Том 1. Возвращаться хорошо живыми

Кабинет директора, погружённый в полумрак, казался, впервые за долгое время, тесным. Тишину нарушало лишь мерное жужжание серебряных приборов на столе Дамблдора. Сам директор стоял у окна, глядя на темнеющие холмы, но видел он, судя по всему, не их. Его спина, обычно прямая, сегодня была чуть сгорблена. В центре комнаты, с невозмутимым видом рассматривая перо феникса в стеклянном ковчеге, стоял Уроборос. Он не выглядел ни виноватым, ни даже вызванным на ковёр. Скорее, как учёный, посетивший не слишком интересный музей. Профессора Снейп, МакГонагалл, Флитвик и Стебль сидели или стояли по периметру, создавая напряжённый полукруг. Снейп, бледнее обычного, сжимал спинку кресла так, что его костяшки побелели. МакГонагалл, напротив, была неестественно пряма, её губы сжаты в тонкую, неодобрительную линию. Филиус Флитвик ёрзал на своей стопке книг, а Помона Стебль смотрела на Уробороса с откровенным недоумением, смешанным с ужасом. Дамблдор обернулся. Его васильковые глаза, лишённые привычного блеска, обожгли Уробороса: — Я полагаю, — начал Дамблдор, и его голос звучал устало, — нам есть что обсудить. Церемония завершилась… неожиданно. Уроборос медленно перевёл взгляд с пера на директора: — Завершилась, — согласился он тоном, каким констатируют погоду. — Что именно вы хотите обсудить, профессор? — Не притворяйся незнающим, мальчик! — выдохнула МакГонагалл, не выдержав. — Ты публично сорвал финальную церемонию! Ты унизил… — Я никого не унижал, профессор, — мягко прервал её Уроборос. — Я лишь… уравнял шансы. Или, если угодно, лишил смысла саму идею неравенства в данный конкретный момент. — Это был акт неслыханного неповиновения и вандализма! — всплеснула руками профессор Стебль. — Вандализма? — Уроборос приподнял бровь. — Я не сжёг гобелены и не разбил часы. Я их… обнулил. На время. Разве пустота — это акт вандализма? Или она просто обнажает суть вещей? Дамблдор поднял руку, прося молчания. Его взгляд был прикован к Уроборосу: — Зачем? — спросил он просто. И в этом простом вопросе слышалось всё: и раздражение мудреца, чью прекрасную систему кто-то посмел сломать, и смущение человека, пойманного с поличным на лицемерии, и даже тень той самой вины, которую Уроборос и хотел вызвать. Уроборос наклонил голову, изучая Дамблдора с холодным любопытством: — Вы организовали игру, профессор. Игру с правилами, которые, как все верили, незыблемы. Вы сами были её судьёй, арбитром, ее вершителем. И сегодня вы эти правила, перед всем залом, отменили. Не потому, что они были несправедливы изначально — о, нет, — а потому, что их несправедливость вдруг перестала быть вам выгодна. Вы решили, что ваше личное понятие о «справедливости» в данный момент важнее установленного вами же порядка. Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе: — Вы показали, что очки — не валюта за достижения, а фишки в вашей личной партии. Что вы можете в последнюю секунду изменить результат, потому что вам так захотелось. Потому что история о «храбром Гарри Поттере» — лучший финал, чем история о «пронырливых слизеринцах, которые весь год хорошо себя вели». Вы не наградили гриффиндорцев, профессор. Вы их пожалели. А жалость — худшая из наград для тех, кто и вправду совершил нечто героическое. Она обесценивает их подвиг. Снейп, до этого момента хранивший ледяное молчание, издал короткий, шипящий звук. Было непонятно, выражал ли он презрение к словам Уробороса или… скрытое согласие. Да и, черт возьми, кому как не Снейпу знать обо всех тех бессонных ночах, когда Уроборос сидел в общей гостинной и корпел над материалом, что бы заработать факультету еще несколько баллов? — Мальчик мой, так нельзя! — проговорил Дамблдор, и в его голосе впервые прорвалось неподдельное раздражение. Уроборосу честно нравился директор, но порой тот его выводил из себя. Как сегодня, например. Да и за последние дни их отношения слегка испортились. Явно из-за всей этой ситуации с Волан-де-Мортом. Директор вечно ходил уставший и напряженный. А тут он и со своими вопросами, и просьбами… Понять можно конечно, но Уроборос тоже сейчас не в лучшем настроении. — Ты не можешь делать что тебе заблагорассудится! — А вы — можете? — парировал Уроборос. — Потому что вы — директор? Я не «захотел из собственной прихоти». Я остановил несправедливость. Я сказал: «Либо все по-честному, либо никак». Сегодня — никак. Никакого победителя. Никакого униженного проигравшего. Только вопрос, который теперь все зададут сами себе: а во что мы, собственно, играли все эти годы? Он обвёл взглядом деканов. МакГонагалл смотрела в пол, её щёки покрылись пятнами краски. Флитвик перестал ёрзать и задумался. Стебль выглядела растерянной. — Ты поставил под удар авторитет школы, — тихо сказал Дамблдор. В его глазах плескалась целая буря: гнев, смущение, досада, и под всем этим — тяжёлое, неприятное осознание, что Уроборос, по сути, прав. — Нет, профессор, — так же тихо ответил Уроборос. — Это сделали вы, когда решили, что ваш авторитет важнее правил. Я лишь указал на это. Без злобы. Без истерик. Просто… в качестве демонстрации. Он слегка склонил голову в подобии поклона: — Если наказание последует, я приму его. Но ответьте себе честно: за что именно вы будете меня наказывать? За то, что я посмел? Или за то, что я был прав? Дамблдор отвёл взгляд. Он снова повернулся к окну, в темноту. В кабинете стояла гробовая тишина. Никто не знал, что сказать. Снейп смотрел на спину директора с странным, почти уважительным пониманием в глазах — пониманием того, что их обоих только что мастерски поставили на место. — Иди, — наконец, выдохнул Дамблдор, не оборачиваясь. Его голос звучал старым и усталым. — Иди. Уроборос ещё секунду постоял, затем развернулся и вышел из кабинета, не сказав больше ни слова. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, оставив деканов и их директора наедине с неприятной, неудобной и абсолютной тишиной.