Увидимся снова

Лето. Сарафаново. Тёплый вечер наполнял село запахами подсыхающей травы, выгоревшей земли, тлеющих вдалеке костров. Всё вокруг дышало теплом — тёплым воздухом, тёплым светом, тёплой тишиной, в которой изредка раздавались крики деревенских ребятишек, играющих где-то во дворе. Бэлла стояла у края речки — её щёчки, покрасневшие от дневного солнца, горели на фоне белоснежных, выгоревших на солнце волос, собранных в хвостик тонкой резинкой. Она была лёгкой, хрупкой, с глазами, в которых отражалось всё лето — и радость, и усталость, и что-то ещё… глубокое. На руке у неё болталась старая тканевая ленточка — память о бабушкином подарке. А в сумке лежала её любимая кукла — та самая, которую ей подарила подруга Лика в прошлом году. Лика была рукодельницей, хоть ей и было всего одиннадцать. Она сама связала для Бэллы кролика — с голубыми ушами, с мордочкой, как у настоящего друга. И Бэлла хранила его, как талисман. Сегодня было 14 июля. День её рождения. Вечер опускался медленно, мягко, с переливами закатного золота на поверхности воды. Воздух стал свежее, но не холодный — он больше ласкал кожу, чем щипал. На берегу реки толпились деревенские мальчишки. Смеялись, перекрикивались, бегали. Они всегда дразнили Бэллу. Даже в её день рождения — как будто им было всё равно. Как будто они специально старались сделать больно. Сначала это были подколки, лёгкие, вроде дружеские. А потом — жестокие. Детские, глупые, но настоящие. Кузнецова стояла лицом к воде, глаза закрыты, ладони прикрывали уши. Она считала: —Один, два, три… — медленно, сосредоточенно. Все прятались. Она была ведущей. Это была их игра. Но вместо весёлой разрядки кто-то тихо подкрался к ней сзади. Кто-то из мальчишек. Он толкнул её резко, грубо, и она полетела вперёд — в воду. Тело вмиг обдало ледяной влагой. Речка была мелкой, но течение у берега делало её коварной. Бэлла захлебнулась, ноги скользили по глине, руки цеплялись за пустоту. Где-то в толще воды что-то острое — камень или стекло — расцарапало кожу на ноге. С берега донёсся хохот. —С днём рождения, русалка! Их смех удалялся. Они убежали. А она осталась. Одна. Она пыталась выбраться, но не сразу смогла. Оледеневшее тельце не слушалось. Грязь вода утяжеляли одежду, руки скользили, дыхание сбивалось. Понадобилось несколько минут, прежде чем ей удалось нащупать корни у берега, подтянуться, вцепиться, почти на четвереньках вылезти из воды. И вот тогда, вылезши, она не пошла домой. Она не побежала за кем-то, не крикнула, не закричала. Она просто села. На траву. Мокрую. Скользкую. И обняла свои ноги руками. Прижалась щекой к худым коленям. Она осталась сидеть там, потому что не хотела, чтобы её бабушка видела её такой. Не сегодня. Не в день, когда ей исполнилось двенадцать. Не в день, который должен был быть особенным. Напуганной. Мокрой до нитки. Дрожащей. Со слезами, которые не вытирал никто. С растрёпанными волосами, с царапиной на ноге, с пустыми руками — браслетик, тот самый, бабушкин, слетел с запястья и остался где-то на дне реки. Волосы уже не сияли на солнце. Они были мокрыми, а солнце почти село. Она не знала, сколько так просидела. Мир вокруг будто замер. Тишина поселилась в кустах и между травинок. Птицы замолкли. Остывший воздух стал пахнуть водой и щемящим детским одиночеством. И вдруг — голос. Твёрдый. Громкий, но успокаивающий. —Эй? Всё в порядке? Бэлла вздрогнула и повернула голову. Перед ней стояла незнакомая девочка. Чуть старше, года на 4. С короткими под мальчика волосами, с татуировкой над бровью. Если бы не женский голос, Бэлла бы подумала, что это парень. Эта девочка не выглядела как деревенская. Джинсовые шорты, кофта на застёжке брендовая, кроссовки с розовыми шнурками. Лицо серьёзное, но не суровое. —Что случилось? В голосе не было ни насмешки, ни жалости — только тихая готовность слушать. Бэлла опустила глаза. —Мальчики… в воду толкнули… мы в прятки играли… я считала… Голос задрожал. Она снова всхлипнула. Девочка смотрела на неё долго. Потом — мягко, по-настоящему — улыбнулась. Такая улыбка… будто солнце вернулось, только для неё. Девочка подошла ближе. Не спросила ни о чём лишнем. Просто сняла с себя зипку — тёплую, мягкую, с запахом мыла и лета — и накинула её на плечи Бэллы, а сама осталась в белой майке. Она немного сползла, но было так тепло. —Ты дрожишь, — сказала она почти шёпотом. — Подожди, я… Она опустилась на колени рядом. И когда увидела, как Бэлла всё ещё вздрагивает, осторожно потянулась к её рукам. Бэлла отдёрнула их: —Не надо… там… ранки… Она не хотела, чтобы кто-то видел. Это был псориаз — пятна, шелушение, странная кожа. Не ранки — но хуже. —Я не принципиальна к тому, какие руки трогать. Снова — улыбка. Такая, которую хочется прятать под подушкой. Та, что остаётся в памяти навсегда. Она осторожно взяла Бэллыны руки в свои. Ласково. С уважением. Не как взрослые, которые прикасаются, чтобы вытереть, оттереть или спрятать. А как кто-то, кто видит тебя насквозь — и не уходит. Её ладони были тёплые. Сильные. Надёжные. Она сложила Бэллины пальцы в свои, поднесла ближе к лицу и медленно подула. Горячее дыхание обожгло кожу, как огонёк. Но в этом было что-то волшебное. Успокаивающее. Словно она согревала не только её руки, но и всё, что болело внутри. Бэлла смотрела на её лицо и не могла оторваться. Всё казалось нереальным. Слишком мягким, слишком добрым, слишком прекрасным. —Я Бэлла, — прошептала она. Девочка кивнула. Одной рукой поправила зипку, чтобы та не падала с плеча. Снова улыбнулась: —А я — Вика. И снова — дыхание. Ладони. Тепло. И в этом тепле — всё, что Бэлле так не хватало в жизни.