Тринадцать на счастье

С самого утра по небу несёт рой свинцовых туч, и они отражают в точности шторм, бушующий на душе у Ильи. Лобная доля корит его за то, что он изначально Владу навязывается. Инстинкт самосохранения кричит о том, что бежать от непонятного надо, сверкая пятками, а не мельтешить по всему дому в ожидании встречи. Но их побеждает всухую интерес к этому самому неизведанному, ребячество, которое, как Илье казалось, умерло недолго после бабушки. Его озарило вдруг, что именно она любовь к мистике и привила – рассказами про алтайскую нечисть, которая живёт в тумане тамошних гор. Родители же интерес не одобряли, и после её смерти дверь к потустороннему для Ларионова закрылась. До недавнего времени, пока Череватый с ноги её не вынес. Илья ступает на скрипучий паркет, совершая тысячный круг по квартире, и по батарее расходится гулкий стук (и даже, кажется, слышно благой мат соседа). Ларионов падает на кровать, впивается в собственные волосы, тормоша какую-никакую укладку. Как дурак малолетний переживает, ну ей-богу. Подумаешь, съездить футболку отдать, делов-то, не свидание же. Подумать – подумаешь, а руки всё же потряхивает из-за того, что впервые за пару лет Илья себя живым почувствовал, когда в зеркало Владово окунулся. Пустые глаза смотрят на время, но ни часов, ни минут не видят, потому что перед внутренним взором стоят два бесконечных омута, в которых тонуть хочется беспрекословно. Илья заставляет себя проморгаться; чернющие радужки нехотя пропадают, и оказывается, что стрелки сдвинусь слишком сильно. Опаздывает. Илья второпях одевается, не особо успешно пытается уложить всклокоченные волосы, вылетает из квартиры, непременно хлопнув дверью на радость всему подъезду. В виске свербит призрак мысли, что руки слишком голые. Хочется расшибиться лбом об стену – как можно весь день ждать встречи, но так нормально и не собраться? Он возвращается за футболкой, глядит в зеркало в коридоре, хотя раньше суеверия всегда казались пустым звуком. Влад бы наверняка сказал что-то вроде: “Ну чем чёрт не шутит”. В метро душно до невозможности; на Адмиралтейской вваливается толпа и обнимает кучей слишком тёплых уработавшихся тел. В полусознательном состоянии Илью выплёвывает на Приморской прямиком в сумеречную тьму, и ему кажется, что он кругов пять ада отмытарствовал как минимум. Отдышавшись, замечает чёрную тучу, налившуюся над городом, как свежий синяк. Илью тут же изнутри подстёгивает – не сейчас, так скоро ливанёт нехило. В ближайшей пекарне таких же умников спрятаться от непогоды хватает. Илья встаёт в конец очереди и достаёт телефон. — Алло, привет… — Приехав? — Ага. — Под арку падик буде. — Понял… А ты какую пироженку хочешь, клубничную или с черникой? — Ларионов, блять, там щас всемирный потоп настанет, швидше тяпай. Ясно же, что с черникой. — Да всё-всё, засекай десять минут. Как только дверь пекарни за ним закрывается, по носу бьёт большая тёплая капля. Илья предусмотрительно прячет сладости за пазуху ветровки, прикрывает голову пакетом с футболкой, и пружинистой походкой стремится вниз по улице. Поначалу тлеет надежда, что он вполне успеет добежать, не особо сильно промокнув, но как только он переходит канал, в небе будто срывает все краны. Большую часть сознательной жизни Илья прожил в Петербурге, но натуральный тропический ливень тут видит впервые. Когда он ныряет под нужную арку, в кедах уже ощутимо хлюпает, и одежда противно липнет к телу. — Ну шо, растаял, цукорка? — Да это капец какой-то. Нашаманил кто-то, что ли? В арке из-за стены дождя хоть глаз коли, и присутствие Влада выдаёт только горящий светляк сигареты. Илья на него ориентируется, вслепую подходит, и в голове всплывает прозаичное сравнение с летящим к огню мотыльком. Из темноты наконец вырисовывается знакомое лицо, освещённое призрачным голубоватым светом бури. — Привет, – широкая улыбка сама рвётся наружу, да и какого чёрта Илья должен её сдерживать? Череватый в ответ кивает молча, затягивается, рассматривает промокшего насквозь Илью, забирает из онемевших пальцев пакеты. — Бля, не хотел, но ладно… Пошли, – вздыхает Влад. Он втаптывает бычок в асфальт, разворачивается, не дожидаясь ответа, будто полностью уверен, что Илья направится следом. Илья так и делает. Широченный подъезд давит пустотой, а эхо разбивающегося снаружи дождя делает тишину вокруг оглушающей. Влад жмёт на кнопку лифта и облокачивается на изрисованную стену. Засовывает руки в карманы спортивных штанов, Илью рассматривает. — Як цуцык. — Кто?.. — Та не важно. Мокрый весь. Мог бы и не ехать. Илья аж воздухом давится на секунду, но сразу же заставляет себя успокоиться. — Вчера солнце обещали. — Так оно на месте, – Влад улыбается во все тридцать два, – Пошли, карета подана. Лифт больше напоминает гроб, обитый пластмассой. Свет после каждого этажа мигает, словно дразнится погаснуть, да ещё и все кнопки куда-то свои цифры растеряли. У Ильи в первый раз мысль пробегает, куда его вообще могут привести. — Тут, кстати, преподобному Анатолию дуже нравится, – Влад кивает на оставшиеся куски битых зеркал, висящие напротив друг друга. — Я не сомневаюсь. — Да не ссыкайся, Илюшка. Не обижу. После лифта – ещё одна дверь, в которой Влад долго ключом ковыряется. За ней – бесконечная чернота, и Илье уже не на шутку хочется драпать. Но Влад за собой за локоть тянет, и Илья поддаётся. Какое-то пятое измерение, а никакой не предбанник, как сначала показалось. Идут долго, так, что глаза успевают к темноте привыкнуть, и перед ними начинают мелькать двери, двери, двери, хлам между дверьми, снова двери. Одна из них распахнута – за ней слепит серым светом окно с видом на двор, и Илье кажется, будто ему из Зазеркалья на нормальный мир позволили в последний раз взглянуть. Подрагивающими влажными пальцами Илья держит телефон с включённой вспышкой, подсвечивает Владу очередной замок, как вдруг на весь по-корабельному длинный коридор раздаётся низкое: — Неужто бесноватый домой пожаловал? Поражает, как быстро у Влада все мышцы разом на лице отключаются, и только глаза остаются гореть холодной злобой. Он выпрямляется в сторону говорящего, бросает рваное: — Те хули надо? — А чё хамишь-то сразу? С другом познакомишь? — Да пошёл ты. Фонарик выхватывает из тьмы силуэт собеседника: какой-то несуразный лопоухий мужик быдловатого вида, и на Влада глядит явно не с благими намерениями. — Я Илья, – он тянет бородатому руку. — Ну во, хоть кто-то из вас адекватно общается, – руку жмёт так, что по ощущениям пару костей смещает точно, – а ты б с Череватым не тёрся, он того, на голову ёбнутый, в общем. — Да, я в курсе, – Илья сквозь зубы цедит, даже улыбку выдавить пытается. Воспитание, твою мать. — Ну лан, Илюх, ты вроде нормальный, может хорошо на чёрта этого повлияешь. Я Макс, кстати, – Макс наконец отпускает его руку, – Ну, будь. Напоследок он хлопает Илью по плечу, и возвращается обратно во тьму. Влад ещё с пару секунд смотрит Максиму вслед, прожигая нехилую дыру в его спине. Наконец распахивает дверь, и, стоит Илье шагнуть в крохотную прихожую, закрывает её тут же за ним с грохотом. — Уёбок старый, блять. — А чего он вообще докопался? — Да простатит у Левина, нахуй, ходит, доябывается до всех подряд. — И правда, “цуцык”, – вырывается у Ильи при виде себя в зеркале. Через него же наблюдает, как у Влада складка между бровей разглаживается. — Щас шмотки сухие дам, погодь. Илья “годит” послушно, пока под ногами по каплям собирается озерцо, оглядывается. Прихожая – в два шага длиной, холодильник допотопный, куртки – и летние, и зимние вперемешку – на крючках неприступной горой висят. Слева дверь немного перекошенная, а прямо, насколько видно, небольшая комната с заклеенными газетами окнами. Влад роется в шкафу как-то по-бурундучьи, разворачивает одежду и скидывает небрежно на диван. Находит, наконец, нужное, и отдаёт Ларионову. — Ванна там, – Влад кивает в сторону кривой двери, – запирается. Я пока кипяток сделаю. Илья мычит скромное “угум”, и оказывается один на один с проржавевшей до самого чугуна ванной и разбитой рыжей плиткой. Антураж, конечно, похлеще фильмов Балабанова, аж дрожь берёт. Ну или дрожь эта от переохлаждения – так или иначе, мокрое всё равно приходится стаскивать. Джинсы Илье длинноваты, да и ещё они почему-то с дырками на коленях. Влада в таких даже смутно не представить. В поясе они тоже велики, и он заправляет футболку с растрескавшимся принтом, чтобы штаны хоть как-то на нём держались. Руки покалывает от тёплой воды. На голове будто унесённое паводком птичье гнездо, а расчёски никакой не видать (оно и понятно, что там Владу причёсывать с его стрижкой под ноль пять?), и Илья, не долго думая, опускает голову под струю. Выходит со своей одеждой в охапку, и на столе уже вьётся пар над двумя чашками. С отжатых волос всё равно течёт, капли щекотят шею и падают за воротник. — На балконе повесь. Через минуту Илья уже греет руки об чашку, рассматривая нехитрый натюрморт из двух помявшихся булочек на истёртом столе. Влад смотрит на него неотрывно, словно изучает каждую микрореакцию, или чего-то ждёт. От электрического света его глаза кажутся светлее – как разбавленный кофе. — Ну, – Череватый первым тишины не выдерживает, – спроси. — М? – Илья ненарочно вместо ответа чай отхлёбывает. — “Как тут можно жить”, думаешь? – опять у Влада на лице ни одной эмоции, только в глазах угадывается тень ощетинившейся враждебности. Ларионов жмёт плечами. — Бывало и похуже. Не бывало. Илья в самом деле в ахуе. — Брешешь же. — Да ладно, не в бордель же пригласил. — А этим, вродь, на пятом промышляют, – Влад трёт щетину на подбородке, на губах снова полуулыбка растягивается, – шоб ты знал, я тебя внутрь звать не хотел. Скотина эта дождь наслала. Чай резко в горле застревает. — …Какая? — Да какая, моя… Чё ржёшь-то? – Влад косится на длинное зеркало в углу, – От падлюка. Илью перетряхивает. Может, надо было Максиму поверить. Вопреки ему, себе, здравому смыслу, Илья почему-то спрашивает: — Он и такое умеет? — Умеет, умеет, бесяка же. Не перехвали. Нравится ему больно твоё внимание. Брови сами куда-то в стратосферу взлетают. Илья моргает медленно. — Нравится?.. — Агам, – Влад одновременно говорит и пережёвывает, – Выёбываться любит, интересен ты. Пироженка заебись, кстати, от души. Илья немеет. Всё вокруг кажется сном, который бредящему от лихорадки мозгу видится. Однако Влад всё ещё сидит напротив, утирает с лица крошки, непринуждённо слизывает сливки с пальцев. А комната не очень-то кружится, предметы контуров не меняют. Зеркало Илье проверять совсем не хочется. — Откуда ты вообще этого… Анатолия… взял? — Та, долгая история. — Ну, время-то есть, пока одежда сохнет. Или мы будем теперь её возить туда-сюда?