OBSESSION

Сынмин проснулся от слабого запаха чего-то тёплого и сытного — возможно, яиц. Или сосисок. Его глаза медленно открылись, полосы солнечного света просачивались сквозь занавески, мягко ложась на простыни. Сейчас он был один в постели Джисона. Тепло рядом с ним уже остыло, но в подушке всё ещё оставалась вмятина. Он застыл. Осторожно сел, в голове вспыхнули обрывки событий прошлой ночи. Слёзы, дрожь, то, как Джисон держал его, не отпуская. Всё это теперь казалось странным, смягчённым утренним светом, будто сном, сквозь который он проревел. Его пальцы сжались на простынях. Стыд обжёг затылок. Боже, он был в таком ужасном состоянии. Он свесил ноги с кровати и на мгновение замер в тишине. Его желудок громко заурчал. Болезненно. Он вздрогнул. Конечно. Вчера он толком не ел. Хотя он и в обычные дни редко ел по-настоящему, но теперь его тело достигло той острой, скручивающей грани голода, когда игнорировать его больше было невозможно. Тем не менее он замешкался — он ненавидел копаться на чужих кухнях. Джисон всегда говорил, что всё в порядке, но всё равно… прошло уже несколько недель с тех пор, как Сынмин в последний раз нормально закупался продуктами. Он уже и не знал, что из еды было его. Он заставил себя встать с кровати и на цыпочках направился по квартире туда, откуда шёл запах. Когда он достиг коридора, его окатило — точно, яйца. И, похоже, какая-то сосиска, может, куриная. Оттенок чеснока. Его желудок снова скрутило, так громко, что он поморщился. Кухня появилась в поле зрения, залитая мягким жёлтым утренним светом. Джисон стоял у плиты, без рубашки, на бёдрах свободно висели спортивные штаны, волосы растрёпаны. Он тихо напевал что-то себе под нос, одной рукой переворачивая что-то шипящее на сковородке, а другой тянулся к кружке с кофе на столе. Сынмин даже не подумал. На инстинктах, ведомый благодарностью, голодом и чем-то ещё, чему он не хотел давать имя, он подошёл и обнял Джисона сзади. Прижался щекой к пространству между его лопатками. Джисон вздрогнул, слегка испугавшись. Но уже через секунду рассмеялся. — Господи, Мин. Нельзя же так подкрадываться, — сказал он, голос был лёгким, тёплым. Сынмин тихо хихикнул у него за спиной. Он сильнее сжал его на секунду, а затем расслабился, будто всё его тело решило, что именно здесь ему и нужно быть. Спина Джисона была твёрдой, успокаивающей. Знакомой так, как ничто другое в жизни Сынмина уже не было. — Завтрак готовишь? — пробормотал Сынмин в его кожу. — Нет, — сказал Джисон с напускной серьёзностью. — Это, очевидно, научный эксперимент. Сынмин улыбнулся. Его живот заурчал снова — на этот раз громче, так близко к телу Джисона, что они оба рассмеялись. — Ты умираешь с голоду, — сказал Джисон, чуть повернув голову, чтобы взглянуть на Сынмина за спиной. — Лучше тебе? Сынмин замялся, затем кивнул. Он не доверял своему голосу сказать больше. Его лицо всё ещё было прижато к изгибу шеи Джисона, глаза закрыты. Всего на мгновение. Он позволил себе вдохнуть, уловить тонкий запах увлажняющего крема, кофе и тёплой еды. Сынмин мог пересчитать по пальцам вещи, которые не вызывали у него тревоги. Джисон был одной из них. Он знал, что его завалили счета за аренду, что студенческий долг сверкает перед глазами каждую секунду дня. Но хотя бы в этот момент он мог просто быть, существовать, не напоминая себе, каким провалом человека он стал. Джисон тихо вздохнул и протянул руку, мягко провёл ладонью по руке Сынмина. — Я горжусь тобой, — прошептал он. Это едва не сломало его. Сынмин замер на секунду, горло сжалось, глаза внезапно защипало. Но он всё равно улыбнулся сквозь это, снова кивнул и, наконец, отстранился — медленно, осторожно — будто если задержится хоть на миг дольше, то уже не сможет отпустить. Джисон повернулся обратно к плите и начал накладывать еду. Тост уже был намазан маслом. Он добавил яйца, порезанные сосиски, что-то зелёное, на что Сынмин предпочёл бы вежливо не обращать внимания. — Садись, — сказал Джисон, кивнув в сторону стола. Сынмин послушно направился босиком к небольшому обеденному уголку. Он собирался сесть напротив Джисона, но тот мягко перехватил его за запястье. — Эй, — сказал Джисон. — Не садись так далеко. Сынмин моргнул. Джисон потянул его на ту же сторону стола и выдвинул стул рядом со своим. — Иди сюда. Он усадил Сынмина рядом, так что их плечи соприкасались, колени чуть касались друг друга под столом. Их тарелки стояли бок о бок, вилки уже лежали на месте. Это не было странно. Не для них. Но Сынмин всё равно чувствовал, как в груди заныло. Глубоко, неясно, без названия. Он посмотрел вниз на тарелку. — Это выглядит очень вкусно, — тихо сказал он. — Я знаю, — с ухмылкой ответил Джисон, уже начиная есть. Сынмин снова улыбнулся, мягче, тише. Он знал, что его жизнь, возможно, в полном беспорядке. Возможно, всё наладится. Возможно, нет. Боль от неопределённости всегда была с ним — как камень в груди, с острыми краями и холодом. Но хотя бы у него было это. У него были хорошие друзья. Друг, как Джисон, который готовил ему еду без всяких просьб. Который говорил слишком много и слишком быстро, заполнял тишину до того, как она могла стать одинокой. Как Чан, который писал ему почти каждый день, даже если они находились в одном здании. Который мог бросить всё, чтобы быть рядом, не задавая ни единого вопроса. Хёнджин, который слал Сынмину мемы в три часа ночи, просто чтобы проверить, не спит ли он. Который делал вид, что не замечает, когда Сынмин слишком устал, чтобы говорить, и просто сидел рядом, тихо напевая. Феликс, который носил в кармане семечки, потому что Сынмин однажды сказал, что ему нравится звук, когда их щёлкаешь. Чонин, который всегда точно знал, как Сынмин любит свой чай, какие закуски ему хочется и когда нужно обнять его, если всё становилось слишком тяжело. Чанбин, который заставлял Сынмина смеяться до боли в животе и слёз на глазах. Который обнимал так крепко, что тот чувствовал себя спокойным. Минхо, который понимал его без слов, знал, когда он голоден, как он любит кофе, хотя теперь почти его и не пьёт. Они были немного странными. Иногда чересчур вовлечёнными. Но они заставляли его чувствовать себя… не одиноким. А это было редкостью. Сынмин выдохнул, тёплое дыхание запотело на краю его стакана с водой. — Кажется, это первый нормальный приём пищи за несколько дней. Джисон посмотрел на него краем глаза, вилка застыла на полпути ко рту. — Да? — Угу. — Сынмин жевал, задумчиво. — Кажется, я уже забыл, каково это — есть и не хотеть блевать после. Джисон ничего не сказал. Он просто протянул руку и под столом положил ладонь на руку Сынмина. *** Как только Джисон скрылся в ванной, чтобы собраться на пары, Сынмин вернулся к себе в комнату. Его желудок был приятно тёплым — от настоящей еды. Он босиком прошёл по коридору, пол прохладно касался ступней, а рукава, как всегда, были натянуты на ладони. Как только дверь спальни закрылась за ним, всё вокруг словно погрузилось в тишину. Он остановился, моргая в этой неподвижности. Свет падал мягкими золотистыми полосами на кровать. На столе остался круг от чашки. Одеяло всё ещё было сбито после вчерашнего, после того, как он едва добрался до кровати, не чувствуя ног. Он вздохнул и рухнул на матрас. Телефон тихонько завибрировал у него под бедром — рекламное сообщение, ничего важного. Он лениво смахнул его большим пальцем. Некоторое время он просто листал ленту. Без цели. Видео с енотом, валяющимся со клубникой. Скидка на многоразовые эко-сумки. Отрывок с концерта его любимой группы пятилетней давности. Что-то про котов. Обычное. Через некоторое время он выключил экран и решил быть продуктивным. Его взгляд скользнул по беспорядку, захватившему комнату: носки под стулом, стопка пустых бутылок у стола, дверцы шкафа чуть приоткрыты, изнутри торчат смятые вещи. Он давно к этому не притрагивался. Недели, может, больше. Сморщив нос, он поднялся с глухим стоном. — Ладно, — пробормотал он. — Начнём с простого. Шкаф. Он подошёл и полностью распахнул дверцы. Несколько секунд просто смотрел. Половина вешалок была перепутана. Свитера свисали с краёв. Худи — чужое, Джисона, как он смутно осознал — было слишком аккуратно сложено на нижней полке, прижатое к его шарфам. Ящики были выдвинуты, у одного треснутая ручка. Он присел и начал разбирать: эта куча — в стирку, та — на складывание, ещё одна — в мешок для пожертвований, который он давно собирался наполнить. Где-то у стены он заметил странную дыру. Быстро отвернулся, как только увидел. Постепенно его захватил сам процесс. Носки нашли свои пары. Рубашки легли на место. Старый шарф пах лавандовым стиральным средством и чем-то, напоминающим спрей для тела Джисона. Он не стал спрашивать себя, почему он тут. — Похоже, мы теперь официально соседи, — пробормотал он, на губах заиграла улыбка. За дверью тихо доносилось пение Джисона из душа. Какой-то куплет, незнакомый. Мягкий, низкий. Возможно, демо. Этот звук почему-то успокаивал. Сынмин сел на пятки, оглядывая свои труды. Простора стало больше. Вещи «дышали» свободнее. Ящик даже закрылся полностью. Он потянулся глубже в шкаф, туда, где редко носимая одежда была запихнута за старые пальто. Он повернулся обратно к кровати и лёг отдохнуть. Улыбнулся. Сегодня у него было свободное расписание. Это казалось странным, но хорошим. Перерыв — ровно тогда, когда он был нужен. Сынмин опустил голову на подушку, мысли уже уносились к тому, чем бы ещё заняться сегодня. Может, вытереть пыль с полок. Может, переалфавитизировать книги. Может — Дверь тихо скрипнула, открываясь. На пороге стоял Джисон, уже одетый — тёмный свитер, джинсы, волосы ещё влажные, зачесаны назад. Он оперся на косяк, улыбаясь ему. — Жизнь свою там перестраиваешь? — поддразнил он. Сынмин лениво улыбнулся: — Типа того. — Ну, — сказал Джисон, оттолкнувшись от дверного косяка и заходя в комнату, — только не переутомляйся. Ты вообще-то должен отдыхать. Сынмин закатил глаза: — Это и есть отдых. Я гнездуюсь. — Как птенчик, — прошептал Джисон. Сынмин снова закатил глаза: — Заткнись. Джисон рассмеялся: — Ладно, я пошёл. Вернусь где-то… — он взглянул на часы, — думаю, к двум. Может, Чанбин и Чан-хён потом заглянут. Сынмин кивнул и махнул рукой: — Пока, Сони. Джисон театрально послал ему воздушный поцелуй: — Пока, сосед. И дверь с грохотом захлопнулась. Сынмин остался лежать, уставившись в потолок, а последнее “пока, сосед” от Джисона всё ещё витало в воздухе, как навязчивая реклама духов. Он тихо фыркнул, едва заметная улыбка дрогнула на губах, и он снова перекатился на бок, матрас мягко прогнулся под ним. Экран телефона загорелся — всё ещё открыт Инстаграм. Он провёл пальцем по следующим рилсам. Красные бархатные кейк-попсы, те, где крошат торт и мешают с крем-сыром. Он задумался, осталась ли у него где-то смесь для торта. Скорее всего, нет. Он давно не пополнял запасы. Может, на следующей неделе. Он прокрутил дальше. Слоу-мо с каким-то мотивационным инфлюенсером, поднимающим штангу и орущим что-то пафосное. Пропустить. Эндрю Тэйт — он нажал «Не интересно» почти с агрессией. Ютубер, которого изменяют, пока он беременный — Сынмин нахмурился. Он снова пролистал. “Отправь это своим друзьям, родившимся в сентябре!!” Сынмин тихо рассмеялся — тот короткий смешок, который вырывается раньше, чем ты сам осознаешь. Видео было глупое, напичканное астрологическим бредом и чрезмерными комплиментами, но в нём было что-то тёплое. Он сразу же отправил его Феликсу и Джисону. А потом его взгляд скользнул в угол экрана. Дата. 10 сентября. Он моргнул. Замер. Подождите. У Джисона же день рождения — 14-го, верно? Осталось всего четыре дня. — О, чёрт, — пробормотал Сынмин, резко сев, скрестив ноги на кровати. Телефон замер в его руках, а мозг уже начал лихорадочно перебирать варианты. Что он подарил ему в прошлом году? Носки? Какой-то набор дорогого горячего шоколада? Он не помнил. Он всё ещё об этом думал, полуулыбаясь потолку, когда телефон снова завибрировал. Феликс: ПЕРЕСТАНЬ, ЛМАО, я вообще-то не такой уж классный, что значит “девы заслуживают весь мир”💀💀 ну кроме тебя, солнышко, само собой Сынмин тихо фыркнул и стал печатать в ответ: Сынмин: Заткнись, блестящий грибной мальчик. Сынмин: тебе достанется самый гейский подарок на свете Пузырьки печати появились мгновенно. Сынмин улыбнулся. Может, сегодняшний день и не такой уж плохой. Он смотрел на сообщения от Феликса, пальцы зависли над клавиатурой в попытке придумать остроумный ответ. Но ощущение быстро улетучилось. Оно сгустилось. Тёплое чувство скрутилось внутри в тугой узел — не обычный голод, а хуже. Царапающее изнутри. Паническое. Потому что правда была такой: он на мели. На мели — в смысле, НАСТОЛЬКО. Типа “пропускаю приём пищи и говорю себе, что это детокс-день”. Типа “отменил Нетфликс, потому что это роскошь”. Типа “арендует учебники, потому что покупать слишком дорого, и даже аренда кажется неподъёмной”. А у Джисона день рождения через четыре дня. У Феликса — на следующий. Вот уж спасибо, что родились друг за другом. Его живот сжался. Он вспомнил прошлый год: как глаза Феликса расширились, когда тот открыл коробку с часами Cartier. Сынмин тогда отмахнулся, мол, не велика вещь, но на самом деле — копил три месяца, экономя на такси, пропуская ужины, отказываясь от выходов с друзьями. Но Феликс был так счастлив, и Сынмин подумал: вот, наверное, что такое любовь — отдавать, даже когда больно. А Джисону — он тогда нашёл редкую виниловую пластинку с obscure-группой, по которой тот фанател. Выиграл на каком-то международном аукционе, бился за неё как лев, потом отдал целое состояние за доставку. После этого почти не ел неделю, но Джисон обнял его так, будто Сынмин — сама луна. И это стоило того. Но тогда у него был хоть какой-то запас. Тонкий, изношенный, но был. А сейчас? Если он просто подумает о пицце, придётся голодать три дня. Его полка в холодильнике — это бутылка воды, горчица и нераспечатанный витаминный шот, покупку которого он даже не помнит. Он с трудом сглотнул и положил телефон себе на грудь, снова уставившись в потолок. Только теперь не в тишине, а в панике. Как ему теперь купить им подарки? Не просто что-то, а что-то достойное. Что-то тёплое. Что-то красивое. Что-то, что не орёт: «у меня нет денег, но вот тебе открытка, нарисованная сломанной ручкой». Они все были богаты. Даже если не вели себя так. Даже если были добры и скромны и никогда не делали из этого шоу — они принадлежали к деньгам. Джисон шутил, как мама перевела ему деньги, потому что он «случайно» потратил пятьзначную сумму на синтезатор. Феликс как-то купил кроссовки дороже его арендной платы — и извинился, что они не из последней коллекции. Они не были злыми. Никогда не тыкали в него этим. Но это не меняло сути: Сынмин больше не мог угнаться. И он ненавидел это. Ненавидел это щемящее чувство. Ненавидел быть тем самым, любимым, но всегда немного позади, всё время измеряющим разницу между любовью и возможностью позволить себе её. Он лёг на бок, сжав подушку в объятиях. Грудь болела. Не от разбитого сердца — от безнадёжности. Той, что не лечится объятиями и советами. Только тихим признанием: как бы он ни старался, он, возможно, никогда не почувствует себя равным им. Он закрыл глаза. Постарался не заплакать. Не из-за этого. Не из-за денег. Сынмин лежал так ещё немного, обняв подушку, словно пытался не дать миру вдавить себя глубже в матрас. Челюсть напряглась. Он не мог позволить себе скатиться снова. Не сейчас. Не когда у него уже начинал складываться план. Он найдёт ещё одну работу. Вот и всё. Он уже работал в кафе — по утрам, в выходные, с вежливой улыбкой и гудящими ступнями. Но если всё грамотно спланировать, он сможет найти ещё одну подработку на будни — после пар. Пиццерия, может. Книжный, если повезёт. Даже круглосуточный магазин подойдёт. Неважно, как сильно устанет. Неважно, будет ли тело ныть, или если снова уснёт стоя в автобусе. Он справится. Потому что выбора нет. Аренда становилась всё тяжелее. Даже с тем, что они делили её пополам. Даже с тем, что Джисон время от времени платил за доставку еды или закрывал счёт за электричество без слов — Сынмин всё равно тонул в уведомлениях о просрочках и нулевых балансах. Он уже отставал по счету за телефон. На прошлой неделе пришло письмо об оплате обучения — ещё одно просроченное уведомление, и его аккаунт заморозят. И что самое ужасное? Самое жалкое? Он не хотел съезжать из этой квартиры. Не потому, что она крутая. Не потому, что рядом с кампусом. А потому что здесь был Джисон. Потому что мысль о том, что придётся возвращаться домой к кому-то другому — случайному соседу из фейсбук-группы или вообще незнакомцу — вызывала у него тошноту. Мысль о том, что он будет приходить в пустую квартиру, заставляла грудь сжиматься до боли. Он не хотел уезжать. Не хотел всё это терять. Не хотел засыпать в кровати, из которой не пахло бы стиральным порошком Джисона за стенкой. И разве это не была его вина? Он сам виноват, что так привязался. Что построил дом в людях, которые никогда не должны были быть постоянными. Он сам виноват, что слишком легко полюбил. Он подружился с теми, кто был ему не по карману — с теми, кто ездил на Uber как на автобусе, кто даже не проверял лимиты своих кредиток, кто мог улететь из города, если им нужно было «отдохнуть». С друзьями, которые были добрыми, ласковыми, заботливыми — но которые никогда не поняли бы, почему Сынмин иногда считал монеты, прежде чем купить себе перекус. Он никогда не смог бы попросить у них помощи. Никогда не смог бы сказать, насколько близко он подошёл к краю. Потому что тогда всё бы рухнуло, не так ли? Иллюзия. Равновесие. Хрупкий маленький мир, в котором он казался тем, кто вписывается. Поэтому он найдёт ещё одну работу. Он пойдёт в город сегодня вечером, посмотрит объявления у студенческого союза, спросит в пиццерии, не требуется ли кто-нибудь. Может, ему повезёт. А может — нет. Не важно. Он будет пробовать, пока кто-нибудь не скажет «да». А потом — после дня рождения Феликса, после того как он подарит лучшему другу хоть какой-то подарок, не выглядящий так, будто он наскрёб мелочь по карманам, — он начнёт искать новую квартиру. Подешевле, может быть, подальше. Маленькую комнатку в каком-нибудь старом коммунальном доме. Хватит и места для кровати, стола — и его вины. Горло снова сжалось. Он закрыл глаза и глубже вжался в матрас. Сейчас ему бы не помешал сон. *** В комнате Феликса воздух тяжелый, насыщенный ароматом кедра и слабым мускусом его собственного возбуждения.  Феликс сидит на краю кровати, обхватив одной рукой свой ноющий член, и медленно, размеренно поглаживает себя. Его взгляд прикован к ноутбуку на столе, экран которого светится записью со скрытой камеры в комнате Сынмина. Молодой человек крепко спит, его бледное лицо безмятежно, щеки нежно-розовые, пухлые губы приоткрыты ровно настолько, чтобы издавать слабые хриплые вздохи. Феликс издает низкий и гортанный стон, его хватка усиливается, когда он представляет, как эти губы обхватывают его, как невинное личико Сынмина искажается от удовольствия, которое он бы у него выпросил. Разум Феликса затуманен грязными мыслями, которые развращают тихого, книжного Сынмина, прижимать его, заставлять умолять. Его член болезненно пульсирует, предэякулят скользит по пальцам, когда он двигается сильнее, влажный звук его движений смешивается с потрескиванием огня в камина в углу. Он настолько погрузился в свои фантазии, в образ гибкого тела Сынмина, извивающегося под ним, что не услышал мягкого щелчка открывающейся двери. Минхо проскальзывает внутрь, его темные глаза блестят в свете камина, когда он оглядывает открывшееся зрелище: Феликс без рубашки, в спортивных штанах, спущенных до бедер, его толстый член пульсирует в руке, взгляд прикован к ноутбуку. На губах Минхо появляется ухмылка, злая и понимающая.  — Ну, черт возьми, — растягивает он слова низким мурлыкающим голосом, от которого у Феликса мурашки бегут по спине. — Только посмотри, как ты заводишься перед нашим милым маленьким Сынмином. Феликс вздрагивает, его рука застывает на полпути, но стыд мимолетен, его заглушает жар во взгляде Минхо. — Хен, — выдыхает Феликс, его голос хриплый, требовательный. — Черт, я тебя не услышал, — его член дергается, выдавая его возбуждение, и ухмылка Минхо становится еще шире, когда он подходит ближе, его собственная рубашка уже наполовину расстегнута, обнажая твердые линии груди. — Не думал, что ты способен на такую пошлость, — поддразнивает Минхо, касаясь пальцами подбородка Феликса и приподнимая его голову. Феликс громко и беззастенчиво стонет и, подавшись вперед, запечатлевает на губах Минхо отчаянный, небрежный поцелуй. Их языки соприкасаются, перекатываясь друг по другу, зубы Феликса задевают нижнюю губу Минхо, втягивая ее в рот, пока Минхо не издает глубокий, голодный стон.  Они отрываются друг от друга, тяжело дыша, прижавшись лбами друг к другу, их дыхание смешивается, когда они смотрят на ноутбук. Сынмин ворочается во сне, закинув одну руку за голову, обнажая плавный изгиб ключицы, и член Феликса пульсирует в его ладони. — Черт, он такой красивый, — бормочет Феликс хриплым от желания голосом, обводя взглядом нежные черты лица Сынмина. Минхо хмыкает в знак согласия, его рука скользит вниз, заменяя руку Феликса, обхватывая его член твердым, медленным движением. Бедра Феликса изгибаются, стон срывается с его губ, когда Минхо проводит большим пальцем по гладкой головке, размазывая предэякулят. — Давай дадим тебе то, что тебе нужно, — шепчет Минхо, касаясь губами уха Феликса, его дыхание горячее и дразнящее.  Он полностью стаскивает с Феликса спортивные штаны, оставляя их валяться на полу, затем стягивает через голову свою рубашку, обнажая стройный мускулистый торс. Руки Феликса блуждают, пальцы скользят по груди Минхо, ногти слегка царапают его соски, отчего из горла Минхо вырывается резкое шипение. — Черт, Ликс, — рычит Минхо, толкая Феликса обратно на кровать и одной рукой заламывая его запястья над головой. Феликс дрожит, его тело выгибается, отчаянно желая большего контакта. Свободной рукой Минхо расстегивает свои джинсы и стаскивает их, обнажая свой твердый член, толстый, жилистый, уже влажный от предэякулята. У Феликса слюнки текут, и он облизывает губы, не сводя глаз с Минхо.  — Хочу тебя, — выдыхает Феликс прерывающимся голосом, когда Минхо отпускает его запястья и опускается на колени между бедер Феликса. Минхо не дразнит, берет его в рот, обхватывая член Феликса губами, сильно посасывая, обводя языком головку, прежде чем скользнуть вниз, вбирая его глубоко.  Руки Феликса сжимают простыни, из его горла вырывается громкое — О, черт возьми! —, когда горло Минхо сжимается вокруг него, влажное и горячее. Пальцы Минхо впиваются в бедра Феликса, удерживая его неподвижно, пока он качает головой, щеки вваливаются с каждым толчком. Бедра Феликса дрожат, яйца напрягаются, но Минхо чувствует это и замедляется, выпуская его с влажным чмоком, оставляя Феликса задыхающимся, на грани, но отвергнутым. — Еще нет, — бормочет Минхо, и в его голосе слышится греховная хрипотца. Он ползет вверх по телу Феликса, прокладывая дорожку поцелуев от пупка к груди, прикусывая сосок, прежде чем взять его в рот. Феликс вскрикивает, его бедра дергаются, член задевает живот Минхо, оставляя скользкий след. Рука Минхо скользит ниже, обхватывает яйца Феликса, нежно перекатывая их, прежде чем скользнуть пальцем еще дальше, дразня его тугую дырочку.  — Я доставлю тебе огромное удовольствие, — обещает Минхо, касаясь губами уха Феликса, отчего у того по спине пробегают мурашки. Руки Феликса хватают Минхо за волосы, притягивая его к еще одному обжигающему поцелую, их языки проникают друг другу в рот, беспорядочно и отчаянно. Минхо хватает с прикроватной тумбочки смазку — бутылочку, припасенную как раз для таких случаев, — и смазывает пальцы, вводя один из них в задницу Феликса. Феликс протяжно и прерывисто стонет, его тело сжимается от проникновения, когда Минхо раздвигает его, добавляя второй палец, загибая их, чтобы попасть в то место, от которого у Феликса затуманивается зрение. — Черт, Минхо, прямо там, — Феликс тяжело дышит, его бедра двигаются назад, чтобы растянуться. Минхо переводит взгляд на ноутбук, где Сынмин слегка шевелится, его губы приоткрываются в мягком вздохе. От этого зрелища по ним обоим пробегает новая волна жара, и Минхо рычит, высвобождая пальцы и смазывая свой член.  — Готов для меня? — спрашивает он низким, опасным голосом. Феликс в отчаянии кивает, и Минхо выпрямляется, погружаясь в узкую, грязную дырочку Феликса одним медленным, безжалостным толчком. — Ох, блядь, — стонет Феликс, запрокидывая голову и содрогаясь всем телом, когда Минхо заполняет его, широко растягивая. Минхо задает ровный ритм, почти полностью выходя из него, прежде чем снова войти, и от каждого толчка член Феликса подпрыгивает у него на животе, вызывая предэякуляцию. — Принимай мой член, Ликс, — ворчит Минхо, его руки сжимают бедра Феликса, он сильнее тянет его вниз, задавая зверский темп. Стоны Феликса становятся громче, бессвязнее, его ногти впиваются в плечи Минхо, оставляя красные полумесяцы. — О, мой гребаный бог, Минхо-хен, глубже, — умоляет он, обхватывая ногами талию Минхо, заставляя его двигаться глубже.  Минхо подчиняется, его толчки неистовы, кровать скрипит под ними, звук шлепков кожи эхом разносится по комнате. Рука Феликса находит его собственный член, поглаживая в такт толчкам Минхо, но Минхо отталкивает ее, заменяя своим собственным, дроча Феликсу быстрыми, уверенными движениями. — Я собираюсь кончить, — хнычет Феликс, его тело напрягается, но Минхо замедляется, вместо этого входя глубже, заставляя Феликса всхлипывать от разочарования.  — Пока нет, — рычит Минхо, его губы касаются шеи Феликса, зубы царапают чувствительную кожу. Он выходит, переворачивая Феликса на четвереньки, и снова входит, на этот раз целясь в простату каждым движением бедер. Крики Феликса становятся отчаянными, его тело трясется, задница сжимается вокруг члена Минхо. Экран ноутбука мерцает, Сынмин все еще спит в блаженном неведении, и это зрелище доводит их обоих до предела. Феликс кончает первым, выплескивая густые струи спермы на простыни с громким стоном. — О, черт, о, черт — , его тело содрогается в спазмах. Минхо следует за ним, глубоко врываясь, его член пульсирует, когда он погружает огромный гребаный заряд в дырочку Феликса, гортанное — Черт, Ликс —, вырывается из его горла. Они падают, тяжело дыша, скользкие от пота и спермы, руки Минхо обвиваются вокруг Феликса, пока они переводят дыхание. - Черт, это было... — Феликс замолкает, его голос хриплый, на лице расплывается ленивая улыбка. Минхо усмехается и целует его в висок. — В следующий раз, — шепчет Минхо низким и дразнящим голосом, — может быть, мы сделаем это с ним. — Взгляд Минхо возвращается к ноутбуку на столе, на зернистой картинке все еще видна фигура спящего Сынмина.  Его член, все еще твердый и пульсирующий, несмотря на их недавнее неистовство, дергается у него в животе, и он издает низкий, разочарованный стон, звук вибрирует глубоко в его груди. Феликс замечает это, и его губы изгибаются в озорной усмешке, когда он придвигается ближе, обводя горячим дыханием ухо Минхо. — Все еще возбужден, да? — шепчет он, его голос страстный, дразнящий, сочащийся озорством. Его рука скользит вниз по торсу Минхо, ногти царапают напряженную кожу, пока пальцы не обхватывают твердый член Минхо, поглаживая медленно и обдуманно.  Голова Минхо запрокидывается, с губ срывается гортанный стон, бедра дергаются в объятиях Феликса. — Черт, Ликс, — хриплым голосом выдыхает он, — ты меня убьешь. Феликс хихикает, низко и грязно, его большой палец обводит гладкую головку члена Минхо, размазывая предэякулят так, что Минхо вздрагивает. — Ничего не могу с собой поделать, — мурлычет Феликс, касаясь губами чувствительной кожи за ухом Минхо и высовывая язык, чтобы ощутить соленый вкус его пота.  — Только не тогда, когда ты все еще так чертовски волнуешься из-за него. — Его взгляд падает на ноутбук, где Сынмин слегка ерзает, его стройная фигура кутается в одеяло, невинная и сводящая с ума неосознанность. Хватка Феликса усиливается, поглаживания ускоряются, и у Минхо сбивается дыхание, вырывается тихое — О, черт — , когда его тело содрогается от прикосновений. — Только представь, Минхо-хен, — шепчет Феликс, его голос греховно растягивается, каждое слово пронизано жаром, когда он наклоняется ближе, касаясь губами подбородка Минхо. — Когда он станет нашим... мы сможем сделать с ним все, что угодно. Трахнуть его в каждом уголке этого чертова дома. — Его рука движется быстрее, пальцы скользят по предэякуляту Минхо, и стоны Минхо становятся громче, отчаяннее, его бедра толкаются в кулак Феликса. — Мы могли бы нагнуть его вон через тот диван, прижать к стене, трахать на кухонном столе, пока он не начнет выкрикивать наши имена. Глаза Минхо закрываются, его разум заполняют образы Сынмина — эти пухлые губки, обхватывающие его член, его бледные бедра, дрожащие, когда они раздвигают его, его тихие крики. — Черт, Ликс, продолжай, — стонет Минхо срывающимся голосом, одной рукой сжимая запястье Феликса, направляя его движения, а другой сжимая простыни в кулаке. Улыбка Феликса становится шире, он высовывает язык, чтобы облизать губы, наклоняется и утыкается носом в шею Минхо, задевая зубами точку пульса. — Мы трахали бы его так сильно, что он видел бы звезды, — продолжает Феликс, его голос напоминает низкое рычание, каждое слово подчеркивается твердым ударом. — Бить по этой упругой маленькой заднице, пока он не перестанет ходить, пока не начнет умолять нас остановиться, извиваясь под нами, весь раскрасневшийся и плача от того, как это больно. Он делает паузу, касаясь губами уха Минхо, его дыхание щекочет чувствительную кожу. — Он был бы с нами, когда бы мы ни захотели, где бы мы ни захотели. Это милое личико, эти изящные бедра... мы можем погубить его. Тело Минхо напрягается, его член пульсирует в руке Феликса, непристойные образы подталкивают его ближе к краю. — О, черт возьми, — выдыхает он, его бедра дико дергаются, стремясь к разрядке, которая нарастает, горячая и невыносимая.  Феликс чувствует это, его движения ускоряются, другая рука скользит ниже, обхватывает яйца Минхо, нежно перекатывает их, затем прижимает палец к промежности, посылая толчок по телу Минхо. — Кончи для меня, хён, — шепчет Феликс, его бархатный голос звучит как приказ, его губы касаются губ Минхо, когда он говорит. — Кончи, думая о том, как мы разрушим его, как мы сделаем его своим. Стоны Минхо переходят в прерывистый крик, его тело сжимается, когда рука Феликса безжалостно работает с ним, и от этого давления он опрокидывается. Его член дергается, выплескивая густую, горячую сперму на пальцы Феликса и на его собственный живот, громкое "Блядь, Ликс!" вырывается из его горла, когда он покачивает бедрами, преодолевая волны оргазма. Феликс не останавливается, выдаивая все до последней капли, его движения замедляются, но не прерываются, пока дрожь Минхо не утихает, а его грудь не вздымается от прерывистых вдохов. Феликс откидывается назад, облизывая пальцы медленным, обдуманным движением языка, его взгляд, темный и дразнящий, прикован к Минхо.  — На вкус, похоже, ты уже планировал это, — говорит Феликс мягким, но порочным голосом, на его губах играет ухмылка. Минхо хихикает, слабый и удовлетворенный, откидывая голову на спинку кровати и переводя дыхание. Его взгляд возвращается к ноутбуку, где Сынмин продолжает спать, пребывая в блаженном неведении и невинности. Дверь скрипит, открываясь, и оба мужчины замирают, их головы резко поворачиваются на звук. Входит Чанбин, его широкая фигура заполняет дверной проём, тёмные глаза сверкают с весёлым блеском, когда он оглядывает сцену: Феликс и Минхо — обнажённые, раскрасневшиеся, экран ноутбука светится изображением спящего Сынмина. Губы Чанбина кривятся в насмешливой ухмылке, руки скрещены на груди, рукава его фланелевой рубашки закатаны, обнажая мускулистые предплечья. — Ну ни хрена себе, — протяжно говорит он, голос его низко гремит. — Вам двоим слишком весело, да? Феликс усмехается, его улыбка отражает ухмылку Чанбина. — Завидуешь, Бин? — мурлычет он, голос игривый, но с вызовом. — Думал, ты сегодня с Сынмином и Джисоном. Чанбин пожимает плечами, пинком захлопывает дверь за собой и облокачивается на неё, его взгляд скользит к ноутбуку. — Собирался туда сейчас, — говорит он, кивая в сторону экрана. — Но, похоже, вы тут слишком заняты дрочкой на Спящую Красавицу, чтобы вообще замечать. Он смеётся — низко, хрипло — и делает пару шагов вперёд, вглядываясь в трансляцию. Сынмин шевелится во сне, одна рука сжимается в кулак, цепляясь за одеяло, и Чанбин свистит сквозь зубы. — Бля, он такой милый, когда так вырублен. Неудивительно, что вас обоих так накрыло. Минхо выдыхает с тихим смешком, глядя на мальчика на экране. — Ты совсем не помогаешь, — бормочет он, голос напряжённый, но в глазах — отблеск веселья. Он шевелится, выпрямляясь. — Ты остаёшься или как? Чанбин ухмыляется, качая головой. — Не, я иду к Сынмину и Джисону. Сони, наверное, уже ушел. Пойду повеселюсь с малышом. Феликс смеётся: — Тогда удачи. Дверь тихо щёлкает за Чанбином, и в комнате воцаряется тишина. На экране Сынмин спит. Скрученный в середине кровати, тело подогнуто, колени прижаты к груди, кулачки под подбородком, как у ребёнка. Его грудь медленно поднимается и опускается — слишком медленно. Феликс сильнее прижимается к боку Минхо, вжимаясь в тепло. Рука Минхо лениво обвивает его талию, пальцы невпопад скользят по изгибу бедра. Глаза Минхо не отрываются от экрана. — Что ты хочешь на день рождения, малыш? — спрашивает он, голос мягкий, почти нежный. Феликс не колеблется. Он улыбается, не отрывая взгляда от мальчика в кровати. — Сынмина. Губы Минхо изгибаются. — Мы все его хотим. Повисает пауза. Потом Феликс поворачивается, устраиваясь так, чтобы его щека лежала на груди Минхо. Голос его звучит близко. Слишком близко. — Так чего мы ждём? Минхо моргает медленно, задумчиво. Он чуть опускает подбородок, чтобы посмотреть на него. Глаза Феликса спокойны, но в их глубине дёргается что-то — нетерпение, может быть. Жажда. Минхо вздыхает — но это больше похоже на фырканье. — Он всё ещё может быть не готов. — А это вообще имеет значение? — спрашивает Феликс. Его голос не становится громче. В этом нет нужды. Сами слова делают воздух тяжёлым. Минхо не отвечает сразу. Он снова смотрит на экран. Сынмин вздрагивает во сне, его лоб чуть морщится. Рука шевелится, словно он вот-вот проснётся, но замирает вновь. Он выглядит хрупким. Но не как стекло — стекло разбивается громко. Сынмин скорее похож на бумажную куклу. Её легко сложить. Ещё легче сжечь. Молчание Минхо затягивается настолько, что становится согласием. — Нет, — наконец говорит он. — Не имеет. Потому что никогда и не имело. Они ждали ради Сынмина. Ради его комфорта. Его границ. Но какой комфорт когда-либо был у такого, как Сынмин? Всю жизнь он глотал своё неудобство, работал на чёртовых подработках, был рабом долгов. Если он и сопротивлялся, то так слабо, что это не шло ни в какое сравнение. Забрать то, что и так уже было их, — это не жестокость. Это неизбежность. Феликс вздыхает, но теперь в этом вздохе — почти мечтательность. — Тогда на день рождения, — шепчет он, — я хочу его. В своих руках. Прижатого к себе. Дышащего со мной. Он задирает голову, глаза ищут взгляд Минхо. — Даже если он не хочет. Даже если он будет плакать. Мне всё равно. В его голосе нет злобы. Ни капли остроты. Только странная, ужасная нежность. — Я хочу его на день рождения. Я знаю, Джисон тоже. — Он шепчет, — Я хочу его полностью. И я устал притворяться, что мы ждём. Я знаю, другие тоже. Особенно Сони… он уже почти на грани, хён… Минхо смотрит на Феликса, и в груди сжимается. Он берёт руку Феликса, прижимает её к себе, как что-то святое. Подносит к губам и медленно, намеренно целует костяшки пальцев. — Всё, что хотят мои малыши, — шепчет он на коже. А потом снова поворачивается к экрану. Сынмин всё ещё не шевелится. Его рот чуть приоткрыт — может быть, из-за сна, может быть, из-за беззвучной мольбы. Он выглядит невозможным — слишком маленьким в большой кровати. Слишком мягким. Минхо слабо улыбается. Может быть, и правда неважно, готов ли он. Может быть, теперь важно только то, что они готовы. А они были. Они были так готовы.