Увидимся снова

Снова холод. Он проникал под одежду, цеплялся к коже, будто специально выбирал самые уязвимые места — тонкую кожу на шее, запястья, щиколотки. Воздух был тяжёлым, будто налитым серым свинцом, и казалось, что сам город дышит усталостью. Бэлла сидела на скамейке, скрестив ноги, и сжимала в руках ледяную банку дешёвого пива, которое даже не согревало — лишь оставляло терпкий металлический привкус на языке. Она пила медленно, как бы отмеряя минуты одиночества, обострённые этим серым, неуютным вечером. Её взгляд не отрывался от Киры. Та бегала по площадке с порозовевшими от мороза щеками, смеясь, прыгала по заснеженной земле и всё ещё веселилась со своей новой подружкой. Бэлла наблюдала за ней с какой-то почти нежной сосредоточенностью, как будто от движения каждой руки девочки зависело всё вокруг. Она не просто приглядывала — она будто жила этим моментом. Ей казалось, что пока эта девочка рядом, в её жизни есть хотя бы какая-то роль. Как будто быть взрослой — значит хотя бы раз кому-то действительно понадобиться. И пусть прохожие косились. Пиво в руках молодой девушки, которая присматривает за ребёнком, у кого-то могло вызывать осуждение. Но Бэлле было всё равно. Эти взгляды лишь скользили по ней, не оставляя следа. Она давно научилась держаться своего берега, не подстраиваясь под чужую волну. Кира, весёлая и немного запыхавшаяся, подбежала и влезла с ногами на скамейку рядом. Щёки у неё пылали, варежки были в снегу, а глаза светились таким чистым счастьем, каким только может светиться душа ребёнка. —Смотли! Это Лела. Она моя новая подлуга. Голос Киры прозвучал звонко, почти торжественно. Бэлла улыбнулась краем губ, глядя на девочку, которую та подвела к ней. Лера — беловолосая малышка с лукавой улыбкой, покрасневшими от мороза ушками и слишком большой на ней курткой. Она выглядела как снежная искра, щёлкнувшая в хмуром воздухе. —Привет-привет, милая. Я Бэлла, — мягко произнесла Бэлла, наклоняясь к ней, и, уже собираясь протянуть руку для приветствия, вдруг услышала голос за спиной. Голос был женский — и нет. Он звучал твёрдо, уверенно, чуть хрипловато, но с тенью заботы, которую невозможно было подделать. И в то же время в нём проскальзывала лёгкая тревога. —Лера! А, вот ты где… Кузнецова обернулась. Девушка в тёплой чёрной куртке, с очень короткой мужской стрижкой и татуировками на лице и руках шагала по направлению к ним. Руки в карманах, движения резкие, сосредоточенные. На фоне холодной детской площадки она казалась почти чужой — как персонаж, вырвавшийся из другого мира. Её лицо не выдавало ничего, пока она не подошла ближе. —Я ж всего на пару минуток отошла… Она взяла Леру за руку, легко поцеловала её в щёку. Девушка увидела скривившееся лицо своей племянницы, а затем услышала: —Фуу, от тебя сигалетами пахнет… Только тогда она улыбнулась. И именно в эту секунду Бэлла узнала её. От этой улыбки — такой узнаваемой, искренней, немного дерзкой и до боли знакомой — всё внутри оборвалось. Время будто замедлилось. Пространство перестало быть холодным. Это было лицо из другого времени. Лето. Сарафаново. Озеро. Тёплые руки. Роса в траве. Запах чужой на собственной одежде. На собственном теле. То самое лето, когда они сбегали из своих домов, чтобы раздеться до гола и нырнуть в воду в прохладном озере, а потом долго-долго греть друг-друга в своих крепких объятиях. Говорить шёпотом. Молчать громче слов. —Вик… Имя сорвалось с губ блондинки прежде, чем она поняла, что произнесла его вслух. Оно вылетело — как дыхание, как просьба, как воспоминание. Глаза девушки — теперь уже не Вики — остановились на ней. Взгляд был сначала озадаченным, потом узнавшим, затем — резким, тяжёлым, отстранённым. Точно так же она смотрела на неё тогда, сидящую в мокрой одежде у реки, обнявшую свои ноги, потерявшую браслет, потерявшую лицо, пытающуюся дышать. Она услышала голос Бэллы. Узнала его. Он всё ещё звучал для неё как музыка, но она ничего не сказала. Не сделала шага ближе. Не улыбнулась второй раз. Она просто сжала ладонь племянницы и сделала шаг назад. И только перед уходом, глядя прямо в голубые глаза Бэллы, чуть хмуро, почти обвиняюще — произнесла: —Я Костья… И всё. И снова холод.