Тринадцать на счастье

Коменда встречает дождём вперемешку со снегом, и он превращает в совсем раскисшую кашу и слякоть, и мысли. Воздух серый – самое отсутствие цвета; и непонятно, когда подслеповатое утро успевает перетечь в скоропостижные сумерки. Сакова непонятно где черти носят. Влад чувствует себя полнейшим придурком, торчащим на холоде битый час, и зажигает третью подряд сигарету, хотя от дыма уже начинает мутить – просто чтоб занять трясущиеся от нервяка руки. Как перед экзаменом у незнакомого препода. Глупо лыбящаяся рожа вываливается из чихающего чёрным дымом автобуса, и Череватый сминает сигарету, матеря подбегающего гусиным шагом парня, всю улицу, и погоду в придачу. — И тебе привет. — Остоебенился ждать уже тебя, сопли аж змёрзли. — Да я потерялся тут у вас немного… А ты зашёл бы хоть куда.. — Не умничай, Саков. Пошли вже. Мокрая снежная пелена беспрепятственно стелется по широким проспектам, огромной белой тюлью колышется, растворяя очертания домов. Лицо щиплет от холода – но чем дальше они уходят от новостроек к привычным панелькам, тем легче Владу на душе – с каждым шагом всё меньше вероятность, что сегодня перед зажратым скучающим хряком бисер метать придётся. Честно говоря, Влад упустил момент, когда вообще активно согласился на этот цирк. Почему проторчал на холоде часа два, и прётся теперь сквозь буран на онемевших ногах, вместо того, чтобы послать Сакова и дохуя любопытного мужика куда подальше и поехать домой отсыпаться.

Ой ли, блять, а то в конуре твоей много лучше. Хуй тебе, а не дома отсиживаться, если бы остался, на погост попёрлись бы.

Мысль о том, чтоб лить водку на перекрёстках и мазать кровью из задубевших пальцев деньги в такую погоду заставляет укутаться в воротник поплотнее. Правда уж лучше у кого-то на хате.

Вот и молодец. А то заебал меня прятать, дай покрасоваться.

Когда они с Сашей наконец доходят до нужной девятиэтажки, буря стихает, с неба опускаются лавандовые сумерки, а конечностей Влад и вовсе не чувствует. Тяжёлая подъездная дверь отрезает от них занявшийся вечер, и Владу от вида чуть покоцанных синих стен заметно легчает. Оледеневшую кожу окутывает колючее батарейное тепло, а в воздухе стоит запах сырости и чувство, будто вернулся в давно забытый родной дом. Саша красными пальцами жмёт на кнопку звонка, из-за двери раздаётся мелодичное “иду” и перестук открывающихся замков. — Прошу.

“Прошу”, блять. Пиздец интеллигенция питерская.

Усмешка от слов беса на губах так и застывает, стоит взглянуть на этого Илью. Что-то в нём домашнее такое есть, что он одним своим присутствием маленькую квартиру наполняет уютом. Глаза у Ильи карие, но изнутри светятся чем-то добрым, хорошим донельзя, таким, на что Владу по определению даже смотреть грешно. В прихожей мято бросаются куртки и имена. Мёд тягучей струёй льётся в горячий чай. От него мягким теплом окутывает изнутри; Влад согревается, и даже плывёт немного, пока пялится неотрывно в маленькое солнце, заключённое в фарфоровую чашку. Илья стол накрыл, словно дошколят угощать собрался, а не чернушников: заварил ромашкового чая с мятой, и скупил половину ассортимента соседней кондитерской. Бес хихикает где-то над ухом и бьётся об зеркальную раму, запрятанную в рюкзаке. — А где Ира? – Илья кивает на пустую чашку. Голос у него бархатный. Как этот мёд же. Влад зачерпывает ещё одну ложку, размазывает по заварному колечку. — А Ира… Ире плохо, – улыбается Саков. Улыбка выходит в обычной его манере: то ли нервничает, то ли расчленить удумал. У Ильи брови вздымаются в недоумении. Спустя несколько секунд тишины, когда от Саши не поступает никаких подробностей, Илья деланно прокашливается. — Что ж… Очень жаль. Надеюсь, ей скоро будет лучше. — Вряд ли… Это надолго теперь, – продолжает хихикать Саша, и Влад теперь уверен, что тот издевается. — В смысле?.. — Та ты не слухай юродивого, шо с него взять, – Влад назад откидывается, касается на секунду предплечья Ильи, чтоб внимание переключить. Саков напротив прыскает. — Ой, – отсмеявшись, выдаёт, – да беременная она, прости Господи. — О-о, поздравляю! – протягивает Ларионов, хлопает Сашу по плечу. Влад вторит на автомате, хотя в груди мгновенно чёрное грозовое облако собирается. Лена тоже. Была.

***

Влад как-то незаметно для себя умял столько пирожных, что теперь ему так хорошо, что аж дурно. За окном совсем темнеет, и Саков, запретив включать верхний свет, зажигает свои свечи. — Сразу прям чертовщиной потянуло, – пытается шутить Илья, но никто из них не улыбается под его бегающим взглядом.

Ну наконец то, зачем собрались.

Саша проводит толстой швейной иглой над огнём, и как ни в чём не бывало несколько раз тычет себя ею в безымянный палец так, будто намеревается ободрать его до кости. Сразу же выступает кровяная роса, начинает заливать стол крупными багряными каплями. — Ой, ё… Саш, Господи… – Илья аж рот прикрывает рукой от ужаса. — Не упоминай, – серьёзно отвечает Саков. Илья с ошалевшими глазами застилает столешницу салфетками. Бесполезно, уже и на пол капает, а Саша не замечает ничего в своём трансе – руки чуть не до локтей перемазавши, принюхивается к собственной крови. — Бабулечка за тобой стоит, седая совсем. “Птенчик мой”, говорит. Всегда рядом, говорит, помогает, чем может. Мамина мама, получается… Он трёт лицо, задумавшись, и на лбу остаётся тёмная полоса. Илья сидит, как струна натянутый, следит больше за Сашиной кровоточащей рукой, чем за его словами. Влад наблюдает за ними пустым взглядом, всем своим видом пытаясь слиться со стеной. “Хватит глаза такие делать, стрёмно” – Лена так всегда говорила, когда замечала у Влада на лице это застывшее выражение, и её слова, видимо, въелись куда-то в подкорку. Плевать. Всё равно весь фокус внимания сейчас сосредоточен на истекающем кровью Сакове, пока сам он копается в почившей родне Ларионова. Описание очередного покойника прерывает противная трель мобильного. — Да, Ирочка? Аж тошнит. Улыбочка постепенно с лица сползает, Саша хмурится, начинает собираться не глядя. — Сейчас приеду, зай. Потерпи. — Всё хорошо? – спрашивает Илья.

Ой ты блять какой участливый.

— Да... Ну, нет. Мне ехать надо. — Давай провожу. Влад остаётся сидеть, как прибитый к месту. В полутьме вслушивается в возню в прихожей: как Саков одевается наспех, и как Илья безуспешно пытается уговорить его забинтовать палец. Хлопает дверь, Саша вылетает из квартиры, даже не попрощавшись. Забыл, похоже, что не один пришёл. Вот тебе и родственничек, хоть бы и бывший. Шатающейся походкой Илья возвращается на кухню, трёт лицо, невидящим взглядом упирается в полузастывшие лужицы крови, механически тянется к багряной салфетке. — Это всегда так? – студенистые глаза захлёстывают Влада смесью эмоций, откровенно ищут в нём хоть какое-то подобие спасения. — Ну, он привык на улице творить в селе своём. Там крови земелька только рада. Влад хлопает легонько по тонкому запястью, отпугивая Илью от салфетки, и сам принимается кровь оттирать. Не хватало ещё за чужими ритуалами прибираться. Должен будешь, Саков. — Сам хотел жести же. — Так я не думал, что… Погоди, ты вообще о чём? — Да ни о чём. Водка есть? — Ты выпить хочешь?

Ага, на брудершафт.

— Та не для меня, дурной шоль. — А для кого? Влад замирает, прожигает Илью взглядом несколько секунд, и подносит грязную салфетку к пламени свечи. Она трещит, вспыхивает нехотя. Тянет железом и чем-то тошнотворным. Влад подставляет под пепел блюдце. — Для моего, – хлопает свободной рукой по своему же плечу, а Илья моргает непонимающе, пытаясь разглядеть хоть что-то во тьме. Прям оленёнок бэмби во плоти. — Эта падла бесплатно ленится работать, взятка нужна. Ну це якщо ты ще не передумал. В ступоре Илья выуживает из морозилки непочатую бутылку водки – судя по этикетке – дорогущей. Оття чем потчевать будут. Попробуй напиздеть только. — Надеюсь, ты хоть без крови работаешь? — Сегодня бутылкой обойдёмся. Влад ставит на стол своё зеркало, встаёт за спиной у Ильи. Тот взгляд прячет, вперив его в замком сцепленные руки. Череватый приподнимает его за подбородок, заставляя посмотреть в глаза отражению. — Смотри просто. Ни о чём не думай, – кладёт руки Илье на плечи, и начинает шептать свой начит. — …по рукам, по ногам выходи, сотворяй… Язык спотыкается, в голове словно бьют в набат, и за шкирку хватают мертвецки холодные пальцы. Но вместо привычного запаха заплесневевшего подвала окутывает почему-то летним дождём, а лицо щекочет что-то шелковистое. — Влад? Всё в порядке? – тон у Ларионова чересчур напряжённый. Влад распахивает глаза и понимает, что носом уткнулся ему в макушку. — Ага. Да. Идёт уже. — Кто идёт? Влад вопрос игнорирует, выпрямляясь, сам смотрит в зеркало вместе с Ильёй, чёрные глаза прожигают дыру в них обоих. Из-за спины отделяется тень, выплывает из стекла, рядом встаёт. Лица на дымчатой фигуре – слава Богу – не видно, но Влад кожей чувствует, что демон победоносно скалится.

Наконец-то. Дольше ещё можно было провозиться, блять?

Не зуди, – думает, а губы шепчут своё: — Против воли, против разума сотворяй, его смотреть будем, покажи, что прячет… Алые бусины изучают Илью по-хозяйски, и спустя пол секунды в голове звучит низкий голос:

Бегает.

— Бегаешь, говорит. — Я бегаю? – абсолютно невинно переспрашивает Илья, – В смысле?.. Влад хмурится, сжимает худые плечи, вслушивается в ставшую вдруг густой, как мазут, тишину. — От бабы своей бегаешь. У Ларионова только рот приоткрывается, чтобы что-то ответить, но его опережает пулемётная очередь из Владовых слов: — Недавно стал. Душит, скажи – ну, говорю. Доёбками на ровном месте, как любовь завяла, с полгода где-то. Только не любила она толком никогда, образ разве что твой, и бабок ждала, что заработаешь. На телевидении, что ли. Ан-нихуя, мало стало, всё не то – вот и пилит, скажи, а дочка, Теошка… — Влад, подожди!... Череватому чуть ли не до крови губы приходится кусать, чтобы заткнуться. Тень справа вьётся в нетерпении выдать оставшуюся подноготную. Влад выдыхает, не глядя на неё: — Глибоко слишком? — А-э-э, да. Да, слишком глубоко, Влад. Я даже не знаю… – теряется Илья, и, судя по испуганным глазам, глядящим через отражение, демона уже можно отпускать. — Звиняй, заносит иногда, – Влад взгляд отводит, и плескает щедро водки в тарелку с пеплом. В голове мелькает довольный оскал слишком длинных зубов. Точёные пальцы выхватывают из его рук покрытую инеем бутыль. Илья прикладывается прямо к горлышку, глотает жадно, морщится, кашляет, вжимается лицом в собственный локоть. Рваное дыхание растягивается на бесконечные секунды. Ларионов прижимает ледяное стекло к щеке, пытаясь привести себя в чувства. — Какого… Какого хуя щас было, Влад? – мат будто оставляет зацепки на вельветовом тоне его голоса, – Ты… Мы же, блять, первый раз в жизни встретились, и ты вот это мне выдаёшь на раз-два? Не понимаю. Будь на месте Ильи любой другой, Влад бы рассмеялся. Ну или хоть оскалился бы; его всегда забавляло, как у скептиков сносит крышу. Но сейчас ему почему-то не весело. Илью бьёт мелкой дрожью, глаза от страха остекленели, так и норовят треснуть от паники. Иррационально хочется его успокоить. — Ну… Ты же хотел нас “заценить”. Только у Влада это всегда хуёво выходило. — Ну, допустим, бабушка умерла, когда мне лет пять было, Бог знает, что Саша наплести мог, – Илья выдыхает, ерошит волосы.

Так, отрицаловка пошла. Расстраиваешь, Илюш.

— Но это?! Я Ире даже не заикался. От-ку-да? Илья чеканит по слогам, разворачивается к нему лицом, и Владу сдуру кажется, что тот ему сейчас втащит. Или позвонит ментам. Пожалуется на вторжение в частную жизнь, или ещё какой-нибудь бред. До противного хочется убежать от выпытывающих карамельных глаз. Влад ломаным жестом тянет ладонь к зеркалу – мол, оттуда. Илья косится назад, опрокидывает зеркало на столешницу. — Я не понимаю. Череватый выдыхает протяжно, забирает зеркало, тянется за своим рюкзаком. Зря всё-таки приехал, надо было на кладбище соглашаться. — Объяснишь? Влад замирает.