Том 1. Возвращаться хорошо живыми

Как Уроборос и предполагал, он оказался лучшим учеником среди первокурсников. Пока остальные нервно перешёптывались, опасаясь отчисления или провала на экзаменах, он оставался олицетворением ледяного спокойствия. Его результаты были безупречны, но сама победа казалась ему не более значимой, чем сметённая со стола крошка. В маленьких группах всё ещё живо обсуждали события в Большом зале. Слизеринцы и гриффиндорцы, придя в себя, тут же возобновили вечные препирательства о том, чей факультет в итоге заслужил первое место, но делали это как-то вяло, без привычного огня. Никто так и не понял, что на самом деле произошло, однако Блейз Забини то и дело бросал подозрительные взгляды в сторону одного конкретного слизеринца. Эти немые вопросы постепенно затягивали и Малфоя, который тоже начинал что-то смутно подозревать. Чёрт, под конец года Уроборос окончательно от них устал. У Драко была неуёмная энергия, которую ему некуда было девать, кроме как на раздачу мелких приказов и приставания ко всем вокруг. А как вхожему в его ближний круг, тёмному магу доставалось едва ли не больше всех. И до Малфоя всё не доходила простая мысль: если Уроборос куда-то пропадает, это не повод найти его и прилипнуть, как репей, до самого отбоя. Что и случилось вчера, когда маг вернулся после очередного разговора с Мерлином. Драко пристал с расспросами, пытался вывести на чистую воду относительно произошедшего, допытывался о портрете, о разговоре в кабинете директора, и блондин каким-то образом прознал даже о визите в лазарет к Поттеру! — Чего и стоило ожидать, — казалось, Драко радовался его успеху куда больше, чем собственным — хоть и хорошим, но не блестящим — результатам. — Ловко ты поставил на место эту грязнокровку. Ага. Но ещё более ловко Малфой игнорировал тот факт, что сам справился хуже Грейнджер. Честно говоря, Уроборос мог бы даже восхититься такой избирательной слепотой, но сейчас он лишь отчаянно желал поскорее сесть в поезд и исчезнуть с «Кингс-Кросс», не оставив и следа. Будь его воля, он бы телепортировался прямиком во Францию прямо с порога Хогвартса, но не мог — на нём и так было сосредоточено слишком много ненужного внимания. Приходилось играть по правилам: плестись на перрон и забираться в купе, как обычному школьнику. И вот худшая часть плана: двенадцать часов в дороге под неумолчное чириканье Малфоя у самого уха. Сложно абстрагироваться, когда твой мозг и так перегружен куда более важными расчётами. Ещё сложнее, когда заразительный энтузиазм Драко привлёк в их и без того тесное купе Крэбба и Гойла, а следом затесалась и Пэнси Паркинсон с подругами. Воздух стал спёртым и густым от смеси дорогих духов, глупого смеха и запаха шоколадных лягушек. Уроборос прижался лбом к прохладному стеклу, наблюдая, как за окном мелькают пейзажи, пытаясь мысленно отстроить барьер от этого гама. — …и потом он сказал, что часы просто «исчерпали себя»! — взахлёб доносил Драко, явно наслаждаясь вниманием аудитории. — А я так и думал! Всё это было каким-то розыгрышем Дамблдора! «О, Боже, — мысленно простонал Уроборос. — Он не только не успокоился, но и сочинил собственную версию, ещё более идиотскую, чем реальность». — Сомнительно, — вставила Пэнси, вертя в руках новое перо. — Зачем директору портить свой же праздник? — Чтобы унизить Слизерин! — с жаром парировал Малфой. — Это же очевидно! Уроборос почувствовал, как у него начинает дергаться глаз. Эта бессмысленная болтовня была хуже пытки Круциатусом. Каждая секунда в этом купе, в этом поезде, в этой роли, казалось, выжигала из него остатки терпения. Он закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на предстоящей встрече с Фламелем, на чертежах будущей лаборатории, на чём угодно, только не на этом. Почему бы не подумать еще об облаках? Они выглядят такими пушистыми… — А ты что думаешь, Уроборос? — вдруг обратилась к нему Паркинсон, перебивая Драко. Странно, но казалось, девочка избирательно относилась к нему, сменяя гнев на милость по щелчку пальцев. — Ты же там был в центре всего. Даже директор вызвал тебя к себе. Это ты сделал на прощальном пире? Все взгляды устремились на него. Даже Гойл, медленно жующий пирог, уставился с немым вопросом. Он медленно повернул голову, встретив их любопытные взгляды своим ледяным, безразличным взором: — Я думаю, — произнёс он тихо, но так, что его было прекрасно слышно сквозь стук колёс, — что если эта тема будет поднята ещё раз, я проверю, насколько хорошо переносит падение с поезда человеческое тело. В купе на секунду воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь стуком колёс. Даже Драко замер с открытым ртом. — Это шутка? — неуверенно прошептала одна из подруг Пэнси. Уроборос улыбнулся: — Конечно же шутка. Драко, как ты планируешь провести летние каникулы? К счастью, Малфой быстро пришёл в себя и тут же пустился в рассказы о собственных планах, которые, если подумать, были планами его родителей. Но неважно. Уроборос просто снова повернулся к окну, порой кивал когда Драко говорил слишком громко. Но в его голове уже зрело решение. Как только поезд достигнет «Кингс-Кросс», он не станет дожидаться ни секунды. Пусть все увидят, как он уходит один и исчезает в толпе. А там… там его ждала Франция, Фламель и тишина. Беззнамённая, бессмысленная, прекрасная тишина. и Мерлин. Точнее один из его портретов, непонятно в каком состоянии. Будет ли он таким-же или из-за разных областей «обитания» их характеры будут разительно отличаться? А воспоминания? И как потом скреплять это все вместе, не рискуя нагрузить хрупкую человеческую память?! Почти тысячелетие разных «жизней», которые должны будут как-то объединиться в одну хронологию. И это не учитывая еще восьми портретов… Проводив Драко к его чинному семейству, Уроборос с приторной вежливостью, от которой закипала кровь, попрощался с наследником. Он чувствовал на себе тяжёлый, оценивающий взгляд Люциуса Малфоя, скользящий по его внешности, манерам, каждому слову. Каждая мышца его лица была вымуштрована в учтивой улыбке, каждый жест отточен до показной безупречности. «Смотрите, Лорд, какой воспитанный молодой человек, — казалось, говорила поза темного мага. — Достойный быть вхожим в ближний круг вашего сына. Совсем не то, что те… прочие». Ради высшей цели. Всегда ради этой проклятой высшей цели. Он кивнул Нарциссе, чей ответный кивок был холоден, но не враждебен — уже достижение. И наконец, вырвавшись из этого поля искусственных улыбок и напыщенных взглядов, он отвернулся и зашагал прочь, его собственное лицо мгновенно застыв в маске чистого, немого раздражения. Воздух на платформе «Кингс-Кросс» был густ от пара и чужих эмоций — смеха, слёз, объятий. И сквозь всю эту сентиментальную муть он увидел их. Багрового, словно разъяренный бык, маггла, его худощавую, наверное, жену и их откормленного отпрыска. И Гарри Поттера, зажатого между ними, как преступник, которого конвоируют к месту казни. — Ну, ты готов? — прорычал грузный мужчина, и его голос, полный неприкрытой ненависти, резанул слух. Уроборос замедлил шаг, наблюдая из-под прикрытия за проходящей семьей. Его взгляд, ещё секунду назад пустой и раздражённый, снова стал острым и аналитичным. Он видел, как миссис Уизли пыталась заговорить с магглами, и как те отбрили её с таким презрением, что даже у него, циника, ёкнуло что-то внутри. Видел, как Поттер повернулся к своим друзьям-гриффиндорцам. — До встречи, — улыбнулся Гарри. Улыбка была фальшивой, как трёхгаллеоновая монета. — Надеюсь, что у тебя… что у тебя будут веселые каникулы… — пролепетала Грейнджер, шокированная. — О, не сомневайтесь! — воскликнул Гарри, и его ухмылка стала шире, почти истеричной. И в этот момент Уроборос всё понял. Понял этот вызов. Этот акт отчаянного неповиновения. Пока он, Уроборос, вынужден был кланяться Малфоям-старшим ради доступа к их пыльной библиотеке, этот мальчик, уходя в заточение к своим тюремщикам, улыбался им в лицо. Глупо? Да. Безрассудно? Безусловно. Но в этом был стержень. Воля. «Интересно…» — мелькнуло у него, и это было холодное, циничное любопытство учёного к редкому экземпляру. «Ты что, и впрямь решил, что можешь переиграть саму судьбу с помощью одной лишь наглой улыбки?» Он вспомнил их разговор в лазарете. Вспомнил испуганный румянец Поттера и свой собственный, тщательно выверенный ответ о Зеркале. И теперь, глядя на эту картину, Уроборос чувствовал не презрение, а нечто иное — щемящее, неприятное узнавание. Узнавание воли, которая, возможно, была крепче его собственной. Магглы и Гарри скрылись в толпе. Уроборос резко развернулся, сжав кулаки в карманах пальто. Ярость, которую он сдерживал перед Малфоями, наконец нашла выход. Она была направлена не на Поттера, не на магглов, и даже не на себя. Она была направлена на того, кто восемь веков назад не дал ему умереть и обрёк на эту унизительную комедию — на необходимость улыбаться тем, кого презираешь, ради сомнительных знаний в библиотеке какого-то зазнавшегося аристократа. Уроборос шёл, не видя ничего перед собой, его сознание пылало одной-единственной, ясной и горькой мыслью, вытеснившей всё остальное. Будь проклят Мерлин. Проклят за то, что не дал умереть. Проклят за то, что обрёк на эту бесконечную дорогу, где он, древний и могущественный, вынужден кланяться таким ничтожествам, как Малфои, ради обрывков знаний. Проклят за то, что превратил его в этого… этого подростка, вынужденного играть в жалкие социальные игры. Ярость, горячая и густая, подступала к горлу, грозя вырваться наружу— И вдруг он остановился. Словно наткнувшись на невидимую стену. Весь его порыв, вся ярость разбилась о простую, внезапно нахлынувшую мысль, которая смыла всё, как волна смывает надпись на песке. Нет. Он медленно выдохнул, и вместе с воздухом из него будто ушло всё напряжение. Плечи, готовые было сжаться для очередного проклятия, обмякли. Внезапно он почувствовал себя невероятно, до костей усталым. Нет. Он не собирается снова злиться на этого дурака. Он стоял посреди шумного вокзала, а в ушах у него стояла тишина. Тишина, в которой отдавалось эхо восьмисот лет. Восьмисот лет молчаливого ожидания в позолоченной раме. Восьмисот лет, в течение которых этот «дурак» не отступил, не предал, не сломался. Он ждал. Просто ждал. И сейчас, глядя на исчезающую в толпе спину Поттера, который улыбался своим палачам, Уроборос с ошеломляющей ясностью понял разницу. Поттер боролся с внешним миром. А ему, Уроборосу, не с кем было бороться, кроме как с самим собой. И единственным якорем, единственным, кто помнил его настоящим, был этот самый «дурак». Он провёл рукой по лицу, смывая с него маску ярости и остатки показной учтивости. Осталось лишь странное, пустое спокойствие. Этот дурак — Мерлин, со своим глупым, вечным оптимизмом, своими нелепыми признаниями и своим восьмивековым ожиданием — был единственным, что у него теперь есть. Единственной константой в этом абсурдном новом существовании. И против всей своей циничной природы, против желания злиться и язвить, Уроборос почувствовал, как по его позвоночнику разлилась незнакомая, почти невыносимая тяжесть — тяжесть этой ответственности. Тяжесть того, чтобы быть кому-то нужным. Он больше не злился. Он просто… принял. Принял этот нелепый, сентиментальный и единственно верный факт. Повернувшись, он направился к выходу с вокзала, но теперь его шаг был твёрдым, а цель — ясной. Франция, Фламель, портрет. Но не как бегство. А как возвращение домой. К единственному, что имело сейчас значение.