OBSESSION

Сынмин выключил телефон одной рукой, сунул его в карман пальто, а другой крепче сжал ремень сумки. Экран только что погас, поглотив короткое сообщение, на которое у него хватило максимум мужества: Я не знаю, кто вы и почему продолжаете беспокоить меня, но, пожалуйста, прекратите. Или мне придётся сообщить в полицию. Он не ожидал, что это что-то изменит. Он не ожидал, что изменят что-то и предыдущие три версии этого сообщения. Или то, что он отправил до них — более мягкую просьбу. Или самое первое, когда он ещё думал, что это ошибка. Что кто-то просто не туда попал. Что кто-то ищет друга. Теперь он даже не позволял себе надеяться. Может быть, угроза полицией даст ему пару дней. Неделю, если повезёт. Но он больше не верил в удачу — по крайней мере, когда речь шла о себе. И всё же он держался за этот один-единственный обрывок надежды, как всегда. Не потому что был оптимистом. А потому что это было проще, чем отчаяние. Он поправил шарф и сделал шаг к зданию, ранний холодок обжигал лицо. Всё тело болело — мягкая, тупая боль начиналась в икрах и поднималась вверх по спине — плата за ещё одну раннюю смену в кафе. Он не ел. Снова. Но он уже всё просчитал: если пропустить завтрак и обед, то ужин можно растянуть на два дня. Это имело смысл. В цифрах всегда был смысл. — Сынмин? Он обернулся. Чонин стоял в нескольких шагах, одной рукой махнул в приветствии, а другой сжимал ремень своего рюкзака. Его глаза были тёплыми. И тревожными. — Ты в порядке? — спросил он, подходя ближе. Мгновение Сынмин просто смотрел на него. Вопрос ударил сильнее, чем следовало бы. Он мог бы сказать да. Мог бы солгать. Так и положено. Но правда застряла в горле — горячая, неудобная — тяжесть, которая так хотела быть разделённой. Мне нехорошо. Я всё время уставший. Кто-то не даёт мне покоя, и я не знаю почему. Я уже несколько дней нормально не спал. Кажется, я скоро сломаюсь. Но он проглотил всё это. — Да, — сказал Сынмин, натянуто улыбнувшись. — Просто устал. Чонин выглядел неубеждённым, но настаивать не стал. Просто кивнул и пошёл рядом с ним. — В последнее время я начал учиться пораньше. Тебе бы тоже прийти как-нибудь. Там недалеко от корпуса естественных наук одно место есть. Дёшево до безобразия, а их американо — просто ракетное топливо. Но бодрит, — сказал Чонин, пока они шли. — Я не пью кофе, — автоматически ответил Сынмин, хотя мысль о том застряла где-то на задворках сознания. — А, точно, — Чонин замялся, потом кивнул. — Тогда чай. У них есть странный мятно-имбирный, вроде ничего. На вкус как головная боль, но нос прочищает. Сынмин тихо фыркнул, в груди вспыхнул крошечный, тёплый огонёк. С Чонином было легко. Всегда так было. Он никогда не давил. Никогда не просил слишком многого. Его присутствие было как мягкий солнечный свет — не слепящий, не холодный. Просто был. Просто рядом. Просто достаточно. — Ты чаще стал в том кафе бывать? — спросил Чонин после паузы. — В том, напротив? — Мм, — промычал Сынмин. — Взял ещё одну смену на этой неделе. У них не хватает людей. Чонин издал мягкий звук — наполовину понимание, наполовину беспокойство. — Это ведь уже твоя третья работа в этом семестре? — Вторая. Я уволился из продуктового, — голос Сынмина был лёгким. Будничным. — График не совпадал с занятиями. — А занятия важнее. Сынмин кивнул. — Иногда. Они прошли мимо окна, утренний свет осветил пыль в воздухе. Сынмин смотрел, как она плывёт, как искры с каждым шагом, каждым вдохом. Всё последнее время казалось хрупким. Как будто всё могло рассыпаться от одного неправильного слова. От одного неправильного вопроса. Чонин пнул случайный камешек и наблюдал, как тот отскакивает по плитке впереди. — Ты когда-нибудь думаешь о том, чтобы всё бросить? — спросил он, легко, будто спрашивал о фильмах или обеде. — Бросить что? — Всё. Работы. Переработки. Этот образ жизни сорокалетних бухгалтеров. Сынмин слабо улыбнулся. — Ты говоришь так, как будто у нас есть выбор. — Ну… — Чонин пожал плечами. — Иногда я думаю, что просто брошу всё и стану флористом. Сынмин моргнул. — Ты же ненавидишь растения. — Это они меня ненавидят. Разные вещи. Он тихо, но по-настоящему рассмеялся. Чонин довольно улыбнулся. Но Сынмин знал правду. Чонин просто скромничал. Ему не нужно было работать так, как Сынмину. — Я просто к тому, — продолжил Чонин чуть серьёзнее, — мы же молодые, да? Разве не сейчас мы должны делать глупости, устраивать драматичные расставания, прогуливать пары? — Думаю, ты уже начал этот этап. Чонин усмехнулся: — Спасибо. Приму это как комплимент. Сынмин снова улыбнулся. Уже слабее. На полпути по коридору Чонин остановился и вдруг оживился: — Подожди секунду, — сказал он, подходя к кому-то у автомата с едой. Сынмин проследил за его взглядом — и увидел его. Минхо. Он стоял непринуждённо, одна рука в кармане пальто, другой помахал, когда Чонин подошёл. Его черты тут же смягчились — потеплели, стали знакомыми. Они обнялись быстро, но с теплотой. Сынмин наблюдал, как Чонин потянулся и поцеловал Минхо в губы. Что-то внутри Сынмина дрогнуло. Удивление, может быть. Или укол чего-то другого. Он почти забыл, что они встречаются. Не то чтобы Чонин это афишировал. Но и не скрывал. Все знали. Сынмин просто… не помнил. В его голове не оставалось места, чтобы отслеживать, кто с кем встречается. У него едва хватало места, чтобы сверять свои смены и проверять, хватит ли денег на ещё один пакет риса до следующей недели. У него даже не было времени или возможности встречаться с кем-то — правильным или нет. Его расписание было таблицей выживания: занятия, смена, учёба, снова смена, сон (если получится), повторить. Раньше он мечтал о романтике. Не громко, не так, как его друзья. А в тихие моменты. В пустоте. Кто-то, кто держал бы его за запястье, когда он падал. Кто-то, кто целовал бы его в макушку под дождём. Кто-то, кто не просил бы объяснять его голод или молчание… а просто понимал. Но теперь это казалось слишком далёким. Как что-то, что случается с другими. С такими, как Чонин — у кого кто-то ждёт его между парами. Кто может жаловаться на домашку, шутить про флористов, и при этом возвращаться домой к теплу. Минхо поднял глаза, когда Сынмин подошёл, его выражение стало вежливо-улыбчивым. — Доброе утро, Мин, — сказал он. — Доброе утро, хён, — тихо ответил Сынмин. Чонин сиял между ними. — Мы как раз шли на пару. Решил сначала поздороваться. — Всегда рады, — Минхо откинулся чуть назад, облокотившись на автомат, глаза перебегали между ними. — Вы в экономику? Чонин кивнул. — Ага. У профессора сегодня не в духе. Сезон экзаменов. Минхо застонал: — Да она всё время не в духе. На прошлой неделе она спросила студента, что такое альтернативная стоимость, а потом выдала ему монолог о растраченной жизни. — Она не ошиблась, — пробормотал Сынмин, натягивая шарф. — Некоторые из нас держатся на последнем нейроне. Чонин засмеялся: — Последнем? Это ты щедро. Улыбка Минхо дёрнулась: — Вам стоит быть к себе помягче. Не все обязаны стачивать себя в пыль ради зачёта. — Ты говоришь так, будто у нас есть выбор, — сказал Сынмин и сразу пожалел — прозвучало слишком горько. Но Минхо не вздрогнул. Он просто кивнул, медленно, будто понимал. Будто уже слышал этот тон. Может, сам его когда-то использовал — когда ещё был моложе и голоден до чего-то большего. — Ты прав, — мягко сказал Минхо. — Но жаловаться — это тоже нормально. Это не делает тебя слабым. Сынмин не ответил. Не знал как. Он просто кивнул, глядя на кнопки автомата. Сегодня всё ранило… разговоры, взгляды, холодный металл двери, которую он держал с утра. Он был уставшим на каком-то новом, неведомом уровне. — Ты ел перед занятиями? — спросил Минхо, будто прочитал его мысли. Сынмин вздрогнул: — А? Минхо кивнул на автомат: — Я собирался взять батончик или что-то такое. Хочешь? — Я в порядке, хён, — быстро сказал Сынмин. Слишком быстро. — Я завтракал. Это было не совсем правдой. Но и не совсем ложью. Он выпил воды и принял витаминку. Это же считается. Минхо посмотрел на него секунду. Но не настаивал. Просто повернулся к автомату и нажал пару кнопок. Тихое жужжание. Глухой стук — предмет упал в отсек. Он протянул обёрнутый батончик Чонину и купил ещё один себе. Сынмина тогда поразило — как далеко он от всего этого. У него не было никого, кто ждал бы его после занятий. Никакой руки, которая сама тянется к его. Никакого поцелуя на прощание. Никакого завтрака. Никакого тепла, в которое можно было бы уснуть. Его мир сжался до критической точки — до того, что нужно делать, просто чтобы дышать. В его дне не было места чувствам. Желаниям. Мягкости. Он работал. Учился. Пропускал приёмы пищи. Жил на износ, гнался за тенями и делал вид, что не слышит, как его тело кричит о помощи. И, возможно, где-то по пути он перестал ждать большего. Мягкий ветерок тронул шарф Чонина. Сынмин плотнее закутался в свой, вновь заставляя себя улыбнуться. — Увидимся позже, малыш, — сказал Минхо и легко поцеловал Чонина в щёку. Тот покраснел, довольный, хоть и попытался скрыть это. — Не опоздай на пару, — поддразнил он. — Не опоздаю, — ответил Минхо и снова взглянул на Сынмина. — Береги себя, Мин. Сынмин слабо кивнул: — И ты, хён. Минхо ушёл, растворившись в потоке студентов между парами. Они постояли в тишине, пока Чонин легко не подтолкнул его плечом: — Пошли. Если не займём последние места, нас посадят впереди и начнётся допрос. Сынмин пошёл за ним молча. Минхо не спешил. Как только он отошёл достаточно далеко — ровно настолько, чтобы можно было незаметно повернуть голову, — он бросил взгляд через плечо. Вот они. Сынмин и Чонин, бок о бок, края их пальто едва касались друг друга, когда они сворачивали за угол. Чонин что-то говорил, оживлённо, его руки чуть двигались в воздухе, подчёркивая слова. Голова Сынмина была склонена к нему, он слушал. Минхо выдохнул. Он не всегда замечал, как сильно затаивал дыхание, пока Сынмин снова не исчезал. Из поля зрения, вне досягаемости. И тогда тревога вновь оседала в груди, в пустом пространстве между рёбрами. Это было странно, наверное. Так сильно переживать за того, кто, казалось, никогда ни в ком не нуждался. Но Минхо рано это понял: сила Сынмина — это дымовая завеса. Плотный, тщательно продуманный туман. Издалека он выглядел в порядке, даже уверенным в себе. Спокойным. Но вблизи, если действительно присмотреться, можно было увидеть трещины. Неустойчивость. Как он всегда выглядел уставшим. Как его руки иногда дрожали, когда он думал, что никто не смотрит. Минхо смотрел. Всегда. Не так, чтобы это ощущалось неправильным — по крайней мере, для него. Он был осторожен. Терпелив. И он был не один. Все они наблюдали за Сынмином. По очереди, по-своему. Проверяли его рюкзак незаметно, чтобы убедиться, что у него есть перекус. Провожали домой после ночных смен, даже если он твердил, что в этом нет нужды. Оставляли небольшие пакеты с заботой — без имён, просто на случай, если он возьмёт их, не зная, от кого они. Но внимательность Минхо была другой. Тихой. Рождённой не из дружбы, а из чего-то более глубокого, древнего, чем даже тоска. Это не жгло — это пульсировало, где-то в костях. Оно началось так давно, что он и не помнил, когда именно. Возможно, тогда, когда впервые увидел Сынмина, свернувшегося в кафе, спящего на стопке учебников, с руками, сложенными под голову, как подушку. Или когда увидел, как Сынмин смотрит на мир — будто он не часть его, будто просто проходит мимо. Это пугало его сильнее всего. То, как Сынмин жил, будто был временным. Будто ничего не предназначено быть долгим — ни еда, ни разговоры, ни люди. Будто он всё время готовился к моменту, когда всё исчезнет. Минхо ненавидел это. Ненавидел мысль о том, что Сынмина могут не заметить. Не полюбить. Он хотел обернуть вокруг него всю свою жизнь. Кормить его. Давать отдых. Сделать так, чтобы он принадлежал. Минхо чувствовал облегчение, зная, что Чонин учится с ним на одном курсе. Чонин умел обращаться с Сынмином так, как остальные — нет. Он был лёгким. Мягким. Забавным. Никогда не заставлял Сынмина чувствовать себя уязвлённым. Он умел заботиться, не превращая это в спектакль. Это было важно. Сынмин не реагировал на большие жесты — только на тихие. Взгляд Минхо вновь упал на коридор. Пустой теперь. Сынмин ушёл. Но мысли остались там. Он представлял его на той ужасной паре по экономике, свернувшегося на заднем ряду, с шарфом, закрывающим половину лица. Вероятно, он жевал рукав, чтобы не уснуть. Возможно, снова игнорировал голод. Возможно, притворялся, что сыт. Притворялся, что в порядке. Минхо снова выдохнул. На этот раз — медленнее. Он вынул руку из кармана и большим пальцем провёл по углу телефона. Он не должен был писать. Не снова. Он пообещал себе. После того последнего сообщения. Но пальцы зудели. Потому что а вдруг сегодня — тот день, когда Сынмин наконец перестанет притворяться? Я положил перекус в твой рюкзак, малыш. Поешь для меня, ладно? Он нажал «отправить» и надеялся, что Сынмин не заблокирует ещё один номер. В этом не было удовлетворения. Не было настоящего облегчения. Только тупая боль в животе, говорившая, что этого всё ещё может быть недостаточно. Он передал сумку Чонину с утра — фрукты, сладости, те ужасные маленькие йогуртовые напитки, которые Сынмин не любил, но всё равно допивал, если их кто-то другой открыл первым. Чонин взял её молча, не спрашивая, для кого она. Он знал. Они все знали. Минхо старался быть осторожным. У Сынмина был врождённый инстинкт на обязательства, и от этого он моментально замыкался, особенно когда дело касалось еды. Поэтому всё происходило тихо. Вещи подсовывались в его рюкзак, пока он не смотрел. Ласковые напоминания, спрятанные в местах, где он мог бы их найти, когда никого не будет рядом. Только так и можно было. Он просто надеялся, что сегодня всё будет иначе. Что Сынмин найдёт записку. Что он остановится — хотя бы на мгновение — и позволит себе откусить хоть что-то. Съест. Почувствует себя чуть менее пустым. Может быть, даже почувствует, что о нём думают. Потому что Минхо был терпеливым. Всегда был. Но сейчас его терпение подходило к концу. Его шаги замедлились, когда он подошёл к аудитории. Этаж был тихим, в основном занятия для старших курсов, в основном лекции, на которых никто не слушал. Он проскользнул в дверь перед тем, как она закрылась, и занял своё обычное место у окна. Преподаватель уже начал говорить. Что-то о фискальных циклах. Минхо не слушал. Телефон тихо завибрировал на столе. Он посмотрел вниз, сердце подскочило — но это не был ответ. Просто сообщение в группе. Пара перенесена. Ни слова от него. Конечно. Он положил телефон экраном вниз и откинулся на спинку стула, локтем облокотившись на подлокотник, пальцы у губ. За окном небо было бледным и высоким, как размытая акварель синего. Похоже на тот самый день, когда Сынмин снова забудет перчатки. День, когда его пальцы покраснеют от холода. Минхо смотрел, как ветер гнёт деревья, как листья дрожат, будто посылают сигналы. Он гадал, нашёл ли Сынмин уже тот пакет с едой. Прикоснулся ли к записке. Поест ли он сегодня, хоть немного. А если нет… Что ещё Минхо мог бы сделать? Его кулак сжался на краю парты, костяшки побелели. Неправильно. Неправильно. Он всегда мог сделать больше. Он всегда находил способ. Всегда был рядом, даже если его не хотели. Даже если весь мир пытался оттолкнуть его назад. Потому что Сынмину не нужно было пространство. Не по-настоящему. Ему нужен был кто-то, кто защитит его от самого себя. Челюсть Минхо напряглась, когда в его голове возник образ: Его руки — крепко обхватывающие запястья Сынмина. Удерживающие. Ложка, прижатая к дрожащим губам. Никаких уговоров. Никаких полумер. Никаких попыток прятаться за голодом, как будто это — знак силы. Он мог заставить его есть. Закрыть ему рот. Поглаживать горло, пока не проглотит, как напуганное животное. Мягко. Нежно. Но — жёстко. И когда еда, наконец, пройдёт, когда Сынмин перестанет бороться, перестанет притворяться, когда в этих тёмных глазах появится та беспомощность, которую Минхо так хорошо знал, как удерживать — тогда он поймёт. Тогда он перестанет играть в сильного. Тогда он перестанет убегать. Тогда он поддастся. Не из страха. Не совсем. А из понимания. Потому что Минхо всегда был рядом. Всегда делал то, чего никто больше не делал. Он бы заботился о нём. Так, как ему нужно, чтобы о нём заботились. Даже если Сынмин этого не хочет. Особенно — тогда. Дыхание Минхо стало медленнее. Взгляд опустился обратно на стол. Батончик в его собственном рюкзаке всё ещё лежал нетронутый. Горло было слишком сжато, чтобы есть. Он снова потянулся к телефону. Окно чата всё ещё было открыто. Сообщение — на месте. Блокировки пока не было. Его палец замер над экраном. Он на мгновение подумал о другом сообщении. Менее ласковом. Менее терпеливом. Но нет — не сейчас. Пока он должен был оставаться хорошим. Сынмин и Чонин заняли своё обычное место на заднем ряду. Окна были приоткрыты, чтобы впустить утренний воздух. Кто-то спереди слишком быстро листал конспект. Девушка постукивала ручкой по бутылке воды. Сынмин сел, шарф всё ещё был небрежно обмотан вокруг шеи, руки прижаты к телу, он откинулся назад, пытаясь дышать сквозь ноющую боль за глазами. Он потянулся к рюкзаку, чтобы достать тетрадь. Именно тогда его телефон завибрировал. Один раз. Короткий, резкий сигнал. Он моргнул, хмурясь. Экран блокировки загорелся. Без имени. Без фото контакта. Только превью сообщения: Я положил перекус в твой рюкзак, малыш. Поешь для меня, ладно? Кровь застыла в его жилах. Он не двигался. Не дышал. Просто смотрел на сообщение, будто у него были зубы. Как? Пальцы дрожали, когда он снова полез в рюкзак — теперь уже не за тетрадью, а глубже. Вниз, под пенал, под шарф, под скомканные распечатки. И вот он. Коричневый бумажный пакет. Сердце сбилось. Грудная клетка сжалась. Всё вокруг потемнело, звук голосов стал будто под водой. Он дотронулся до пакета — и тут же отдёрнул руку, будто обжёгся. Дыхание участилось. Кто-то залез в его рюкзак. Кто-то трогал его вещи. К нему снова прикоснулись. Сынмин резко встал. Его стул со скрежетом отъехал по полу, на него тут же обернулись. — Мин? — голос Чонина был тихим, встревоженным. Но Сынмин не ответил. Не мог. Его сознание уже треснуло, как свет, проходящий сквозь призму, рассыпавшись на тысячи лучей. Он сжал бумажный пакет дрожащими пальцами. Его лёгкий вес оказался тяжёлым, как камень. Пакет шуршал — слишком громко, до отвращения. Границы зрения размылись. В висках грохотал пульс. Он почти не слышал, как преподаватель окликнул его. Не увидел, как Чонин начал вставать. Он вышел. По коридору. Мимо автомата с едой. В туалет возле лестницы. Он не оглядывался. Просто открыл кабинку, шагнул внутрь, запер дверь. И высыпал содержимое пакета в унитаз. Руки всё ещё дрожали, когда он нажал на слив. Еда намокла, закрутилась, исчезла в потоке — кусочки пластика застревали, сопротивлялись — но всё исчезло. Он ждал, пока вода вновь не успокоилась, глядя вниз. Пусто. Как и он. Его тело медленно сползло вдоль стены, пока он не оказался на кафеле, спиной к холодной перегородке. Почти не дышал. Всё ещё дрожал. Он посмотрел на бумажный пакет, упавший на пол. Сынмин сжал его в кулаке, дрожа, задыхаясь, и швырнул туда, где тот не мог бы на него смотреть. Дрожь не проходила. Колени подтянуты, руки обвивали себя. Его голова склонилась, прижавшись к стене кабинки. Он не мог думать ясно. Не мог сосредоточиться. Его нельзя было найти в таком состоянии. Он не мог, чтобы его увидели таким. Просто пять минут. Десять. Потом он вернётся в класс. Скажет, что у него болел живот. Или плохой звонок. Или… ничего. Чонин не слышал ни слова с лекции после того, как Сынмин встал. Ни одного слога. В тот самый момент, когда его стул заскрипел по полу, и он вышел — напряжённый, бледный, дрожащий — что-то внутри Чонина сжалось. Он поднялся без оправданий, без колебаний. Пошёл следом. Чонин знал, где он будет. Он всегда знал. Они все знали — куда Сынмин убегает, когда грудь сжимается, когда кожа чешется изнутри, когда нужно исчезнуть, не прося о помощи. Туалет на третьем этаже. Дальше от всех. Холодный. Обычно пустой. Укрытие. Чонин вошёл тихо, в нос ударил запах мокрого кафеля и резкого мыла. Свет моргал. Одна кабинка была заперта. Был слышен звук — не плач, не совсем. Просто дыхание. Резкое. Хриплое. Будто кто-то изо всех сил не даёт себе сломаться. Пальцы Чонина медленно сжались в кулаки. Он подошёл ближе, остановился у двери кабинки, сердце стучало в груди. Он слышал Сынмина по ту сторону. Где-то внизу. Возможно, свернувшегося. Возможно, дрожащего. Он приложил ладонь к металлу. — Мин… это я. Тишина. Что-то в нём дёрнулось. Он прижался лбом к двери кабинки, закрыл глаза. Его голос стал ещё тише, почти умоляющим: — Выйди, Сынмин. Пожалуйста. Тебе не нужно ничего говорить. Просто… выйди. Молчание. Челюсть Чонина напряглась. Кулаки дрожали. Он не хотел злиться. Он хотел помочь. Хотел опуститься на колени, прижать Сынмина к себе, поглаживать его мягкие каштановые волосы и шептать, что уже можно перестать быть сильным. Что теперь кто-то другой может взять всё на себя. Он опустил взгляд на пол — смотрел на то, как слабо дрожат кроссовки Сынмина. Как его носки сбились к щиколоткам, как будто он снова одевался слишком в спешке. Его дыхание было уже слишком громким, почти душащим. Этот звук царапал что-то животное в нутре Чонина — как писк птицы с переломанным крылом, беспомощно трепещущей в углу. Ему хотелось действовать. Сделать хоть что-то. Выбить дверь и обнять его. Привлечь это дрожащее тело к себе, укачивать, пока дыхание не успокоится. Пока он не растает. Пока не перестанет сопротивляться и не позволит о себе позаботиться. Но Сынмин не хотел этого. Он всегда всё усложнял. Всегда старался быть сильным, прятал тайны, которые давным-давно уже были видны. Рука Чонина осталась на двери. Его разум был спокоен, но внутри что-то было натянуто, словно струна. Потому что если ласка не сработает… если мягкие руки и мягкие слова окажутся недостаточными… тогда, может быть, однажды придётся вот так: Может быть, придётся научить Сынмина, что значит быть удержанным. По-настоящему удержанным. И если для этого придётся вернуть его в реальность — с воплями, всхлипываниями, задыхаясь — пусть так. Прижать. Если придётся. Научить. Если он не может понять сам. Засунуть его лицо в тот самый унитаз, куда он выбросил их еду — выбросил их любовь — и держать его там. Держать, пока он не станет трепещущим комком. Тогда он поймёт, насколько терпелив с ним был Чонин. И что он это терпение — принимает как должное.