Том 1. Возвращаться хорошо живыми

Теплый солнечный свет приятно ложился на кожу лица, и согревал холодные с детства ладони. Он вернулся в свою взрослую форму и просто лежал недалеко от дома, слушая, как его прабабушка ворчит на кошку, в то время как бабушка с мамой хлопочут на кухне. Отец с дедом ушли на охоту, а он… просто впитывал всю эту атмосферу безмятежности. Правда, все равно тревожно поглядывал в сторону родных, проверяя на месте ли они. — И долго ты собираешься себя обманывать? — низкий хриплый голос прервал момент благодатной тишины. Тень грубо перекрыла солнце, и Уроборос, зажмурившись, что бы не видеть разочарование в алых глазах, и с раздражением повернулся на бок. Видеть учителя здесь, в призрачном кругу своей семьи, было не просто странно — это было извращением. — Я не обманываю. Просто… хочу остаться здесь. Навсегда. — Тебе быстро станет скучно, а уйти ты уже не сможешь, — последовал ледяной ответ, и тут же в его бок, под ребра, с хрустом врезался носок тяжелого сапога, обитый сталью. Воздух с свистом вырвался из легких. — У тебя вытекло больше половины резерва. Вставай и вали отсюда. Ты опозоришь меня даже здесь, в своем бреду. Уроборос зашипел, скрючиваясь от боли, которая растекалась по телу раскаленным свинцом. Он знал, что не сдвинется с места. Вместо этого он инстинктивно обхватил голову руками, подставляя под удар спину — место, уже исполосованное старыми шрамами от его клинков и плетей. Логики в том, что этот человек присутствовал в его сокровенном раю, не было. Но… он и не жаловался. Эта капля яда, этого привычного насилия, была единственным, что придавало иллюзии осязаемость. Она была горьким лекарством, отрезвляющим и почти желанным. — Разве ты не должен, как призрак моей мечты, всеми силами пытаться удержать меня здесь? — выдохнул он, чувствуя, как по спине расползается горячая влага от рассеченной кожи. В ответ раздалась короткая, презрительная усмешка. — Как был кретином, так и остался, — старый маг плюнул, и слюна жирным пятном легла на щеку Уробороса. Следом последовал новый удар — резкий, точный, в основание шеи. Белая молния боли пронзила позвоночник, на секунду отняв зрение и слух. — Это не я. Это самая реальная иллюзия на которую только способно зеркало, если бы я вел себя как-то по другому, ты бы точно ушел. Я веду себя ровно так, как ты меня представляешь. Я — твоя вера в меня. А ты веришь только в это. Мне не дано сказать что то чего ты и сам не знаешь, дурень. — Тогда… — Уроборос сглотнул ком крови, подступивший к горлу. — Скажи что-нибудь… хорошее. Хотя бы раз. Старик наклонился, и его дыхание, пахшее пылью и полынью, обожгло ухо: –Ты сам не веришь, что я на это способен. Взгляни, — он грубо схватил Уробороса за волосы и дернул, заставляя смотреть на прабабушку, которая безучастно качалась в кресле. — Она не видит этого. Никто не видит. Потому что в самой глубине своего смрадного подсознания ты знаешь: никто никогда не пришел бы тебе на помощь. Никто не пожалел. Все эти нелепые оправдания, что я «жесток из заботы» — гниль и трусость. Присоска, чтобы не сойти с ума от осознания простой истины: тебя ломали не для твоего же блага. Тебя ломали, потому что ты этого заслуживал. И потому что это доставляло мне удовольствие. Слова впивались в сознание острее любого лезвия, разрывая старые шрамы. Уроборос сжался в комок, пытаясь стать меньше, незаметнее. — Хватит ныть, — учитель отступил на шаг, с наслаждением разглядывая свое творение: окровавленную спину, неестественно вывернутую руку, искаженное болью лицо. — Тебе не пятнадцать. Прими всю эту грязь, что ты из себя представляешь, и иди ко дну. Хотя, должен признаться, проклятый артефакт — отличное место для такого дерьма, как ты. — Здесь… спокойно, — сквозь стиснутые зубы пробился хриплый шепот. — Я и так давно должен был умереть. Если выбирать между смертью в одиночестве и забвением в кругу семьи… выбор очевиден. — Семья? — старик расхохотался, и этот звук был похож на скрежет камней. — Ты и здесь один. Просто придумал себе кукол для компании. А таким уверенным в себе пришел, столько громких слов о том, что иллюзия тебя не сломит. И снова удар. На этот раз нога со всей силой обрушилась на почки. Уроборос застонал, его тело выгнулось в немой судороге. Учитель никогда не церемонился: переломы, вывихи, рассечённые кожные покровы, отравленные раны, проклятия, медленно разъедающие душу, — всё это было лишь частью их общения. Каждый урок был пыткой, а каждая пытка — уроком. — Это мое сокровенное желание! — с рыком Уроборос резко, через невыносимую боль, встал на ноги. Голова закружилась, мир поплыл. По его спине и бокам, на бледной коже, распускались синяки цвета гниющей плоти — черные, лиловые, синие. Шея горела огнем, каждый позвонок отзывался пронзительной болью. Ребра нолили при малейшем движении. Он стоял, покачиваясь, встречая взгляд своего палача и призраков своей несбыточной мечты, истерзанный, униженный, но все еще не сломленный до конца. И в этой немой сцене было куда больше жестокости, чем во всех пытках мира. Красные глаза на старческом лице прищурились, а сухие губы разошлись в оскале: — Твоё самое отчаянное желание не в том, чтобы вернуть семью. Нет. Оно заключается в том, чтобы наконец то отпустить. Отпустить раз и навсегда. Чтобы не просыпаться каждый день с жалостью и ненавистью к себе, — Уроборос вздрогнул и сделал шаг назад. Звуки вокруг словно пропали. Не было более теплого летнего денька, приглушенных голосов родных и запаха яблок. — Именно поэтому ты и не уходишь, потому что понимаешь, что еще не достиг желаемого. Ты сердишься на себе за неспособность идти дальше. А самое смешное, что ты прекрасно понимаешь, что из этой ямы тебе не выбраться. И из-за упрямства ты не бежишь. Лучше умереть чем признать собственную слабость, да? Я не твой учитель, я — это ты. Твои самые темные и честные мысли. Ты можешь бежать от кого угодно, но от себя не сбежать. Уроборос отвернулся. Да, всё так. Его семья мертва давным давно, а учитель… был мудаком, которого он каждый раз оправдывал ради себя самого. Но хотелось верить в лучшее. В конце концов его не убили, дали кров, еду, знания, «всё». Так что, учитель для него фигура неоднозначная, заботливая в своей жестокой манере. Черт. До сих пор оправдывает… Сейчас всё что он хочет, это уже просто выдохнуть и отпустить. Закончить эту историю: смерть или путь дальше — неважно. Главное для него результат. Только вот он не может. Встретив свою семью, пускай и иллюзорную, уйти было невозможно. Всё казалось таким реальным… да оно и было реальным, только в другом смысле, который легко игнорировать. Безумный бал, кривых зеркал, где правда обречена. Не верь глазам, ты знаешь сам, нет ничего реальнее сна. Коварство зеркала оказалось достаточно изощренным, но вместе с тем элегантно простым. Не нужно было придумывать ничего сверх того, что уже было. Оно просто заглянуло как можно глубже в память и вытащило всё на поверхность. Он в плену воспоминаний, какая жестокая шутка. И он хочет отсюда выбраться, честно. Только вот выбраться так, чтобы больше никогда не возвращаться ко всему этому, даже в мыслях. Тонкая, как паутинка, нить надежды — та самая, что тихо теплилась в глубине души с момента его прихода сюда, — задрожала, готовая порваться. Надежда на то, что он сможет наконец разобраться с грузом прошлого, примириться с ним или хотя бы перестать чувствовать его острые осколки в сердце. И слова «учителя», холодные и безжалостные, стали той самой гирей, что оборвала последнее волокно.: — Человека невозможно вытащить из-под завалов прошлого. Со стороны. Либо ты находишь в себе силы выкарабкаться самостоятельно, окровавленным и обессиленным, либо так и остаешься гнить под обломками. И в твоем случае, — голос прозвучал с ледяной, хирургической точностью, — я не вижу даже проблеска света в этой тьме. Ты не просто погребен. Ты раздавлен. Обездвижен. И самая ужасная истина, которую ты боишься признать, — ты сам не знаешь, нужно ли тебе это спасение. — Это… не так… — вырвался у него хриплый, беспомощный шепот. Слова тонули в пустоте, не находя опоры даже в нем самом. — Мои слова — это та горькая правда, что ты годами глушил в себе, не давая ей сформироваться в законченную мысль, — «Учитель» сделал шаг вперед, нарушая личное пространство, заставляя Уробороса инстинктивно откинуть голову назад, чтобы увеличить жалкие сантиметры между их лицами. Дыхание призрака было холодным, как могильный склеп. — Ты не ищешь ответов. Томление духа, мальчик мой. Ты по-настоящему, до боли в костях, скучаешь. Вот корень всей твоей тяги к тому, что безвозвратно ушло. Никакие советы, никакие новые увлечения и ложные цели не помогают. Это рана, которую не залатать. Можно лишь научиться с ней жить. Смириться. И стараться, чтобы эта тоска звучала все тише и тише, пока однажды не превратится в тихий шёпот памяти, который больше не разрывает душу. Уроборос резко зажмурился, отвернувшись. По щекам, предательски горячим, покатились слезы, которых он стыдился. К черту всё это! С него хватит. Если все его будущее — это бесконечные сеансы этого духовного самоистязания, эта пытка вскрытием незаживающих ран, то ему это не нужно. Он не готов. Он не хочет. Он не может. Внутри кричало бесчисленное количество «не», заглушая голос разума. Раньше эта иллюзия не была столь жестока, видимо, его собственное «сокровенное желание» за время заточения извратилось и проросло новыми, ядовитыми побегами. Пора назад. Не дожидаясь, когда призрак решит вогнать в его сердце очередное лезвие, темный маг вскинул руки с яростным, почти отчаянным рыком. И от его жеста во все стороны ринулась слепая, агрессивная магия, магия чистого уничтожения. В следующий миг идиллический мир вокруг взорвался, разлетевшись на миллионы сверкающих осколков, словно хрустальная сфера. Последнее, что успел запечатлеть его взгляд перед тем, как тьма поглотила все, — это лицо матери, выглянувшей из распахнутой двери дома. Ее широко распахнутые, полные беспокойства и бездонной нежности зеленые глаза. Всего на мгновение. Потом и оно, это любимое лицо, распалось на частицы, исчезнув в небытии. — Мама… — его собственный голос прозвучал как стон, полный такой щемящей, детской тоски, что отозвалось болью в каждой клетке. И снова он остался в абсолютной пустоте. Один. С ускользающей, как дым, памятью и с чужими-своими словами, которые навсегда впились в сознание, словно раскаленные иглы. Медленно, почти не чувствуя своего тела, словно оно было чужим и разбитым, мужчина опустился на корточки, сгорбившись в немой агонии. Он обхватил голову руками, сжимая виски так сильно, что в ушах зазвенело, физически пытаясь раздавить, заглушить этот хриплый, проклятый голос, что звучал теперь изнутри. Но он не умолкал. Он был его частью. И от этого не было спасения. Он не знал, сколько времени провел в этой оцепеневшей позе — возможно, минуты, а может, и часы. Когда на его плечо легла чужая рука, Уроборос едва не испустил дух от внезапности. Но вместо того чтобы отпрыгнуть и приготовиться к обороне, все его тело сковал парализующий ужас. «Почему я не могу пошевелиться?» — пронеслось в голове. — «Это чары?» — Уроборос, ты в порядке? Низкий, бархатный тембр Мерлина подействовал как щелчок выключателя — тело мгновенно расслабилось, вернулась подвижность. Темный маг медленно повернул голову и одарил блондина взглядом, в котором читалось такое ледяное презрение, что тот смущенно откашлялся и отвел глаза. — Ты прав, вопрос был идиотский, — пробормотал Мерлин. Уроборос лишь хмыкнул и поднялся на ноги, с трудом подавляя стон. Мышцы ныли, в бедрах стреляло острой болью. Он отряхнулся, сделал несколько разминочных движений, пытаясь прогнать скованность, и наконец поднял голову, чтобы встретиться взглядом с Мерлином. Тот, как всегда, был неоправданно высок — выше Дамблдора, выше любого волшебника, которого Уроборос когда-либо встречал. Это бесило. Особенно когда светлый маг использовал свой рост в бытовых спорах, загораживая собой солнце… и одновременно забавно. В любой компании Мерлин напоминал тополь, выросший посреди огорода, — нелепый и неуместный. — Я вроде бы уничтожил эту иллюзию, — Уроборос медленно обошел Мерлина по кругу, скептически оценивая каждую деталь. — Так откуда здесь взялся образ этого придурка? Даже это глупое, виноватое выражение лица скопировано один в один. — Эй… — Мерлин надул губы. — Я настоящий. Ну, то есть часть меня. Осколок души. — Получается… — не договорив, Уроборос резко занес руку и со всей силы врезал ему по лицу. Мерлин покачнулся, но устоял. Светлый маг приложил ладонь к распухающей щеке, провел пальцами по губе и посмотрел на алую полосу на коже: — Заслужил, — выдохнул он. Следующий удар, на этот раз ногой по колену, он также принял, не пытаясь уклониться. Удержаться на ногах не удалось — он с тихим стоном рухнул на одно колено. — И это тоже. Третий удар, пришедшийся в плечо, сопровождался характерным неприятным хрустом. — Ух… Уроборос вновь занес ногу для удара, но с силой опустил ее на пол в сантиметре от руки Мерлина: — Знает Бог, как я сейчас сдерживаюсь! — его голос прозвучал хрипло от ярости. — Лучше бы ты остался картиной! Только увидел — и сразу захотелось избить тебя, как последний маггл, без всякой магии! Где же ты, черт возьми, прятал свой мозг, когда решил расчленить собственную душу?! Мерлин поморщился от его крика, но голову не поднял. Спорить было бессмысленно: — Мы уже говорили об этом. Избавь меня от повторения, — он явно ошибся в тактике, потому что темный маг побагровел от ярости. Однако новых ударов не последовало. Это удивило. Мерлин медленно поднял голову и увидел Уробороса, замершего с нечитаемым, сложным выражением лица. — Кажется, все же иллюзия, — наконец пробормотал Уроборос, поворачиваясь и бредя прочь от ошеломленного светлого мага. Но проделал он не больше десятка шагов, как вновь выпустил импульс магии во все стороны, отчаянно надеясь развеять навязчивый образ. Действие это оказалось фатальным для его и без того скудных сил — резерв, и так составлявший меньше четверти, иссяк окончательно. Мир поплыл перед глазами, замелькали разноцветные пятна. «Кажется, я падаю…» Но рухнуть в пустоту ему не дали — сильные руки подхватили его, дав надежную опору. — Осторожнее, — Мерлин, придерживая его за талию, хмурясь от того, что видел: сплошные гематомы и кровь. Мужчина тихо выдохнул, понимая, что сейчас ничего не может сделать, о медленно повел его в том направлении, куда Уроборос изначально двигался. Он тоже чувствовал это — мощный, темномагический источник, который кто-то отчаянно пытался скрыть. — Забираем артефакт и уходим. Ты на последнем издыхании, еще немного — и рухнешь без чувств. Ты две недели здесь пропадал. Уроборос прищурился, внимательно вглядываясь в профиль Мерлина: — Тот, кто создал это зеркало, безусловно, гений. Но без ошибок не обошлось, — прошептал он. — Я никогда не видел тебя… таким. Мерлин лишь вздохнул. Он не стал убеждать темного мага в том, что он не иллюзия. Это было бы пустой тратой и без того утекающего, как песок, времени. — Что там? — Разве не ты должен знать? Философский камень, — Уроборос с трудом переставлял ноги, каждое движение давалось ему ценой невероятных усилий. Мерлин присвистнул, и звук этот странно отозвался в пустоте вокруг: — Интересно, что он тут делает, если Фламель дрожит над ним как над величайшим сокровищем? Они ведь только благодаря этой безделушке и живут, — плотнее обхватив своего спутника, блондин инстинктивно ускорил шаг. — Иди медленнее, — Уроборос впился каблуками в зыбкую поверхность, даже не пытаясь соизмерять их шаги. — Иначе я магическим образом укорочу твои ноги. Навсегда. — Что бы я ни сделал, ты все равно будешь недоволен, — пробурчал в ответ светлый маг, но темп сбавил. — Может… — Только посмей договорить. — Понял. Молчу. Дальше они шли в гнетущем молчании, хотя Мерлина буквально распирало от невысказанных слов. Он мог бы начать разговор, но какой в том смысл, если его считают иллюзией? Хотя, возможно, Уроборос сказал это просто чтобы его не донимали. Учитывая состояние, в котором светлый маг его застал, это не было удивительным. Мерлин мог лишь догадываться, что пережил здесь темный маг. Он не раз в прошлом заставал темного мага в побитом состоянии, но так ни разу не смог добиться ответа. все что он знал - что это сделал тот человек. Так что ладно — у них еще будет возможность поговорить. Сейчас Уроборосу нужно прийти в себя. Зеркало предприняло еще несколько жалких попыток остановить их, но что оно могло? Даже ослабленные, Мерлин и Уроборос оставались сильнее, чем любая иллюзия. Двухнедельный кошмар — последний бастион, павший лишь потому, что артефакт перестарался, надавив слишком сильно и тем самым пробудив в Уроборосе инстинкт самосохранения. Так, медленно, но верно, они добрались до цели. — И это философский камень? — Мерлин опустился на одно колено, увлекая за собой темного мага. — Выглядит как обычный булыжник. — А ты ожидал сияющий золотой слиток, усыпанный самоцветами? — Уроборос потянулся вперед и без тени сомнения взял камень. В ладони он ощущался теплым, пульсирующим, словно живое сердце. — Вот теперь можно диктовать условия. В моей руке — две жизни. Как думаешь, стоят ли они одного портрета? Мерлин зеркально скопировал его язвительную ухмылку. Шантаж и угрозы — что может быть действеннее? Однако для начала придется все же прийти с миром. А там… будет видно. — Ты сможешь сейчас перекинуться? — Только с последующим отключением сознания, — темный маг мотнул головой, пытаясь прогнать темные пятна, пляшущие перед глазами. — Я не могу пока уйти. Мне нужно понять, как работает это зеркало. Тут осколок души — возможно, он знает что-то полезное для воскрешения твоего оригинала. — Уроборос, тебе нужно идти, — Мерлин окинул взглядом пустоту вокруг, не находя ничего, за что мог бы зацепиться глаз. — Я попрошу Дамблдора дать мне доступ к зеркалу позже. Скажу, что хочу его обезвредить, изучить… любую правдоподобную чепуху. Тебе не обязательно делать все здесь и сейчас. Мы никуда не торопимся. Красные глаза прищурились, темные брови сошлись на переносице. Уроборос выглядел глубоко озадаченным, словно вел безмолвный спор с самим собой. Он молча всматривался в лицо Мерлина, вычерчивая взглядом контуры голубых глаз, густых светлых бровей, прямого носа, высоких скул… Опустил взгляд на губы и вновь поднял его к глазам. Чуть склонил голову набок, и Мерлин бессознательно повторил жест. В этот миг озарения темный маг медленно приподнял брови: — Это ты, — прозвучало как приговор. — Это действительно ты. Как тебе удалось? — Я просто попросил приложить портрет к зеркалу. Честно, не был уверен, что сработает, — Мерлин смущенно улыбнулся и опустился на пол, усадив темного мага рядом, тем самым дав ему опереться на свое плечо. — Но, как видишь, я здесь. Говорю с тобой и делаю вид, что не помню, как ты избил меня пару минут назад, считая иллюзией. — Если завел об этом речь, то не очень-то и игнорируешь, — хмыкнул Уроборос и отстранился с тихим шипением, будто обжегшись. Мерлин смотрел на россыпь синяков и ссадин на его лице, и в груди у него закипала ярость — не на Уробороса, а на того, кто довел его до такого состояния. — Не унижай меня своей помощью. Я обойдусь. Не успел он закончить фразу, как тело его предательски закачалось, и он начал медленно валиться назад. На этот раз, когда Мерлин поймал его, темный маг не сопротивлялся, лишь отчаянно пытался сохранить подобие прямой осанки. Гордость — всё, что у него оставалось. По крайней мере, он так думал. На деле же… На деле он не думал ни о чем, кроме того, насколько унизительно это падение. — Давай вернем тебя назад, — пространство вокруг стало медленно тускнеть, рассеиваясь, как утренний туман. — Я тут же отключусь. Они отнесут меня в лазарет, увидят все шрамы… Я никогда не смогу этого объяснить, — темная грива волос скрывала половину его изможденного лица. Красные глаза были тусклыми, взгляд — отсутствующим. Он был на пределе. — Я все улажу, — Мерлин мягко, но твердо привлек его к себе, снова дав опору. — Доверься мне. — Доверять тебе — себя не жалеть… — но, вопреки собственным словам, Уроборос перекинулся в свою одиннадцатилетнюю форму. Тело его мгновенно обмякло, последние силы покинули его. Мерлин бережно поднял мальчика на руки и пошел вперед, чувствуя, как с каждым шагом выход становится ближе. Зеркало сдалось, и тень, породившая этот кошмар, отступила вглубь иного плана — молчаливая, задумчивая, побежденная. — Доверься мне, — тихо прошептал Мерлин, глядя на бессознательное лицо на своей груди. — Я всегда был куда лучшим лжецом, чем ты.