнув, лис сверкнул своими умными глазами и медленно, но все так же неумело и механически, покачал головой из стороны в сторону. Тихону опять захотелось перекреститься. — …Нельзя к Бенкендорфу? — непонимающе спросил он. Гавк. — Так он же ж… это ж Бенкендорф, — тупо сказал Тихон. Лис буравил его серьезным взглядом. — Что, и к нему, и к Алексею Федоровичу нельзя? Лис помолчал какое-то время, словно раздумывая, а затем пронзительно гавкнул трижды. «Нет — нельзя, или нет — можно?» — засомневался Тихон. Лис раздраженно повел ухом, и он, спохватившись, кивнул: — Бенкендорфу и Орлову ни слова, — быстро заверил Тихон; судя по внешнему спокойствию лиса, он угадал верно — Орлову тоже нельзя было рассказать. Тихона так и подмывало снова всплеснуть руками — бог троицу любит, — и смятенно вопросить, отчего государь-батюшка, ставши пленником черного колдовства, которое не брали даже крест и крепкое слово, отказывался от помощи тех, которым прежде доверял, не моргнув и глазом, что собственную жизнь, что важнейшие государственные дела — но Тихон был еще не совсем старый дурак. В его седой голове оставалось преданности и веры достаточно, чтобы напомнить разуму, что Николай Павлович разбирается в собственных людях лучше него и всех прочих и что ставить этого под сомнение было совершенно невозможно. Даже если выходило, что государево недоверие пало на Орлова... да черт с ним, с Орловым — с его-то неотступностью, граничащей с наглостью, прожженным прагматизмом и вечным желанием набить себе брюхо чужими харчами; он и служил Николаю из собственного обещания — а чего оно ему стоило, обещание? — и давно вызывал у Тихона затаенные подозрения, которые он не решился бы, доверяя государю, выразить вслух. Но Бенкендорф, хоть и немец, был делом совсем другим. Бенкендорф следовал за своим императором тихой неизменной тенью с самого дня его воцарения; того раньше он рекомендовал себя человеком верности и чести, вел с великим князем переписку и невольно привлекал того к себе собственным образом мысли, опытом сражений и жизни, идеями, увлечениями и стремлениями. Тихон наблюдал за их дружбой, давно взращенной и прошедшей, казалось, все проверки, крепкой и верной, собственными глазами, — и, хотя быть камердинером Николая он удостоился не далее как семь лет назад, за все время Тихоновской службы при дворе неощутимая связь между государем и близким его другом только и делала, что росла потрясение за потрясением. Бенкендорф был лично предан и упорен, как никто. Скажи ему Тихон, убеди его в том, что Николай Павлович был здесь, с ними, проклят и обращен, и тот, едва поверив, тут же бросился бы ищейкой по любым имевшимся следам. Он бы собственными костьми лег, но нашел бы решение и вернул им государя. И теперь — что же? Его царь думал, что… Неоконченная мысль напугала Тихона, и он резко остановил поток рассуждений. Сомнения, которые расцветали вокруг этого потока, питаясь, послужат их делу одной только помехой; их следовало отбросить. Факт состоял в том, что обращаться к Бенкендорфу было нельзя, и беда, поразившая царя, была доверена ему, Тихону, и возложена на его собственные плечи. Он должен был догадаться, как помочь — а решение относительно Бенкендорфа следовало принять, как данность. Кому, в конце концов, знать правду, если не самому Николаю Павловичу? Тихон свел брови, мучительно размышляя о следующем вопросе. Что мог он предпринять, чтобы приблизить их к решению? Что знал и мог передать ему Николай Павлович — и что из этих сведений помогло бы Тихону понять, как поступить? Он знал только, что это было колдовство и что колдуна или колдунью Николай видел сам, но это совершенно ничего ему не говорило, а рассказать, что именно между ними произошло, лис не мог, и Тихон даже не был уверен, что от этого была бы польза. Им нельзя было терять время. Николай был подле него, в безопасности и в рассудке, но это было известно только им; в прочих кругах, где ничего не знали, вот-вот должна была разгореться паника; среди свиты она разгоралась уже третий день, и от пожарища их защищала только решительность уехавших на поиски Орлова и Бенкендорфа. В Петербурге было пока тихо; Петербург сейчас только просыпался, ничего не подозревая о беде, которая могла вот-вот его настигнуть. Могла — потому что то, настигнет она или нет, зависело от Тихона. Груз, который он от этой короткой мысли ощутил на собственных плечах, на пару мгновений вызвал у него дурноту, но он лишь встряхнулся, сбрасывая его, как лис до этого стряхивал воду с шерсти, и заставил себя думать дальше. Заговоры были бесполезны. Обманки и хитрости, которые Тихон припоминал с детства, вызывали у лиса одно только затаенное — он все равно улавливал его, подверженный силе привычки, — раздражение. Тихон продолжал верить молитвам, но перед этим колдовством они оказались по-страшному бессильны. Отчего? — Земли эти нам чужие, — догадался вдруг Тихон и тут же наткнулся на подозрительный взгляд лиса. — Россия-то Россия, — пояснил он, — а нравы не те. Вас на той дороге ведь наверняка здешний колдун обратил — значит, и способы должны быть здешние. Из местных их кто-то да и знает. Лис глянул с пониманием, склонил голову и тявкнул словно бы поддерживающе. С этим тихим тявком простой и понятный план, пришедший Тихону в голову, окреп окончательно. — Вот об этом и разузнаю, — заявил он торжественно и решительно. Он было развернулся в сторону выхода, чтобы тут же приступить к исполнению, но почти сразу остановился и снова поглядел на не сдвинувшегося с места лиса. — Это, Николай Павлович… — начал он смущенно. — Вам бы со мной идти. Вы чего важного, может, приметите… Ему было не по себе от идеи оставлять лиса здесь, в холодном бараке, одного, хотя он был более чем уверен, что ни один здравомыслящий человек не решится вести с ним беседу, увидев его в компании дикого зверя. Впрочем, в ответ на его сбивчивое объяснение и неловкое молчание лис только повел ушами и зашелся негромким длинным лаем. Увидев, что Тихон продолжает недоуменно озираться, он махнул хвостом и лег прямо там, где сидел, глядя выжидающе. Тихон почесал в затылке: — Изволите остаться здесь? — предположил он. Гавк! От этого ответа Тихона почувствовал облегчение. — Вы только потерпите, Николай Павлович! — воскликнул он, наполняясь былой решимостью. — А уж с тем, как вас расколдовать, мы обязательно справимся. И он, наконец, отправился к выходу из серой и сырой комнатушки. Когда скрипучая деревянная дверь закрылась за его спиной, лис подождал еще несколько секунд, задумчиво рассматривая искривившуюся с ходом времени поверхность деревяшек, затем неспеша поднялся, подошел к тряпице, на которой так и остались лежать уже давно остывшие пирожки, выхватил зубами один и принялся старательно щелкать пастью. Первый вдох свежего, едва ли нагревшегося с утра воздуха наполнил Тихону грудь. Он уверенно повернул направо от двери и прошагал вперед, прислушиваясь к обрывочным, суетливым мыслям — проследить за местными, поискать среди прислуги тех, кто бы его понимал, непременно вернуться к государю и извиниться, что не уберег, отправиться в Ревель искать православную церковь, поймать какого кота, коты-то всегда твари колдовские, авось подскажет, а может, дождаться все же Бенкендорфа, да нет, что же он все в голову-то лезет, — и только самым краем глаза заметил прямо за углом, у стены, небольшую человечью фигуру. Едва не подпрыгнув от неожиданности, Тихон развернулся к фигуре всем телом, внимательно в нее вглядываясь. Это был мальчишка, наверное, ровесник цесаревича — от роду лет двенадцати или около того, хотя вряд ли больше. Подле него валялись неаккуратной кучкой дрова; сам мальчишка стоял неподалеку от окна, ведшего в комнату, из которой только что вышел Тихон, и вжимался в стену так, будто пытался с ней слиться. В этой скрюченной позе ростом он доставал Тихону почти до пупа; короткие темные волосы на голове чуть спадали на лоб и не прикрывали глаз, а потому было прекрасно видно, что один он держал чуть-чуть приоткрытым, чтобы видеть, не собирается ли сделать что-то Тихон. Вся эта поза, в которой он так и застыл, даже, кажется, не дыша, с потрохами выдавала его не только в том, что он совершил некое преступление, но и в том, что он сам прекрасно это понимал, и его понимание сквозило понятными всем и всюду детскими чувствами — стыдом и страхом перед наказанием. Именно они и остудили пыл Тихона, первым порывом которого было испуганно, обеспокоенно заорать, непременно привлекая своим криком только-только проснувшуюся округу. Стараясь не переживать раньше времени, Тихон строго спросил: — Подглядывал за мной? Мальчишка чуть вздрогнул, пугаясь скорее рефлекторно, вслед за первым глазом открыл второй и несмело поднял на Тихона взгляд. Вместе с прежними чувствами в нем мелькали недоумение и любопытство. Язык, с досадой вспомнил Тихон. Не понимает. «А и не черт ли с ним тогда?» — подумалось ему вслед за этим. Даже если мальчишка подглядывал, то увидеть мог только старика, болтающего с лесным зверем; никаких государственных тайн и никакого колдовства эта сцена, пусть и странная, не выдавала. Он мог просто махнуть рукой и оставить его стоять тут, может быть, отчитать для порядку — уж по голосу догадается, что его бранят. Нет, не до воспитания ему чужих дворовых, решил Тихон, просто махнул рукой и направился дальше. Он успел сделать несколько размашистых, уверенных шагов, прежде чем ему в спину вдруг воскликнули: — Стой! Его моментально обдало смесью необдуманного облегчения, удивления и новой волны паники. Он резко повернулся и с неверием взглянул на мальчишку. Тот стушевался так же быстро, как до этого осмелел, чтобы позвать Тихона, и просто таращился в ответ, пару раз открыв и закрыв обратно рот, не находя, что можно было сказать. — Ты… по-русски говоришь? — тупо спросил Тихон. Мальчишка сперва нахмурился, будто не сразу понял, и только потом осторожно кивнул. — Не много. Меня учили. Голос его, хоть и тонкий, едва-едва хрипящий, показался грубым от того, как он говорил: не очень быстро, с короткими паузами, делая звуки грубее, чем надо: вместо «не» у него вышло что-то вроде «н’э», «меня» — «мэн’а»; легко было догадаться, что язык не был ему родным. — Слава богу, хоть кто-то! — негромко, но бурно воскликнул он, от накатившего облегчения хватаясь за сердце. Мальчик стоял, поглядывая на него с вернувшейся настороженностью. Радость Тихона продлилась несколько прекрасных, блаженных секунд, пока вслед за ней резко и болезненно не пришло осознание. — Значит, все-таки подглядывал? — повторил он грозно, медленно приближаясь. Мальчик стушевался еще больше, будто весь его запал ушел на то, чтобы окрикнуть Тихона, и теперь он об этом жалел. — И много ли ты услыхал? — Я не слышал! — пропищал мальчишка; вкупе с его акцентом сквозь этот писк понять, что он сказал, получалось не сразу. — Только шум. Я хотел смотреть… лису… Тихон оглядел его напуганное лицо, мрачно раздумывая о том, насколько пагубно будет ему поверить. — Ничего не слыхал? — спросил он все так же строго. Мальчик вжал голову в плечи. — Не слыхал! — неуклюже повторил он. — Расскажешь кому — получишь, — пригрозил Тихон, показывая кулак. Он понадеялся, что кулак выглядел для мальчишки внушительно; ему давно не доводилось кому-то грозить. — Ай, брысь. Он отступил на шаг. Мальчик смотрел на него теперь с подозрением, но не спешил уносить ноги; Тихон только пожал плечами и махнул на него рукой. — Rumal, — раздалось за его спиной. Теперь это был не крик; мальчишка произнес слово негромко, раздраженно и очень уверенно, зная, что ему за это ничего не будет. Тихон поморщился, не оборачиваясь, и потопал вперед, куда-то — кажется, в сторону конюшен. Уж если неотесанный ребенок здесь понимает по-русски, то кто-то из слуг точно должен… Оставшийся позади мальчишка, насупившись, поглядел ему вслед еще немного, а затем принялся собирать оброненные дрова. Мимо, бросив на его мальчишечьи дела короткий безразличный взгляд, просеменил дворовый кот, упитанный, черный, с белым воротничком. — Кыш, — шикнул мальчишка на него, топнув ногой, чтобы спугнуть кота. Это слово он подслушал у господина графа; ему очень нравилось, как оно звучало. Особенно ему нравилось слышать это «кыш» из уст большого и серьезного генерала, отгонявшего так от себя попавшихся под ноги кошек. Услышав от недовольного хозяина такое грозное шипение, кошки имели обыкновение вздыбиться и уйти прочь. Черный кот не повел в его сторону даже ухом. Мальчишка насупился еще пуще, обнял руками в старой пачканой рубахе охапку дров и понес в сторону кухни, раздумывая о том, успеет ли он прошмыгнуть внутрь мимо злющей Хелги. Первым делом Тихон, уже почти забывший о мальчишке, вернулся к главному дому. Даже без хозяев здесь было живо: слуги сновали кругом и виднелись за окнами первого этажа. Окрыленный, он подошел ко входу и был встречен лакеем. — Любезный, — обратился он к лакею, носившему фрак и немодные усы, — а подскажите… у меня с дороги спина разболелась, все неймется, доктор не помогает. Мне бы, — он понизил голос, заискивающе улыбаясь, — средство какое… от человека знающего, понимаете? Лакей вежливо выслушал это путаное объяснение, но в его взгляде читалось смятение. — Вам нужен доктор? — уточнил он с немецким акцентом. Тихон поджал губы. — Доктор-то и не помогает, — замотал головой Тихон и для верности схватился рукой за поясницу, будто у него ломило спину. — не надо доктора. Надо, знаете, местного… Он задумался о том, мог ли прямо сейчас сказать «знахаря» или, может, даже «колдуна», не отпугнув от себя лакея, но его перебил резкий, грубый окрик: — Was ist dort los?! Возле них, словно из ниоткуда, выскочила грозная, строго одетая женщина, в которой Тихон узнал распоряжавшуюся накануне о комнатах для свиты экономку. При виде нее лакей тут же встал смирно, как на военном смотре, и стал смотреть прямо перед собой, в пустоту. — Was’t du hier? — спросила экономка, обращаясь к лакею. Перед этим она оглядела с ног до головы Тихона и решила, видимо, что любезничать с ним надобности не было. — Herr klagt über Rückenschmerzen, — ответил лакей. Голос его был на полтона выше, чем когда он обращался к Тихону. — Der Arzt kam mit ihnen hierher, — проскрипела экономка в ответ. Интонация, хорошо различимая в немецкой речи, которую Тихон давно разучился понимать — он знавал немецкий раньше, в молодости, — заставила его призадуматься о том, чтобы прямо сейчас отступить к выходу и попытать счастья в другом месте. Схожий эффект, только сильнее, экономка оказала на мелко закивавшего лакея: — Ich wollte ihn gerade zum Arzt schicken. — Dann schick ihn, — бросила она и посмотрела, наконец, на Тихона еще раз — хотя лучше бы и не смотрела; под этим взглядом у него внутри все само сжалось, а в спину и вправду что-то стрельнуло. — Да что-то мне уже полегчало, любезные, — улыбнулся он вежливо, отступая на шаг. — Низкий поклон вам за помощь. Экономка выгнула тонкую темную бровь и пробормотала себе под нос что-то нечитаемое. Затем обернулась к лакею — тот вытянулся по струнке и поспешил исчезнуть. «Вот это дама», — подумал про себя Тихон, с круглыми глазами направляясь под ее тяжелым молчаливым взглядом обратно на улицу. Мимо него прошла по своим делам служанка, судя по всему, чья-то помощница; Тихон тут же обратил на нее внимание и позвал негромким «эй!». Служанка обернулась — это была милая девчушка, еще подросток, с чуть покрасневшими от прохлады щеками и удивленным взглядом. Она посмотрела на него, как-то нервно улыбнувшись, и Тихон, собрав все свое простое обаяние, начал опять: — Доченька, подскажи, у меня это, как бишь… Улыбка на лице у служанки стала еще более нервной; она вдруг быстро, испуганно ответила ему что-то на своем и пошла дальше, заметно ускорив шаг. Тихон досадливо почесал в затылке, растерянно глядя ей вслед, и побрел дальше, не замечая на себе взгляда четырех внимательных глаз. Он истратил следующий час, бродя по мызе, то и дело натыкаясь на местных и заводя один и тот же разговор. Спустя три или четыре упоминания больной спины он хватался за нее и ковылял по двору уже совсем натурально, забывая, болит она на самом деле или нет, но ни один из попавшихся ему людей не мог ничем помочь. Большинство только мотали головой, пожимали плечами или отвечали ему на своем, разводя руками; он повидал и флегматичного егеря, и резкого, грубоватого псаря, с которым говорил сквозь лай собак, и иностранца-садовника, приехавшего на мызу, с его слов, только год назад и ничего про здешние нравы не знавшего — носа дальше собственного жилища и садов с оранжереей он не казал. Некоторые слуги, способные связать пару популярных слов, кивали Тихону на его жалобы и предлагали доктора или свои собственные средства, и Тихон, морщась, вскоре пытался уже не изъясниться, а отнекаться. Одной из самых настойчивых, но вместе с тем и милых, оказалась в этом смысле полная кухарка, отложившая, чтобы выслушать Тихона, работу в кухне и только прощебетавшая что-то девушкам-помощницам. Разговаривал он с ней скорее жестами — по-русски кухарка не понимала совсем. Подле нее стояла, будто на страже, хмурая, чем-то явно недовольная женщина, та, которую он еще утром в панике пытался предупредить о лисе. Женщина в основном молчала; один только раз она негромко проворчала что-то, но получила в ответ непонимающий взгляд Тихона и неодобрительный — кухарки, и закатила глаза, смолкая. Но и кухарка не смогла предложить Тихону ничего, кроме пары веточек засушенных травок, из которых, вероятно, хотела предложить растереть мазь; Тихон на это замотал головой, извиняясь, и отказался брать. Тогда кухарка отнесла веточки обратно и поднесла ему, улыбаясь, немного пирога; его Тихон взял, душевно поблагодарив. Судя по выражению лица, благодарности были кухарке понятны. Из кухни Тихон вышел на свежий воздух с перебитым аппетитом и без единой зацепки. Он устало добрел до речки, протекавшей от дома в пятнадцати саженях; это удачное расположение зданий мызы, как он помнил, в одинаковой степени нравилось и Бенкендорфу, и Николаю Павловичу, и при каждом из прошлых визитов они спешили назначить отдельные часы для собственных личных прогулок вдоль нее по одному и тому же маршруту. Вода была ледяной; он немного подержал в воде у берега голую руку, поднес ее ко лбу, чтобы охладить, и нетерпеливо затряс ею, морщась. Холодный воздух обдул мокрый лоб приятным ветром, и Тихону стало чуть легче переживать наступавший в его жизни крах. — Ты можешь заболеть. Тихон повернулся на голос. У одного из старых деревьев стоял тот самый мальчишка. Он выдержал растерянный взгляд Тихона и добавил, все так же грубо выговаривая звуки: — Вода холодная. — И как же я не заметил, — буркнул Тихон. Бурчание пролетело мимо ушей мальчишки — впрочем, оно и не было адресовано ему. Он стоял, подпирая дерево, совсем не так, как до этого подпирал стенку барака. В его позе не было даже следа страха; он подогнул ногу, опираясь ей об основание ствола, стоял к Тихону немного полубоком и в руке держал надкусанное яблоко. Смотрел мальчик с каким-то наглым, но вовсе не нахальным выражением лица: он просто наблюдал за странным человеком, зная, что на этот раз ему не может ни за что достаться — то ли оттого, что он ничего не натворил, то ли оттого, что Тихон в наказаниях уже продемонстрировал полную несостоятельность. Эмоции в его глазах у Тихона углядеть не получалось. Он медленно, кряхтя, поднялся на ноги. Мальчик звучно хрустнул яблоком и принялся старательно его пережевывать. — Ты где яблоко-то в октябре взял? Не переставая жевать, мальчик посмотрел на яблоко, будто спрашивая, откуда это оно взялось. — Марта дала. Кто такая Марта, Тихон не знал, как не знал ничего другого, кроме, пожалуй, той части местных нравов, на которую уже успел наглядеться. Народ на мызе был в общем такой же, как и везде: в меру работящий, занятый собственной жизнью, — но слишком уж настороженный, вовсе не такой, к какому привык добродушный Тихон. Эту настороженность он объяснял себе влиянием на эту землю европейских холодных нравов и тем, что сам был для них едва ли знавшим языка чужаком, отвлекавшим от дел. Та же настороженность до сих пор проглядывалась и в мальчишке, и, если бы Тихон увидел его только что впервые в жизни и не заводил прежде разговора, он все равно мог бы легко сказать, что тот жил здесь всю свою недолгую жизнь и сросся с этими нравами, как срастаются с человеком любые черты характера, проявления которых он наблюдает у окружающих с самого рождения. Кое-что, однако, отличало в глазах Тихона мальчишку ото всех прочих. Это было, помимо того, что мальчишка говорил по-русски, странное, очень конкретное любопытство — не к диковинке или чужаку в общем, а к чему-то определенному, будто у мальчика могло быть к Тихону какое-то свое дело, разжигавшее простой детский интерес в полымя. У Тихона тоже было важное дело. У Тихона было дело поважнее любого из тех, которые мог бы иметь любой из мальчишек, на каких бы языках они не говорили и к какому бы народу не принадлежали. Мальчик откусил еще яблока. Тихон одернул кафтан и решил, что все равно ничего уже не потеряет: — Слушай, — начал он у меня тут, знаешь, с дороги… Мальчик внимательно проследил за тем, как он прихватил поясницу. — Неправда. Тихон умолк. — Ты ходил так там везде, — объяснил мальчик, подбирая слова. — Но это неправда. Твой…я спина нормальная, — он забавно растянул первую «а» и нахмурился. — Что у тебя болит? «Всё у меня болит, — подумал с тоской Тихон, — всё, что собственноручно отгрызет мне Его Императорское Величество, если я не найду способа его расколдовать». Впрочем, сердце болело за государя искренне, а не из страха перед карой, которая могла бы его, дурью башку, поразить. Хуже постигнувшего Николая Павловича несчастья, на его скромный взгляд, кары быть уже и не могло. — Ничего не болит, — вздохнул Тихон, разом теряя все желание врать. — Помощь мне нужна. Ты знаешь, кто у вас тут… из знающих? Мальчик посмотрел с недоумением, и Тихон, морщась, уточнил: — Тех, кто о колдовстве знает или сам чего может. Колдуны, то есть… — принялся перечислять он, — ведьмы… знахарки… Мальчик перебил его на полуслове: — Viedma? — Да! Вот как ты сказал, — обрадовался Тихон. — К ней и надо. Ежели не тронет… Мальчик задумчиво повертел почти догрызанное яблоко в руках. — Они злые. Их нет. Есть Вилма, — он поднял голову, — она об их знает. Она в деревне, — и он показал рукой в сторону, где располагалась, судя по всему, нужная деревня. Счастью, которое от этих слов накрыло Тихона, не было предела; он был готов прямо сейчас заплакать от радости, расцеловать мальчишку и броситься вперед, куда было показано, прямо через речку и леса. — Ну слава богу! Хоть что-то! — воскликнул он вместо этого. — Далеко она отсюда? Долго будет пешком? Мальчик поджал губы, раздумывая, и отрицательно покачал головой. — Сколько, столько готовят обед в праздник, — объяснил он медленно и туманно. Тихон мысленно прикинул — должно быть, несколько часов. Он глянул на мальчика осторожно и немного заискивающе: — А проводить к ней… сможешь? Мелькавший то и дело во взгляде мальчика блеск на мгновение стал оценивающим, и Тихон понял, что за такие просьбы должен был предложить что-то взамен. Он принялся перебирать в голове варианты — от горсти рублей, которые были у него при себе, до невесты и полцарства в придачу, хотя невест и полцарства у Тихона не было, — и, подумав, достал карманные часы. Это были хорошие, добротные, серебряные часы, которые Тихон прикупил себе давно и которые его никогда не подводили; крышка у них была чуть потертая, но механизм работал исправно, нуждаясь лишь в периодических визитах к мастеру. Сам Тихон любил называть такие визиты профилактическими — слово он подхватил совершенно непреднамеренно у кого-то из своих знакомых. — Погляди, — показал он часы мальчику. Стрелки показывали сорок одну минуту после двенадцати. Мальчик глядел на часы взглядом совершенно обескураженным; он подошел поближе, почти вплотную, вытянул шею и жадно прошелся широко раскрытыми глазами по циферблату, проследил направления стрелок и их медленное округлое движение. Довольный произведенным эффектом, Тихон отвел часы от мальчика в сторону ровно в момент, когда тот потянулся к ним руками. — Поможешь — дам насмотреться, — предложил он с доброй улыбкой, щуря взгляд. Пусть он и рассчитывал подкупить мальчишку дорогой вещицей, которую тот вряд ли видел до этого так близко, обращенный к нему невинный восторг тронул тихоново сердце. Мальчик посмотрел вслед часам, которые Тихон поспешил убрать, и смело поднял голову: — Могу проводить. Тихон внутренне возликовал снова. Между ним и обнаруженным следом оставалось только одно, последнее, препятствие. — А переводить? — решился все-таки спросить он. На этот раз мальчик задумался сильнее; Тихон скоро догадался, что он не понял слова «переводить». — Я вашего языка не понимаю. Я этой твоей — по-русски, — он принялся вертеть руками, чтобы объяснить собственную мысль. — Ты то же самое — на своем. Она в ответ — на своем, а ты мне — по-русски… По выражению на лице мальчика Тихон догадался, что выходило плохо. — Вон, дерево, — он показал тому за спину, подумав, — как по-вашему? Мальчик обернулся, оглядывая крону и широкий ствол. — Puu? — спросил он. — Да! — закивал Тихон. — Наверное… Вот так сможешь? Блеск в глазах повторился. — Переводить, — сказал он медленно. — Могу. Желание расцеловать мальчишку накрыло Тихона во второй раз; вместо того он вскинул руки и крепко, ото всей души его обнял. — Спасибо тебе! Я отплачу, как все закончится, — пообещал он, — ты уж пока подумай, чего тебе охота… постараюсь. Что, айда? Мальчик, еще немного сбитый с толку порывистыми объятиями, кивнул, а потом, как только Тихон его отпустил, спохватился: — Kaera! — и он рванул, бросив только Тихону, даже на него не взлянув. — Стой здесь! Тихон похлопал глазами и остался послушно стоять; мальчик убежал в сторону хозяйских пристроек, сломя голову. Яблоко он выбросил на траву; на огрызке оставалось еще немного рыхлой мякоти. Тихон поднял его за корешок и, подумав, кинул в кусты у берега, чтобы не бросалось в глаза. Кусты зашевелились, и наружу выпрыгнул, испугавшись, черный кот. — Ай, брысь! — погрозил на кота Тихон, увидав, что тот собирался перейти ему дорогу. Кот повернул к его лицу мордой и замер в нерешительности. — Брысь, я сказал! Он приблизился к коту, топая ногами; решая не испытывать судьбу, тот развернулся, потрусил в обратную сторону, вдоль реки, и снова скрылся в кустах. Мальчик прибежал обратно через десяток минут и остановился возле Тихона, пытаясь отдышаться. Из-под волос торчал кончик сильно покрасневшего уха. — Звать-то тебя как? Мальчик посмотрел на него непонимающе. — Звать. — повторил Тихон и показал на себя. — Тихон. Тот спохватился и кивнул: — Jaan. — Я-ан, — повторил Тихон, хмурясь. — Иван, что ли? Яан выразительно похлопал ресницами. Тихон пожал плечами и обернулся в сторону, куда прежде указал мальчик: — Ну, веди тогда, Ванька.

***

Яан был, как сумел понять Тихон, местным мальчишкой на побегушках: он носился по чужим мелким поручениям, таскал слугам все, что попросят, носил весточки до ближайших деревень и иногда помогал со скотом. За работу ему держали место с остальными служками и отдавали монетами или едой; впрочем, бывало по-разному. Рассказывал он о себе неохотно, но Тихон, все еще радостный от того, что его поиски обрели в конце концов цель, готов был хоть клещами тащить из него слово за словом, лишь бы не идти в тишине, веявшей на него тревогой и пустыми переживаниями. Речь Яана все еще была кривоватой, ломаной; он говорил всегда очень похоже, старался отвечать на вопросы сжато, даже когда что-то объяснял, и выговаривал некоторые звуки с особенным трудом, однако быстро учился ловить и понимать пространные мысли Тихона, повторял за ним некоторые слова и сам слушал внимательно, даже жадно, хотя почти ничего не спрашивал. Тихону было видно, что спрашивать мальчику очень хотелось — но то ли он еще не придумал вопросов, то ли не знал, как их перевести. Может, сказывалась и прежняя настороженность. Шли до деревни пешком; Тихон хотел было выпросить у кого-то телегу с лошадью, но еще прежде не нашел на месте конюха и не очень-то теперь верил, что ему захотят снова помогать и так странно теперь глядевшие на него местные. Яан на разговор о средстве передвижения покачал головой — сам он ходил по поручениям на своих двоих, если только кто-то не собирался ехать и не соглашался взять его с собой; ничего самостоятельного мальчику бы и не доверили. Пересеченная речка быстро потерялась где-то позади; пейзаж вокруг сменялся с пожни лугом и пролесками; лысеющие пролески то и дело переходили в лесочки, мимо которых их вела дорога. Два раза Яан уводил их вглубь таких лесочков и тащился напролом, перепрыгивая ямы и перелезая через валежники. В первый такой раз Тихон долго открещивался, размахивая руками, но прекратил, когда Яан серьезно свел брови, упер руки в бока и сказал, что всегда ходит так и что по-другому не пойдет — будет долго; с тем, что мальчишке на возможные опасности, которые случаются с людьми в лесу, оказалось глубоко наплевать, пришлось смириться. Во второй раз срез через лесок был на вид еще глубже и гуще; Тихон только перекрестился, вытаращив глаза, и понадеялся на знания собственного проводника — по крайней мере, пер через кочки, кусты, пни и упавшие деревья он увереннее, чем подглядывал за ним на мызе. Конечно, в том, что подглядывал, Яан не признался: поджал губы, сверкая глазами, и сообщил, что за Тихоном подглядывать нет надобности — Тихон громко топает, громко говорит и сам от этого всем бросается в глаза. Сбитый с толку Тихон следующие несколько минут пути задумчиво глядел под ноги, чувствуя себя несуразно пристыженным — само чувство было хорошо знакомым, но мысль о том, что пристыдил его не кто-кто, а чумазый мальчишка в старой рубахе, приводила в замешательство. Яан, истолковавший его молчание по-своему, извинился десятком минут позже. Тихон отмахнулся, спрятав теплую улыбку. Нужная им деревня оказалась четвертой по счету из поселений, которые он заметил по пути; ничего не объясняя, Яан провел его дальше, огибая дом за домом и игнорируя брошенные в их сторону взгляды. Выдохшийся с дороги Тихон, уже давно отвыкший бродить лесными тропами и старыми большаками, игнорировал их тоже — то ли от усталости, то ли от понимания, что местным он теперь все равно запомнится только как шут гороховый. Жилище Вилмы расположилось на самом краю деревни и оказалось добротным, чуть иссохшим от времени домом, явно строенным с вниманием и достатком. Тихон задумался о том, как строили местные дома; устраивали ли праздники, чествовали ли строителей-добродетелей? Он помнил песни из пляски, которые наблюдал у крестьян в своей юности; они остались позади, в туманной дымке, давным-давно, как осталась большая часть его жизни и как осталась позади протекавшая через мызу речка — с одним только условием, что к речке Тихон еще собирался вернуться с добрыми вестями. Яан громко, настойчиво застучал в дверь, крикнул что-то на своем и отпрыгнул назад, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу; черт бы знал, откуда в нем до сих пор оставалось столько прыти. Дверь распахнулась погодя с протяжным глухим скрипом. На пороге стояла Вилма. Это была зрелая, в возрасте лет сорока женщина с длинными, вольно прикрытыми платком волосами и неглубокими морщинками на красивом, немного худощавом лице. Вовсе не сказочная старуха, как успел навоображать по пути Тихон. Все, что ему объяснил насчет ведьмы мальчишка — что Вилма посильно помогала всем в округе и даже в городе, если кто обращался; что сам Яан изредка бегал к ней по чужим наказам или с весточками от сестры, бывшей на мызе среди слуг; что была она скорее знахарка, чем ведьма, но в ворожбе знала — хотя это Тихон додумал уже сам; Яан разницы между знахаркой и ведьмой до конца так и не уяснил. Вилма ласково обратилась к Яану, защебетала что-то — Тихон не стал вслушиваться, ожидая, что нужное ему переведут. Голос у женщины был хриплый, чуть-чуть гнусавый, совсем не подходящий красивому лицу — будто у болезной бабы; речь же была нежной и доброй, привычно-веселой, и от этого противоречия статная фигура отчего-то казалась Тихону еще более внушительной. Яан что-то ответил — гораздо увереннее, чем когда говорил с Тихоном, — и пару раз махнул в его сторону, сбивчиво объясняя ситуацию. Её взгляд проследовал за рукой, цепко оглядел Тихона, отчего в горле у него пересохло, тут же словно потерял всякий интерес и вернулся к Яану. Следующий ее вопрос неожиданно смутил мальчишку — тот растерянно понурил голову и вдруг виновато посмотрел на Тихона, но прежде, чем он успел распереживаться, знахарка коротко, сухо, весело рассмеялась и бросила оживившемуся Яану какую-то витиеватую фразу. Тот мгновенно выпрямился, кивая, и пошел за дом, поманив за собой потерянного Тихона фразой, которую тот слышал сегодня уже с сотню раз и которую сам Яан выучился с поправками Тихона говорить почти без акцента: — Иди за мной. Яан завел его в крытую пристройку, где хранились аккуратными горками дрова и кое-какие хозяйственные инструменты; в самом конце у пристройки была дверь, ведшая куда-то внутрь, но не в дом; Яан не обратил на нее никакого внимания и встал на мысочки, принимаясь собирать с вершины горки дрова. Тихон остался стоять, и Яан, посмотрев на него неожиданно раздраженно, объяснил: — Вилме платят за помощь. Или приносят вещи. Или помогят, — он сказал именно «помогят», — а нас ничего нет. Она сказала нести дрова. Тихон пожал плечами, взял полешко, к которому тянулся, чуть ли не высунув язык, Яан, и передал ему в руки. Яан сверкнул глазами и молча потянулся за следующим. Тихон набрал в руки с десяток полешек рядом и подождал, когда Яан угомонится; у него в охапке поместилось пять штук, причем пятое он снимал, пошатываясь и едва не выронив из рук остальные. Решив, что этого хватит, он кивнул Тихону и направился ко входу в дом. Дверь была приоткрыта; Тихон плотно закрыл её за собой, прошел вслед за Яаном и оказался в тёплой комнате, где топилась печь; здесь же хлопотала хозяйству Вильма, не остановившись, чтобы из поприветствовать — она только указала им, куда сложить дровишки, и принялась рыться в сушащихся у порога травках. Выбрала пучок, общипала его, едва слышно мыча себе под нос, вернулась к печи и завозилась у стоявшего рядом котелка. Все это время они стояли у входа; Яан облокотился о дверной проем в терпеливом ожидании, Тихон стоял как обычно, чуть сгорбившись, хотя очень хотел бы присесть, и чувствовал, как внутри, невзирая на усталость, от этой паузы борются нетерпение и раздражение. Наконец, знахарка обернулась, не прекращая хлопот, и кивнула Тихону. — Tere, reisija. Miks sa tulid? Яан задрал голову, чтобы посмотреть на Тихона, и перевел: — Здравствуй. Что ты хочешь? Это было оно, понял Тихон. Вот для чего он слонялся по двору, вот для чего разыгрывал шутовство, вот для чего обратился за помощью к мальчишке и пересек вслед за ним десяток вёрст. Ему вдруг стало страшно от мысли, что все это могло быть зря; что знахарка не захочет помочь, а может, вообще ничего не знает о колдовстве и не сможет помочь, и он вернется к лису ни с чем, потеряв время, лишится остатков его доверия, окончательно подведет, это ведь он его тогда отпустил… А то, что в чем ему сейчас надо было сознаться незнакомой женщине и служке-ребенку, было не просто проблемой — это было страшным делом, за которое его подняли бы на смех в самом лучшем случае. Тихон решил прощупать почву. — Матушка, — тихо начал он; голос невольно дрожал, — подскажи, не знаешь ли ты в чужом-то колдовстве? Яан задумчиво пожевал губу и обратился к Вилме. Она нахмурилась. — Võib-olla ma tean. Kelle jaoks te küsite? — Барину моему… нездоровится, — объяснил он, судорожно выслушав Яана. — Худо стало намедни… позавчера, — исправился, увидев непонимающий взгляд мальчишки. — Порчу на него кто-то навел, матушка. Он вопросительно глянул на Яана, но слово «порча» тот, похоже, знал. — Miks ta mind emaks kutsub? — спросила у Яана Вилма; тот пожал плечами. Она хмыкнула и махнула рукой. — Palved ja amuletid aitavad kahjustuste vastu. Saate seda teha ilma minuta. Тихон принялся нервно соображать. — Особенная это порча, матушка, — попробовал он, — молитвы ее не берут. Да и нездоровится барину тоже — особенно. — Eriline? — переспросила Вильма. — Miks see on eriline? — Она спросила, как особенно, — перевел Яан. Он оставался внешне серьезным, дотошно прислушиваясь к каждому слову Тихона, но в том, как он вытянул шею в его сторону в ожидании ответа, снова проклевывался интерес. Тихон пожевал губу. Посмотрел на Яана — этого забавного мальчугана, который ушел с ним в поисках приключений и готовился ловить все, что Тихон невольно выронит, объясняясь знахарке. На саму знахарку — в глазах ее горело хитрое понимание. «Полумерами ничего не добиться», — понял он. Но и прогонять старого бредящего деда, похоже, никто не собирался… — В зверя он оборотился, — выпалил Тихон, от страха даже зажмурившись. Его слова упали в тишину — слышно было только, как трещат в печи дровишки. Он несмело открыл глаза. Яан смотрел на него, широко распахнув глаза — и по взгляду было видно, как медленно в его голове собирается воедино мозаика. Опомнившись, он обратился к Вилме: — Herr on muutunud metsaliseks, — пролепетал он, и тут же неуверенно обронил, — rebane... Вилма посмотрела на Тихона серьезно. — See pole kahjustuste, — с укоризной произнесла она. Тихон обратился к Яану — тот смолчал, глядя куда-то в сторону камина. — Seda saab teha ainult Ragana. — Вань, — позвал Тихон. Яан отмер не сразу, но послушно перевел вторую часть. — Рагана — это… что за ведьма-то? — Viedma on nõid, — хмыкнула Вилма, поняв вопрос Тихона и так. — See pole tegelikult viedma… Kuid see sobiks ka. Яан снова принялся переводить их слова друг другу, как до этого, но теперь подбирал выражения еще тщательнее и, кажется, осторожнее. — Так что ж с этой-то раганой делать? — растерянно спросил Тихон, жадно уставившись на Вилму. — Isegi kui ta tahab, ei saa inimesi ilma põhjuseta kiruda, — заговорила Вилма просто, будто о самом понятном на свете деле, и поставила на огонь котелок, в котором чего-то намешала. — See kõik on seotud põhjusega. See, mida ta teie herr ütles, on lahenduse otsimine. — Что сказала… что она сказала-то… — пробормотал Тихон. Яан с тревогой посмотрел на него. — Ta küsib mida Ragana ütles. Вилма резко обернулась. — Ты не знаешь? — перевел Яан Тихону. Тот только оторопело развел руками. Густые брови на лице Вилмы свелись к переносице. — Keegi peale tema ei kuulnud Ragana sõnu, eks? — серьезно спросила она и, не дожидаясь Яана или ответа Тихона, сложила руки на груди. — See on häda. See tähendab, et ainult tema saab sellega hakkama, ainult siis, kui ta vihjeid ei anna… Ja ta ilmselt enam ei saa… Kuigi üleeile… Яан перевел бормотание Вилмы отрывистыми словами, которые не смог связать в единую мысль. Тихон почувствовал, что творится неладное. Вилма снова подняла на них взгляд. — Niisiis, kuula, — вынесла она приговор. — Raganid pööravad inimese olemuse ümber, nagu nad ise vajavad. Nagu siis, kui keerate särgi välja, jääb see särgiks, — она указала на Тихонов кафтан, — kuid keeratud selga panemine on teine asi. Uue olemusega on endine lahutamatu ja ühendatud, kuni aeg möödub. Libahunt kõnnib alguses inimlikult ja mõtleb, nagu mäletab. Ainult mälu jätab ta esimesena. Яан переводил долго, осторожно, то и дело взмахивая руками, пытаясь вспомнить подходящее или знакомое слово. Тихон слушал его внимательно, и с каждым новым словом стремительно холодел. Вилма дождалась, пока он не замолчит, дала Тихону немного времени переварить сказанное и спросила: — Kas olete juba näinud, kuidas ta unustab inimlikud harjumused? Тихон открыл было рот, чтобы замотать головой — и вспомнил, как неуклюже и тяжело утром Николаю Павловичу давалось кивать ему в ответ. По тому, как резко он побледнел, знахарка поняла все без слов, мрачно кивая. — Mida rohkem Ragana leitud põhjus teda häirib, seda kiiremini unustab ta end, kuni leiab selle põhjuse. Teil on arve, mees, nädalaid ... võib-olla rohkem. Võib-olla vähem. Kui õnnelik. —...смотря как везет, — закончил Яан тихо. Он и сам помрачнел — если не от слов, которыми огрела их Вилма, то от давящей, сгустившийся кругом по комнате атмосферы. Тихону понадобилась минута в этой давящей тишине, чтобы под свалившимся ему на плечи гнетом собрать мысли в кучу. Он серьезно взглянул на Вилму: — Благодарю тебя, матушка, за помощь… ты не серчай — мы теперь пойдем. Дела ждут. Вилма кивнула, провожая их к выходу. Яан послушно последовал за Тихоном, осторожно глядя на него снизу-вверх из под спадающих на лоб волос. Вилма осталась в доме одна. Она задумчиво пожевала губу, снимая котелок с пахучим кипятком с огня, и услышала, как тихо скрипнула за спиной дверь. Черный кот прошел вперед, почти не издавая шума, приветственно потерся ей о ногу, запрыгнул на стоявший подле печи сундук и от него — на полку покрепче, так, чтобы оказаться с женщиной на одном уровне. — Мустик! — ласково воскликнула Вилма, тут же принявшись чесать ему за ушком; кот мурлыкнул, подставляя теплой руке морду. — Давно же ты не заходил. За Яаном поплелся, что ли? Кот снова мурлыкнул; Вилма принялась чесать другое уход и коротко потрепала его по щеке. — Давно раганы не объявлялись, — нахмурилась она, обращаясь к коту. — А ты и оборотня видел, верно? Кот посмотрел на нее через расширившиеся от ласки зрачки и резко мявкнул. — Да уж покормлю я тебя, — поморщилась она, — чудище ненасытное. Кот снова замурчал. Вилма посмотрела на него вдруг серьезно: — Ты уж посмотри, что там к чему… пригляди за этим лисом. Знаю, что не жалуешь, — извиняюще сказала она, — да с ним людям сейчас, наверное, не договориться. Кто ж знает, до чего дело дойдет. Кот ничего не ответил, улегшись на полку и растекаясь по ней от удовольствия. На слова знахарки он лишь дернул ушами — сейчас его интересовал только ужин. Снаружи стемнело уже почти полностью; медленно закатывающееся солнце скрылось за густыми темными тучами, простиравшимися, кажется, по всему небосводу. «Вот отчего так душно», — понял Тихон и поплелся в сторону тропы, по которой они пришли. Он не прошел и десяти минут, как все-таки ливануло — сразу резко, непроглядной стеной; Тихон обернулся к Яану — тот в отчаянии прикрыл мгновенно намокшую голову тонкими руками и крикнул: — Надо назад! Вилма спешно открыла дверь, пуская их на порог под крыльцом. — Anna mulle riided ja mine kuivama, — авторитетно скомандовала она. — Oodake pööningul, ma toon Tekid. Ja juua teed, — и она потянулась к тому самому котелку, вокруг которого крутилась, пока говорила с Тихоном. На печи подле нее лежал, недовольно дергая хвостом, мокрый черный кот. Ливень барабанил по старенькой, но крепкой и плотной крыше, пробиваясь только с одной стороны — там у Вилмы стояло, собирая капли, массивное ведро. Под эту мерную дробь сидеть, укутавшись одеялом, было убаюкивающе. — Я-то думал, — сказал Яан, глядя в никуда, — почему ты его так зватишь… как там… Николай. — А говорил, что не подслушивал, — невесело усмехнулся Тихон. Подле него валялись кучей небольшие пожитки, которые он носил с собой. В самом центре, поверх прочей мелочи, лежали те самые часы. Яан посмотрел на него с неожиданно яркой детской печалью. — Что, если ты не можешь? — спросил он глухо. — Ты мне такого не говори, — отрезал Тихон, но почти сразу смягчился. — Смогу… смогу. Все смогу. А ты молодец, — он взглянул на мальчишку. — И правда помог. Ну-ка, — и он заставил себя улыбнуться, потянувшись за часами, — держи. Яан будто на мгновение забыл про печаль, которая одолела его от жалости к Тихону и его проклятому господину, и осторожно выхватил часы, принявшись пристально рассматривать. Он в них почти даже вжался, чуть носом не ткнулся — ободряющая улыбка на лице у Тихона от этого на миг стала настоящей. — Ты чего мне так и не сказал-то, — начал он. — Раз уж мы тут сидим… из ваших тут еще никто по-русски пары слов связать не мог. Ты, конечно, сам через пень-колоду лопочешь, а всяко лучше остальных. Где русский-то выучил? Яан отвлекся от часов, посмотрев на Тихона с опаской. А потом, будто решившись, объяснил: — Мама учила — сказал он просто. — Мама у тебя русская, что ли? — удивился он. Яан помотал головой. — Мама из деревни. Папа русский. Солдат. Был. Она говорила, — сжато ответил он. Тихон нахмурился: — От отца, что ли, мать научилась и тебя научила? — Мама его любила. И русский. Она говорила про это всегда. И что папа хороший. Тихон медленно кивнул. Он уже знал, что Яан был в своем нынешнем положении сиротой — он сам того не говорил, но догадаться было легко. — Папа, чай, ушел? — спросил он осторожно. — Он солдат, — невзрачно ответил мальчик. И понимай как знаешь. Тихон решил, что вопросов пока хватит. Снова оглядел мальчишку, укутанного одеялом, с мокрой головы донизу: он задумчиво глядел на часы, прислушиваясь к тиканью механизма. Тихон вдруг ощутил, как от этого тикания ему самому стало тошно: оно напоминало ему, что время неумолимо шло вперед, пока они оставались на месте. — Знаешь, Ванька, — сказал он ласково. — А забирай ты их себе. Я бы без твоей помощи совсем не справился — ты заслужил. Смотри только, не разбей! Мальчик посмотрел на него с такой смесью неверия и щенячьей благодарности, что Тихону захотелось прослезиться. — Благо!.. дар… свт… — сказал он, путаясь. Тихон вдруг прыснул, и Яан смущенно вжал голову в плечи, прикусив язык и оглядывая часы с новой волной восторга. — А… научи меня, — вдруг попросил он, подумав. — Ась? — не понял Тихон. Яан развернулся к нему всем телом. — Научи говорить, не… через пеньколоду, — сказал Яан. Тихон глянул на него, подняв брови. — По-русски говорить? А что ж, — решил он. Глаза у Яана загорелись снова — тем самым огнем, который горел, когда Яан встретил его впервые. — Ну, слушай, — сказал Тихон, почесав репу, а потом вскинул палец вверх. — Первое, значит: к старшим обращаться надо не на «ты», а на «вы»…

***

Кругом было одновременно шумно и тихо: шумно — от зарядившего час назад ливня, стучавшего в окно; тихо — от давящего полотна мыслей, сгустившихся в сознании и не пропускавших через себя ни звука. Оттого и дробь ливня, и скрип половиц под ногами, и редкие возгласы людей снаружи, и собственное дыхание доходили до Бенкендорфа, будто через толстые непроницаемые стены. Уже давно стемнело, и в кабинете квартиры, бывшей у него при себе в Ревеле, единственным источником света оставалось только несколько ламп и свечей вокруг и на столе. Он нацепил очки, нещадно всматриваясь в освещаемые этим неровным светом кипы бумаг, то и дело потирая глаза, массируя виски и нервно барабаня ногтями по столу. Кипы бумаг были результатом всех сегодняшних трудов; он отпустил собранных на рассвете людей спать, скрепя сердце, еще вечером, и рассчитывал расправиться со всем, что им удалось собрать, в эту же ночь. Он настойчиво отгонял прочь все мысли о том, насколько это было бесполезно. Они прочесали весь город, весь — каждую улочку, каждый дом без исключения; он использовал все ресурсы, какие были, перекрыл и порт, и дороги, рассредоточил оставшихся людей по кварталам и поручил вести обыски, пока сам вел беседу с губернатором и высшим городским обществом, надеясь выйти на след возможных похитителей. Им играло на руку то, что официальный отъезд Николая из Петербурга был только запланирован; он отправился в Кейла-Йоа раньше, предпочитая не раскрывать инкогнито без необходимости, поэтому теперь Бенкендорф мог виртуозно лавировать заготовленной легендой в свете, выуживая крупицы информации, но не поднимая в городе паники сверх меры. От этого было и просто, и тошно: даже упоминание возможного похищения живого человека вызывало у окружающих лишь трепет и ребяческое любопытство, и от того, сколь несерьезным было их отношение, хотелось бессильно скрежетать зубами. Бенкендорфа, кроме того, версия похищения выводила сама по себе — как и любая другая, как и абсолютно все, что касалось произошедшего, потому что вне зависимости от обстоятельств — от Николая кругом не было и следа. Вообще. Ни намека. И если это было похищение — то чертовски хорошо спланированное. Бенкендорф резко выдохнул. Вовсе не так он намеревался провести ближайшие дни, однако его намерения по обыкновению быстро потеряли всякое значение: в чрезвычайной ситуации он имел привычку душить их собственными сапогами, чтобы не допустить в себе слабину. На первом месте в его мыслях должен был оставаться его император. Которого здесь не было. Бенкендорф принялся с новым усилием вчитываться в депешу, силясь прочитать хоть что-то из расплывавшихся перед глазами букв. Около пятнадцати минут назад от несменяемой позы, монотонного нервного чтения и суток на ногах начала проклевываться изредка беспокоившая его мигрень; он отмахнулся от нее, как от назойливого комара, и только повернул ближайший канделябр более удачной стороной к бумаге. Неровный свет упал на сломанные часы, отбросившие на непрочитанные еще бумаги поодаль неровную тень. Бенкендорф посмотрел на них, как на неприкасаемую святыню и ядовитый артефакт, неустанно напоминавший о том, как стремительно утекало время. Остановиться хотя бы на мгновение, чтобы дать тонкой боли, клевавшей в висок и левый глаз, свободу, задуматься о своих действиях и услышать голос разума, где-то на задворках твердящий, что от этого чтения не было в такой час никакой пользы, и поселить в сознании сомнения в том, что он делал, означало сдаться волне неконтролируемого, всепожирающего отчаяния, от которого Бенкендорф своей работой держал свирепую осаду. Отчаяться сейчас означало сдаться, а сдаваться было нельзя. Где-то там сейчас был Николай, наверняка нуждавшийся в помощи. И от него, Бенкендорфа, зависело, дождется ли он. Судьба чужой жизни была у него в руках. Это было важнее его собственной. Это было важнее жизни кого угодно, от крестьянина до английского короля, потому что это была жизнь Николая, его императора, его… Когда он вернулся в начало той же строчки, которую читал прежде, в шестой раз, из его горла вырвался бездумный стон. — Соберись, идиот, — сказал он себе, сжимая челюсти. — Не смей даже думать об этом. Просто делай, просто… Нельзя было останавливаться. Остановится — и его расшатанной уверенности в собственных действиях придет конец, и это точно не поможет ему в поисках и не спасет ему Николая. Он себе не позволит. Он перероет эти бумаги, отсеет бесполезные и вернется с теми, от которых будет толк, в Фалль, чтобы использовать свою библиотеку. Он будет рыть, рыть, рыть и рыть, пока выйдет на этот чертов след, каким бы призрачным он ни был, потом дождется возвращения Орлова, чтобы обговорить обновленный план действий, а потом перероет все по новой, и так до тех пор, пока он не увидит перед собой живого и целого Николая. Хоть бы Орлов что-то нашёл. Мысль-молитва. Хоть бы нашел… Тогда у них действительно будет надежда. Впереди его ждала вторая подряд бессонная ночь.