OBSESSION

В квартире было тихо, когда Сынмин переступил порог. Дверь щёлкнула за его спиной, приглушая звуки снаружи, но звон в ушах не исчез. Он никогда и не исчезал. Тишина лишь делала его громче. Он постоял в узком коридоре, всё ещё в кроссовках, с рюкзаком, перекинутым через одно плечо, будто не знал, что делать дальше. Будто не был уверен, дома ли он, или просто оказался в месте немного мягче, чем предыдущее. Чонин настоял, чтобы он пошёл домой после того, как нашёл его в ванной. Сынмин пытался убедить его, что всё в порядке, но тот был непреклонен. В квартире пахло стиральным порошком и лемонграссом. Без сомнений, это дело Джисона. Сынмин сам не зажигал свечи и не открывал окна так, как это делал его сосед. Он медленно скинул обувь. Носки были мокрыми, липли к плитке. Он не помнил, чтобы наступал во что-то. Пальцы дрожали, когда он расстёгивал пальто. Подкладка скользнула по коже, как разряд статики — слишком резко, слишком ощутимо. Его разум отставал от тела на мили. Как будто нити управления были на месте, но кто-то их перерезал. — Мин? Голос Джисона доносился из гостиной, мягкий, но без нотки сомнения. Сынмин всё равно вздрогнул. Он моргнул, обернувшись на звук. Джисон сидел на диване, плед спутан вокруг ног, на коленях — открытый ноутбук, очки соскользнули немного вниз по носу. Выражение лица не изменилось: ни удивления, ни жалости, но пальцы замерли над клавиатурой. Он не подошёл. Не улыбнулся. Просто ждал. Сынмин кивнул один раз, тупо, и отвёл взгляд. Он не помнил, чтобы писал Джисону, что вернётся домой. Возможно, это сделал Чонин. Он прошёл мимо гостиной, не проронив ни слова. Его тело ощущалось странно — словно он весь день носил чужую кожу и только сейчас вернулся в свою. Всё было приглушённым. Дверь в его комнату была открыта, как он её и оставил. Одеяла всё ещё скомканы с утра, не до конца заполненный альбом лежал лицом вниз на кровати. На подушке — следы от карандаша. Он не помнил, чтобы рисовал. Не помнил, как уходил. Сынмин опустился на матрас. Не то чтобы собирался лечь — просто… сложился. Осел под гравитацией собственной усталости. Руки безжизненно лежали в его коленях. Он долго смотрел на них. Длинные пальцы, бледные костяшки, блеклое чернильное пятно на указательном — от конспектов с вчерашней лекции. Он попытался глубоко вдохнуть. Грудь не слушалась. Раздался стук — тихий — в дверной косяк. Снова Джисон. Всё так же держится на расстоянии. Сынмин не заговорил. Не пошевелился. Только поднял взгляд. — Хочешь чаю? — спросил Джисон, голос почти шёпотом. Сынмин не ответил. Его губы шевельнулись, будто он попытался — но ни звука. Джисон всё равно кивнул, как будто услышал ответ в тишине. — Хорошо. Я сделаю тебе хризантемовый. Тот, жёлтый, который тебе нравится. Оставлю под дверью. Горло Сынмина сжалось. Он не помнил, чтобы говорил Джисону, какой ему нравится. Он вообще мало что помнил в последнее время. Дверь скрипнула, и шаги снова зазвучали по направлению к кухне. Сынмин не заплакал. В нём просто не осталось сил. Он только сидел, глядя на свои руки, пытаясь вспомнить, куда делся день. Туалетная кабинка. Шум. Смыв. Голос Чонина. Всё это казалось чьей-то чужой историей. Но эта квартира была реальна. Прохлада простыней. Монотонный гул холодильника в коридоре. Присутствие Джисона — всегда рядом, всегда бережное. Его тело помнило это место, даже если разум — нет. Оно позволяло просто сидеть. Мёрзнул — и не пытаться это исправить. И этого было достаточно. . . . Раздался стук в дверь. Сынмин не знал, сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз слышал шаги Джисона. Минуты? Часы? Время расплывалось в тумане, в нём не было чёткости — только тишина, изредка прерываемая звоном посуды и тихим шумом кипящей воды. Сейчас дверь казалась невообразимо далёкой. Он встал медленно, с дрожащими руками по бокам. Каждое движение утяжеляло тело, будто он тянул себя сквозь мёд. Босиком он подошёл к двери, сердце бешено колотилось — без всякой причины — и открыл её. Джисон стоял там. Всё ещё в коридоре, одной рукой поддерживая кружку снизу, пальцы осторожно расположены так, чтобы не обжечься. Его свитшот свободно свисал с ключиц, мягкий и слишком большой, рукава закатаны до локтей — как будто он что-то делал и внезапно остановился. Он поднял взгляд. Дыхание Сынмина сбилось. Что-то в этом взгляде — не испуганном, не встревоженном, просто… тихом — оборвало в нём последнюю нить. Ту, на которой он держался весь день. Его лицо исказилось, и это произошло слишком быстро, чтобы остановить. Всё внутри расплеснулось разом. Без предупреждения. Без фильтров. Он упал в объятия Джисона. Кружка мягко звякнула, когда Джисон сдвинулся, удерживая её одной рукой, чтобы не пролить. Второй он обнял Сынмина без колебаний, обвив руку вокруг его спины. От его свитшота пахло тёплым порошком, и это тепло прижалось к щеке Сынмина, пока тот полностью не сложился в него, колени подогнулись. Рыдание, что вырвалось из него, было не красивым. Оно было хриплым, рваным, сырым. Его пальцы вцепились в свитшот Джисона, сминая ткань, как будто только она удерживала его от падения. Он не мог дышать. Он не мог остановиться. Джисон ничего не сказал. Не задавал вопросов. Не пытался исправить. Он просто позволил ему плакать. Спокойно он поставил кружку на ближайшую полку и обнял Сынмина двумя руками, повёл его вперёд. Медленно. Осторожно. Будто нёс раненое животное. Он не тащил. Он держал. Поддерживал. Где-то у уха Сынмина слышались шуршащие шёпоты — больше дыхание, чем слова. Они прошли мимо двери Сынмина. Он не сопротивлялся. Комната Джисона была теплее. Слабо освещена лампой в углу, одеяла свисали с кровати, стопка сложенного белья лежала на стуле. Знакомо. Безопасно — так, как Сынмин даже не мог бы описать. Джисон медленно опустил их обоих на кровать, прижимая Сынмина ближе, будто делал это сотню раз. Его пальцы мягко скользнули по волосам, приглаживая их, большой палец снова и снова проводил за ухом, пока всхлипы не начали стихать. — Ш-ш… всё хорошо, — прошептал Джисон. Руки Сынмина не ослабли. Его лицо оставалось прижатым, слёзы пропитывали хлопок. Но дыхание стало ровнее. Постепенно. . . . Какое-то время было тихо. Единственный звук в комнате — мягкое движение большого пальца Джисона, скользящего по затылку Сынмина, снова и снова, в том же медленном ритме, что и его дыхание. Сынмин больше не плакал, но тело ещё не догнало голову. Его лицо всё ещё уткнуто в грудь Джисона, а конечности обмякли, как будто всё напряжение ушло слишком быстро, оставив после себя пустоту. Спустя какое-то время Джисон слегка сдвинулся — достаточно, чтобы откинуться на изголовье. Он не отпустил Сынмина, просто устроился поудобнее. Чтобы Сынмину не приходилось себя держать. — Тяжёлый день, да? — тихо пробормотал Джисон, голос мягкий, почти шёпот. Сынмин сначала не ответил. Челюсть казалась заклинившей, во рту пересохло. Но в конце концов он едва заметно кивнул. Джисон не стал спрашивать дальше. Он просто обнял его крепче, прижал чуть ближе. Пальцы снова заскользили по волосам — давно уже растрёпанным и влажным. — Всё хорошо, — прошептал он. И всё. Никаких вопросов. Никаких ожиданий. Просто пространство — чувствовать, как хочешь. Они сидели так ещё какое-то время. Из города за окном доносился мягкий гул. Где-то вдалеке проехал мотоцикл. Соседи сверху что-то уронили. Здания, как обычно вечером, светились тусклым светом. А потом, через какое-то время — Сынмин сам не знал, сколько прошло — Джисон снова заговорил. — Мне сон приснился вчера, — сказал он будто между делом, как будто разговор уже шёл. — Ты там был. Сынмин моргнул, всё ещё свернувшись калачиком, но слова зацепили его, как ниточка, вытягивающая обратно на поверхность. — Мы были на каком-то странном карнавале за городом. Ты выигрывал все игры подряд — без усилий вообще. Но вместо призов тебе выдавали… пакетики с супом. Сынмин выдохнул — то ли смешок, то ли икота. — Прямо десятки этих супов, — продолжал Джисон, мягко улыбаясь в его волосы. — Ты был такой гордый. Обнимал их, как сокровище. Я попытался один взять — ты на меня зарычал. Как щенок. Сынмин чуть сдвинулся, прижав щёку к ключице Джисона. — …Какой суп? Джисон застыл на секунду. — Видишь? — сказал он, его голос стал чуть светлее, мягко толкнув Сынмина в голову. — Я знал, что ты ещё тут. Сынмин выдал ещё один едва слышный смешок — больше дыхание, чем смех, но всё же. — Кимчи рамён, — с гордостью ответил Джисон. — Они светились. Как радиоактивные отходы. Один, по-моему, даже на латыни говорил. Губы Сынмина дёрнулись. Глаза всё ещё болели, и внутри всё оставалось пустым и хрупким, но боль уже не была острой. — Я ненавижу кимчи рамён, — пробормотал он. — Я знаю, — с той же мягкостью сказал Джисон. — Но ты во сне был ещё тот вредина. Снова наступила тишина. Но теперь она была легче. — Эй, — прошептал Джисон над ним, бережно. — Хочешь рассказать, что сегодня произошло? Сынмин вздрогнул. Может, это было незаметно. Может, никто бы и не заметил. Но Джисон, конечно, заметил. Глаза, ещё мгновение назад мягкие, стали тревожными — скользнули к окну, к чаю, к одеялу. Только не на лицо Джисона. Слишком резко. Слишком быстро. Тело вдруг стало громким. Всё стало громким. Гул холодильника на кухне. Тиканье настенных часов. Трещина в потолке, похожая на сломанную ветку. Запах стирального порошка Джисона — лимонный и слишком чистый. Он моргнул раз, сглотнул. — Просто… — он прочистил горло. — Завалы. Всё накапливается. Джисон не ответил. — Учёба… сложная сейчас, — добавил Сынмин, голос тонкий, как бумага. — Я пару дедлайнов пропустил, теперь преподаватели давят. Глупо. Я всё наверстаю. Он ненавидел, как это прозвучало. Слишком заученно. Слишком… пусто. Он заставил себя пожать плечами — как будто это было ничем. Как будто кожа не была натянута до боли. Как будто он не смыл чью-то еду в унитаз и не убежал домой, как призрак. Как будто рёбра всё ещё не дрожали от того, что он даже не мог назвать. Джисон тихо хмыкнул, кивнул рядом. Без осуждения. Просто… был. Сынмин ненавидел лгать ему. Жить с Джисоном было одним из немногих светлых пятен в этом семестре. Они познакомились в день ориентации, и как-то — легко, без вопросов — через неделю уже подписали совместную аренду. Джисон был из тех, кто говорит: «Давай просто сделаем, разберёмся потом», — и действительно делает. Он был тёплым в тех формах, к которым Сынмин не привык. Театральным и лёгким, немного хаотичным — но в безопасном смысле. Он рассказывал о своём дне в абсурдных деталях, размахивал руками, копировал чужие голоса, разыгрывал сцены. Танцевал, чистя зубы. Пел в душе. Называл Сынмина «соседушка» с дурацкой нежностью и оставлял глупые записки на холодильнике, когда доедал последний йогурт. А Сынмин… Он почти ничего не давал взамен. Да, они делили аренду. Но всё остальное — уборку, еду, даже туалетную бумагу — Джисон обычно оплачивал сам, не жалуясь. Он говорил, что слишком ленив и слишком богат, чтобы париться. Что нанял уборщицу, потому что «я не Золушка, и мама не растила меня для швабры». И да, еда у них приходила по подписке. Но Сынмин свою часть тихо отменил несколько месяцев назад — перенаправив деньги на оплату штрафов в библиотеке, распечатку проектов и транспорт. Иногда он говорил Джисону, что не голоден, когда еда приходила. Иногда — что уже поел. Лгать стало слишком привычно. Он смотрел на чай. Он остыл. В горле пересохло. — Прости, — прошептал он, сам не зная зачем. Джисон моргнул. — Что? Сынмин быстро покачал головой, не глядя на него. — Ничего. Просто… спасибо. За сегодня. Голос дрогнул. Он ненавидел это. Но Джисон не стал настаивать. Просто придвинулся ближе, плечом к его руке, тёплый и настоящий. — Тебе не надо благодарить, — мягко сказал он. — Я никуда не денусь. Глаза Сынмина снова защипало. Он моргнул. Не помогло. Как же это, наверное, унизительно — быть другом такого, как он. Кого-то, кто не справляется. Кто делает вид, что всё нормально, чтобы никто не увидел, что гниль внутри. Он снова свернулся, поджал ноги, прижал руки между колен. Джисон больше не говорил. Просто остался рядом. И Сынмин — несмотря на вину, тревогу и ложь — позволил себе к нему прижаться. Ему бы стоило скорее искать новое жильё. Джисон крепко прижал Сынмина к себе. Парень, наконец, затих у него на руках — всё дрожание улеглось, превратившись в ровное, свернувшееся дыхание у груди Джисона. Таким он был совсем лёгким. Большой палец скользнул под его глазом, осторожно стирая засохшую слезинку. Кожа там была нежной. Ресницы всё ещё слипались — уголки глаз оставались влажными. — Мы тебя сильно напугали, да? — прошептал он снова, хотя Сынмин уже спал. Джисон позволил себе вновь и вновь всматриваться в лицо младшего, запоминая его в сотый раз. Каждую линию, каждый вдох. Медленный подъём его груди под одеялом. Едва заметную выемку там, где ладонь лежала у живота, словно он что-то защищал даже во сне. И Джисон улыбнулся, потому что любил его. Они все любили. Он это знал. Знал, что Минхо, Чан и Хёнджин отдали бы за него жизнь. Что Чонин, Феликс и Чанбин сгорели бы ради него. Джисон всегда фантазировал об этом. Об утре, когда он просыпается рядом с возлюбленными, а Сынмин свернулся рядышком. Вместе спустятся на завтрак. Минхо будет готовить, Хёнджин станет приставать к нему, Чан — сгибаться над ноутбуком, Чанбин потащит его оттуда, Феликс задушит объятиями Чонина, а тот будет отмахиваться вполсилы. Потом они пойдут в университет. Джисон уже видел это: Сынмин, прижавшийся к его боку, сонный, с тостом во рту и сумкой через плечо. Они будут держать Сынмина рядом. Всегда. Будут забирать его с занятий по очереди. Садиться рядом на лекциях. Джисон даже думал перевестись на все его элективы, просто чтобы быть поближе. Но это показалось слишком уж откровенным. И всё же, ему нравилась эта фантазия. Мысль о том, что Сынмин никогда не будет один. Ни на секунду. Что его со всех сторон будет окружать любовь. В любом коридоре — кто-то рядом. Каждый раз, как он моргнёт — кто-то смотрит. Сынмин был их. Он всегда был. Это не фантазия. Это факт. Космическая истина. Сынмин, может, ещё не знал — всё ещё считал себя отдельным. Но Джисон знал лучше. Они уже забрали его. Даже Джисон, у которого был к нему самый близкий доступ в последние месяцы, знал — он всё ещё сдерживал в себе желание. Желание поглотить. Присвоить. Потому что Сынмин принадлежал им. А они принадлежали ему. Но он этого пока не знал. Не по-настоящему. Джисон слегка пошевелился на кровати, поправляя одеяло, чтобы оно не соскользнуло с плеча Сынмина. Тот шевельнулся, его лоб едва заметно дёрнулся, но он не проснулся. Только свернулся ещё сильнее, пальцы всё так же сжаты возле живота, будто защищал что-то невидимое. Джисон знал, что именно. Всё, что никогда не было сказано вслух. Всё, что никто ему не рассказывал. Всё, что они прятали под поверхностью, потому что если бы Сынмин знал всю глубину — того, что они чувствуют, чего хотят — он бы убежал. Джисон выдохнул тихо и наклонился вперёд, касаясь губами его виска. Почти поцелуй. Едва дыхание. Почти ничего. Он осторожно потянулся к тумбочке, нащупал телефон, поднял его ровно настолько, чтобы поймать кадр. Одна кнопка — и момент навсегда остался в памяти. Он откинулся на подушки и открыл их общий чат. Мин спит. Сообщение ушло с прикреплённой фотографией. Джисон медленно выдохнул, наблюдая, как одно за другим появляются пузырьки уведомлений. Первым, конечно, был Феликс. Их вечно онлайн-мальчик. Джисон хмыкнул себе под нос. Феликс: Оуу, он сейчас в порядке? Он опустил взгляд на мальчика, всё ещё свернувшегося у него на коленях, ресницы дрожали под веками. Он провёл пальцем по его щеке — нежно. Джисон: Да не особо, что вы там натворили на этот раз? Чонин: Это Минхо виноват, не я. Минхо: Он сам напросился. Чан: Что? Минхо: Я просто положил еды в его сумку, вот и всё. Чанбин: И? Минхо: А он среагировал неадекватно. Джисон: Да, он действительно выглядел сильно напуганным, когда пришёл домой. Хёнджин: Красивый и напуганный? Джисон: Ага, и то, и другое. Чан: Ах, Сони, надо было снять это на видео :( Джисон: Сначала надо было с ребёнком разобраться, извини, хён. :( Джисон долго смотрел на экран после последнего сообщения. Потом аккуратно положил телефон на кровать, и мягкий стук затерялся в простынях. Он снова повернулся к Сынмину. Мальчик не шелохнулся — всё так же свернувшись калачиком, всё такой же маленький и до смешного лёгкий, как будто Джисон мог бы сложить его в ладони и унести с собой. Его дыхание было ровным, мягким. Губы приоткрыты, во сне чуть разомкнуты. Боже. Боже, он был таким — Идеальным. Таким лёгким в руках. Таким лёгким — чтобы хотеть. Таким лёгким — чтобы держать. Рука Джисона медленно скользнула вниз по боку Сынмина, пальцы едва касаясь его под одеялом. Он чувствовал тепло. Узкий изгиб рёбер. Тонкую выемку чуть выше бедра. Каждая линия отпечатывалась в памяти. Мой, — подумал Джисон. Снова и снова. Как молитву. Мой, мой, мой, мой, мой, мой, мой. И это пугало его. Потому что он не знал, сколько ещё сможет сдерживаться. Не тогда, когда Сынмин вот так — свернувшийся к нему, мягкий, послушный и спящий с такой слепой верой, будто Джисон не способен причинить ему боль. Будто никто из них не может. Он был слишком хорош. Слишком хорош для этого мира, слишком хорош для самого себя, слишком хорош для них — и всё же, каким-то образом, он был их. Мягкий комочек совершенства, спрятанный у сердца, как тайна. Сынмин ещё не понимал. Не так, как они. Он думал, что просто выживает. Просто терпит. Но Джисон видел всё ясно. Видел, кем он может быть. Он был бы таким хорошим для них. Всегда внимательный. Всегда послушный. Всегда изо всех сил старающийся облегчить всем жизнь. Пальцы Джисона слегка сжались на бедре Сынмина. Он бы ползал за них, если бы они попросили. Правда ведь? На четвереньках, с этими своими мягкими, тёплыми глазами, смотрящими снизу вверх, как у оленёнка. Как у бездомного щенка, который наконец-то нашёл дом. Он бы носил ошейник, если бы они ему дали. Даже поводок — просто чтобы не убегал слишком далеко. Он бы позволил вести себя. Позволил бы принадлежать. И это не было бы жестокостью. Не по-настоящему. Потому что Сынмин хотел, чтобы о нём заботились. Нуждался в этом. Он бы положил голову им на колени, ноги аккуратно под себя, щекой прижавшись к чьему-то бедру, пока они играли бы с его волосами. Гладили. Шептали мягкие похвалы, такие как: «Хороший мальчик. Ты у нас такой хороший мальчик. Наш идеальный щенок.» Он мог бы кричать, если бы захотел. Мог бы плакать. Мог бы сказать, что ему нужно пространство, или время, или исцеление — но они все знали правду. Знали, что ему на самом деле нужно. Структура. Тишина. Подчинение. Джисон едва заметно улыбнулся при этой мысли. Он мог это ясно представить… как Сынмин учится подчиняться без вопросов. Учится просить разрешения перед тем, как выйти. Ждёт прикосновений терпеливо. Знает, что его место — здесь, свернувшись у их ног, или между ними в постели, где ему безопаснее всего. Они могли бы дать ему всё. Всё, о чём он даже не знал, что так отчаянно нуждается. Они бы сняли с него весь груз. Забрали бы вес. Забрали бы выбор. Забрали бы всё — пока от него не остались бы только они. Пока ему больше никогда не пришлось бы нести ничего самому. Джисон подвинулся ближе, не издав ни звука, и аккуратно подтянул одеяло повыше на плечо Сынмину. Тот не проснулся. Только ресницы чуть дрогнули. Такой мягкий. Такой ничего не подозревающий. Джисон наклонился. — Ты такой красивый, когда спишь, малыш, — прошептал он, прикасаясь губами к виску Сынмина. Не поцелуй. Только дыхание. Призрак касания. — Будто тебе снится что-то тёплое. Надеюсь, это про нас. Его ладонь поднялась и обхватила лицо Сынмина, пальцы легли на резкую линию челюсти. Он провёл по ней большим пальцем, медленно, почти благоговейно. — Ты даже не представляешь, что делаешь со мной, да? Какой ты хороший. Как много мы о тебе говорим, когда тебя нет рядом. Он улыбнулся, губами скользнув по щеке Сынмина. — Минхо говорит, что ты был создан для нас. Что никто другой никогда не сможет любить тебя, как мы. И он прав, знаешь? Никто даже не попытается. Не так, как мы. Он поцеловал точку между бровями. — Не думай о том, что было раньше. Ты испугался, я знаю. Но ведь для этого у тебя есть мы, правда? Чтобы защищать тебя. Чтобы сделать мир для тебя тише. Джисон замер, дыхание остановилось на коже Сынмина. — Скоро ты всё поймёшь, — пробормотал он. — Мы не пытаемся что-то у тебя отнять. Мы просто… хотим, чтобы тебе было легче. Спокойнее. Чтобы тебе не приходилось больше думать. Не приходилось быть сильным всё время. Он медленно поцеловал его в линию роста волос. Долго, с нежностью. — Мы понесём это за тебя, малыш. Решения. Груз. Просто доверься нам. Он уткнулся носом в его волосы, закрыл глаза на мгновение. Позволил себе представить. Сынмин — мягкий и послушный, в его объятиях, руки обвивают шею, доверяет безоговорочно. Никаких паник. Никаких сомнений. Только Сынмин. Такой, как сейчас. Мягкий. Безмолвный. Их. — Никогда нас не оставляй, — прошептал он. — Я не переживу этого. Он поцеловал его ещё раз — за ухом, нежно. — Я сделаю всё, чтобы ты не захотел уйти, — прошептал. — Я буду таким хорошим с тобой. Мы все будем. Потом он снова прижался к нему плотнее, прижал Сынмина к своей груди, так чтобы их сердца били в унисон. Его пальцы водили ленивые круги по спине младшего — достаточно медленно, чтобы не разбудить, но достаточно уверенно, чтобы напомнить: он здесь. Тепло. Его. — Спи крепко, малыш. Мы рядом.