Том 1. Возвращаться хорошо живыми

Уроборос вышел из кабинета, делая вид, что не расслышал просьбы директора оставить портрет. Ему Мерлин сейчас куда нужнее. Он, конечно, пока не придумал для чего, но все же. Стыдновато признаваться в том, что ты находишь в магистре моральную поддержку, хотя… учитывая все то, что уже произошло — о стыде пора забыть. Он уже должен иссохнуть где-то в закромах разума, предварительно повесившись. Пришлось накладывать на себя отвод глаз и нырять в ближайшую нишу, пока Драко не бросился вдогонку. Сейчас у него были дела поважнее, чем объясняться с малфоевским отпрыском. Он успел как раз вовремя: мимо, синхронно вертя головами, пронеслась стайка первокурсников. Малфой и Поттер, несмотря на взаимную неприязнь, двигались в удивительном единодушии — оба явно искали «пропавшего» слизеринца. Им бы дружить, а не враждовать. Стольких проблем можно было бы избежать. — Ты сегодня жутко популярен, — в голосе Мерлина сквозило неподдельное веселье. Он даже не пытался скрыть ехидную улыбку. — Кто бы говорил, — Уроборос скользил тенями коридоров, прячась от чужих взглядов. По его расчётам, дискуссия в кабинете директора затянется до обеда, а то и дольше. Этого времени должно хватить. — Я перерыл все свитки в Скриптории. Конкретного ничего не нашёл, но подсказки есть. Хочу, чтобы ты взглянул. Как бы мне ни претило это признавать, сейчас ты можешь быть полезнее меня. — Я польщён, — Мерлин шутливо склонил голову. — Всегда рад услужить. Дойдя до лестничного пролёта, Уроборос на мгновение замер у перил, смотря на сотни метров вниз. Пальцы машинально сжали холодный камень. А затем, без тени сомнения, с почти ритуальной решимостью он перегнулся через поручень и позволил телу уйти в падение. Мир сузился до свиста ветра в ушах и острого, пьянящего чувства свободного падения, вытеснившего воздух из лёгких. Плащ взметнулся чёрными крыльями подбитой птицы. Но прежде чем каменный пол успел заявить свои права, пространство вокруг сгустилось, наполнившись тихим гулом магии. Падение сменилось невесомостью — плавной, почти ласковой. Он коснулся нижнего яруса бесшумно, словно пушинка, едва потревожив воздух. Сбоку раздались одинокие, но до боли знакомые аплодисменты: — Браво! Вот это я понимаю — техника! Какая грация в свободном падении, а это приземление — истинная лебединая нежность! Пять баллов Слизерину! Десять из десяти! Уроборос, не поворачивая головы, закатил глаза так, что едва не утратил связь с реальностью. Некоторые вещи во вселенной оставались неизменны: людская жажда насилия, сила ресурсов и комментарии Мерлина по поводу каждого его движения. Голос из ниоткуда — словно совесть обрела плоть и наглость, и этой совестью оказался огромный русоволосый засранец: — А ты уже прыгал с Астрономической башни? О, настоятельно рекомендую! Вид в момент падения просто восхитительный, особенно на закате. Дух захватывает! В прямом смысле. — Спасибо за совет, — процедил Уроборос, стряхивая несуществующую пыль с рукава. — Обязательно внесу в список дел. Между пунктами «воскресить самоуверенного полудурка» и «добровольно проглотить язык». Ты будешь первым, кому я отправлю открытку с благодарностями. С Астрономической башни. Обычной почтой. — Всегда рад содействовать твоему эстетическому образованию, — парировал Мерлин, и улыбка его стала такой же невыносимо ослепительной, как всегда. Он чуть подался вперёд в раме, и Уроборосу показалось, что воздух вокруг сгустился. — Но, если честно, мне больше всего нравится, как ветер развевает твои волосы в такие моменты. Очень живописно. Напоминает чёрное знамя поверженной империи… или очень сердитую ворону в струйном течении. — О Боже, — Уроборос провёл ладонью по лицу. — Ты не только вездесущий зануда, но ещё и графоман. Удивительное сочетание. Может, хватит коллекционировать мои падения? Составь лучше каталог моих побед в наших спорах. Там явно драмы не меньше, особенно для тебя. — Уже веду, — без тени смущения сообщил Мерлин и подмигнул. — однако, он слегка теряется за списком моих собственных побед в наших спорах. Моя любимая — та, где ты сказал, что сможешь выпить целый бочонок королевского вина залпом, а я сказал, что не сможешь. Помнишь, что было дальше? Уроборос уставился на него, мысленно призывая вселенную разверзнуться и поглотить одного чересчур разговорчивого мага. Вселенная, как назло, хранила молчание: — Я ненавижу тебя, — констатировал он, сворачивая в очередной коридор. — Знаю, — легко отозвался Мерлин, и в голосе его проскользнули те самые странные, тёплые, совершенно неуместные нотки. — Но это не помешало тебе запомнить, как я сиганул с того шпиля в Корнуолле. Когда пытался поймать грифона… — И эпично шлепнулся наземь. Прямо в грязную лужу. Я запомнил это только потому, что ты заткнулся тогда больше чем на пять секунд, — отрезал Уроборос, ускоряя шаг. — Это был блаженный миг тишины. Ты сидел грязный, мокрый, весь в перьях, так еще и грифона упустил. Я до сих пор молюсь тому дню. Он ушёл, оставив Мерлина одного, но с неизменной улыбкой на лице. А Мерлин смотрел ему вслед взглядом, полным такой неподдельной нежности, что даже тени в углах школы, казалось, смущались. У самого поворота в подземелья Уроборос не выдержал: — Кстати, возвращаясь к Астрономической башне… Неужели ты правда практиковал левитацию, прыгая с неё? Он ловко юркнул в нишу с доспехами, пропуская парочку прогуливающих студентов. Те, поглощённые друг другом, даже не взглянули на стену. Уроборос поморщился, услышав приглушённый звук поцелуя: — Фу. Отвратительно. И когда только изобрели этот… влажный метод? В наше время целовались иначе. Куда изящнее. — Смущаешься? — в голосе Мерлина проскользнуло притворное невинное любопытство, но в уголках губ уже плясали чертики. — Просто это… пошло, — Уроборос брезгливо отряхнул рукав, хотя на него ничего не попало. — Нравы пали, Мерлин. Чувствую себя не в своей тарелке, став свидетелем подобного. Не подумай, что я ханжа, но… я не привык к такому. Мерлин лишь усмехнулся и демонстративно уставился в потолок своего холста, будто изучая трещины в штукатурке. Скрипторий встретил их прохладой и таинственным полумраком. Переступив порог, оба невольно выдохнули — каждый своё облегчение, словно сбросили с плеч тяжёлый груз чужой, непривычной современности. — Это место почти не изменилось, — задумчиво произнёс Мерлин, и в голосе его звучала тёплая ностальгия. — Чище, правда, стало. Но это и неудивительно, учитывая, кто здесь обосновался. О твоей патологической нелюбви к пыли впору слагать баллады. Ты готов выскребать её заклинанием, которое другой маг использовал бы для низвержения демона. — А тебе, как я помню, и в придорожной канаве спать нормально, судя по некоторым эпическим эпизодам, — Уроборос с лёгким стуком прислонил портрет к столу и с удовольствием наблюдал, как по скулам Мерлина разливается краска. — Пьянь несчастная. — Это было всего три раза! — возмутился Мерлин. — То, что это случилось не единожды, уже о многом говорит, — почти пропел Уроборос, чувствуя, как возвращается в свою привычную, язвительную форму. И да, ни он, ни Мерлин не стали возвращать к «эпизоду с бочонком вина». Уроборос никогда не будет о нем говорить и то что светлый маг вообще упомянул тот инцидент… подло. Он лениво потянулся, подняв руки к потолку и изящно прогнувшись в спине. Позвоночник довольно хрустнул. С губ сорвался довольный выдох. Как же приятно снова быть в этом сильном, тренированном теле, где каждая мышца лепит форму, приятную глазу. Уроборос не станет скрывать — он в восторге от себя. Не зря столько времени убил на совершенствование оболочки. Иногда, правда, это заходило слишком далеко — чего стоили те первые недели перед зеркалом… Он отогнал воспоминание с лёгкой дрожью. Да, он чертовски красив, но нельзя превращаться в Мерлина, который вечно норовит продемонстрировать себя во всей красе. Хотя, когда тот не красовался, а был серьёзен… отвести взгляд было невозможно. Уроборос коротко глянул на портрет. Мерлин с подозрительным интересом разглядывал потолочные балки. Для человека, чьи любовные похождения распевали в трактирах, он был на удивление легко смущаем. Но не в этом суть. Мерлин — воплощение героя. Всё то, о чём мечтал бы любой смертный. Рост, конечно, чрезмерный, хоть и с сохранением безупречных пропорций. Смешно, насколько он был физически идеален. Именно эта чужая, почти невыносимая идеальность когда-то и подтолкнула Уробороса заняться собой — чтобы не быть похожим на хлипких задохликов, которых ветром сдувает. — Эй, Мерлин, — окликнул он. Мужчина на портрете мгновенно обернулся, вопросительно изогнув бровь. — Я никогда не спрашивал, но… какой у тебя рост? — Шесть футов и девять дюймов, — просто ответил Мерлин и зарылся пятерней в волосы на затылке. Смущённая тень снова скользнула по лицу. Уроборос медленно моргнул. Потом ещё раз, будто перезагружая сознание. Выдохнул с почти религиозным трепетом: — Боже… - Он знал, что Мерлин высокий. Даже огромный. Стоя рядом, это сложно было не заметить. Но одно дело — догадываться, и совсем другое — услышать эти шокирующие цифры. Цифры, которые теперь застрянут в голове и будут являться в самых неуместных мыслях. — Ладно, хорошо, — пробормотал он, отворачиваясь к полкам. — Вот что мне удалось найти. Хоть как-то относится к теме. Ты ведь можешь и в таком состоянии колдовать? Так что вперёд. Работы — вагон. А я на обед. Вернусь завтра. Мерлин левитировал к себе стопку свитков, но на прощание остановил его: — Уроборос. Тот обернулся на полпути. Чёрные пряди разметались вокруг бледного лица: — А твой? Уроборос поджал губы. Он не ребёнок, чтобы стесняться: — Пять футов, девяносто четыре дюйма. Он выше большинства людей, между прочим. Просто Мерлин — аномалия. Что, впрочем, неудивительно, учитывая его родословную: — Что мы как дети на площадке? — добавил он с вызовом. — Ещё любимый цвет спроси. — Красный. Уроборос застыл: — Что? Мерлин мягко улыбнулся. Его глаза, казалось, светились изнутри: — Твой любимый цвет. Красный. Уроборос моргнул, смутился и, не зная, как реагировать на эту внезапную, непрошеную интимность, высокомерно хмыкнул: — Я мог бы ответить, что твой любимый — синий. Но это было бы неправдой. Мерлин наклонил голову, заинтригованный. — Пускай ты у большинства ассоциируешься именно с этим цветом, — Уроборос почувствовал странный прилив удовлетворения, загоняя собеседника в ловушку, — но я видел, как ты постоянно цепляешься взглядом за… красный. Мерлин рассмеялся — открыто, радостно, словно они делились не пустяком, а чем-то по-настоящему важным: — Попался. Верно. К сожалению, мне он идёт не так ослепительно, как тебе. Приходится любоваться им за закрытыми дверями. Синий, в конце концов, неплохо подчёркивает глаза. Он подмигнул, и Уроборос почувствовал, как по собственным щекам разливается предательский жар: — Глупости, — отмахнулся он, отворачиваясь. — Тебе идёт красный. Просто он не вяжется с надетым на тебя нимбом «светоча нации». Вот и всё. Идол Салазара Слизерина бесшумно отъехал в сторону, открывая тёмный лаз. «Мерзость какая», — подумал Уроборос, косясь на статую. Нужно будет что-то с ними сделать. Но даже раздражение на уродливую скульптуру не могло полностью заглушить то тёплое, смущающее чувство, оставшееся после странного разговора о цветах и росте. Ощущение, будто в Скриптории стало теплее, воздух — чуть гуще, и дышалось им как-то… иначе. — Спокойной ночи, Уроборос. Что-то в интонации заставило его замереть на пороге. Будто невидимая нить, тоньше паутины и прочнее стали, на миг натянулась, удерживая. Он думал обо всех этих годах. О рутине, об алгоритме, который так старательно выстраивал, коря себя за любое отклонение. Это был его щит. Его опора. И сейчас, в тишине, озарённой лишь этим простым пожеланием, он с внезапной, почти ослепляющей ясностью понял: все правила, все запреты — лишь фон. Была одна-единственная константа, черта, которую он ни разу не переступал. Черта, отделявшая холодное молчание от простого человеческого ответа. В воздухе повисло невысказанное «что, если». И старые стены его одиночества дали первую, едва слышную трещину: — Спокойной ночи, Мерлин, — выдохнул он тихо. И в этих словах было нечто большее, чем просто ответ. В них была капля того тепла, что ему только что подарили. И странное, щемящее предчувствие — что это не конец. Это только начало. Мерлин заслуживал ответа. А Уроборос, возможно, заслуживал того, чтобы этот ответ хоть что-то в нём изменил.