OBSESSION

Сынмин в последний раз протёр стойку. Его смена закончилась. Лиан уже исчез в подсобке, болтая с поставщиками по телефону. Минхо и Хёнджин ушли не так давно. Не слишком рано, чтобы это выглядело подозрительно. Не слишком поздно, чтобы это бросалось в глаза. Ровно за то время до окончания его смены, которое казалось… правильным. Его пальцы чуть сильнее сжали тряпку. Это могло быть совпадением. Наверное, так и было. Они всегда уходили примерно в это время, разве нет? И всё же. Если бы он был на их месте — если бы он следил за кем-то, — он сделал бы всё именно так. Ни одного лишнего следа. Ни малейшей задержки. Достаточно времени, чтобы не вызвать подозрений, но при этом не упустить цель из виду. Он тут же отогнал эту мысль, не дав ей расцвести. Ему нельзя снова закручиваться в это. Не сейчас. Не на людях. В кармане завибрировал телефон — напоминание о дневной лекции. Пара. Точно. Он развязал фартук, бросил его в корзину для белья за кассой и схватил сумку. . . . Когда он вышел в коридор университета, Хёнджин уже ждал его, облокотившись на стену. Улыбнулся, как только Сынмин приблизился. — Вот он, самый трудолюбивый человек в Сеуле. Сынмин фыркнул, улыбка всплыла автоматически. — Вряд ли. Ты даже слайды для презентации не сделал. Хёнджин надулся: — Почему ты нападаешь на меня в будний день? — Свобода воли. — Это… не веская причина. — Всё равно. Хёнджин рассмеялся, обняв Сынмина за плечи, и они пошли по направлению к аудитории. Когда они вошли, в классе уже было почти полно. Сынмин занял своё обычное место у окна, поставив сумку рядом с креслом. Хёнджин плюхнулся на соседнее, тут же доставая ручку с драматичным вздохом. Преподаватель начал лекцию. А мысли Сынмина унеслись. Он смотрел в окно. Ветви деревьев за стеклом медленно колыхались в летнем воздухе, их тени танцевали на белых жалюзи. Где-то за мягким голосом лектора и шелестом тетрадей его разум ускользнул. «Привет, Мин. Ты сегодня был красивый». 20 июня 2024 года. Он запомнил точный день. Он тогда не делал ничего особенного, ничего не выкладывал в сеть. Он даже не был при параде. Просто сидел на могиле родителей. Просто сидел. Не плакал. Просто… существовал. Вспоминал. Переживал. А потом пришло сообщение. Он тогда усмехнулся. Не потому что обрадовался — наоборот. Всё казалось абсурдным. Слишком случайным. Слишком неуместным, чтобы быть правдой. Но это было правдой. Он не ответил. Просто отмахнулся. Пошёл дальше. Сейчас он жалел, что не ответил. После этого сообщения приходили снова. Сначала — милые. Вежливые. Комплименты про одежду. Про его улыбку. Про смех. Потом появилась еда. Перекус с записками. Мелочи, что оказывались на его столе: конфеты, безделушки. Цветы на день рождения. Коробка шоколада на День святого Валентина — он клялся, что ни разу не упоминал, что любит именно такой. А потом появились угрозы. Не ему, а другим. Лиану. Его друзьям. «Тебе не стоит с ней больше говорить. Она тебе не подходит». «Если ещё раз сядешь рядом с ним, я начну отсчёт его дней». Он послушался. Он тогда испугался. Стал послушным. Тихим. Слишком наивным, чтобы сопротивляться. А теперь? Брови Сынмина слегка сдвинулись. Чего они хотели? Они не пытались навредить ему. Не просили денег. Не раскрывали себя. И самое пугающее — они были осторожны. До болезненности осторожны. Он не мог вспомнить ни одного момента, где мог бы проколоться настолько, чтобы его выследили. Они знали его расписание, да. Его пары. Любимые бренды. Но пароли у него были длинные, цифровой след — минимальный. Замки он проверял дважды каждую ночь. И всё же они знали. Так чего же они на самом деле хотели? Не просто контроля. Не внимания. Что-то другое. Сынмин моргнул и взглянул на сидящего рядом Хёнджина. Тот усердно подчёркивал фразы в тетради, кивая в такт лекции. Тот самый Хёнджин, что всегда делился зонтом. Крал глотки из его кофе. Прилипал к нему в аудитории, как сонный кот. Ждал у его квартиры с супом и лекарствами, когда Сынмин заболел. Он выглядел таким нормальным. Взгляд Сынмина снова скользнул к окну. Он провёл пальцем по конденсату, вырисовывая форму. Если бы он был Р и С… что бы он сделал дальше? Проблема была не в том, чтобы понять, чего они хотят. Проблема была в том, почему они ещё этого не взяли. А значит… они всё ещё ждали. Следили. Совершенствовали что-то. Сынмин застучал ручкой по краю тетради. Механичный ритм. Раз-два-три-четыре. Раз-два-три— — Эй. Он вздрогнул. Хёнджин смотрел на него с лёгким беспокойством. — Всё в порядке? — прошептал он. Сынмин натянуто улыбнулся: — Ага. Просто задумался. Хёнджин кивнул, довольный, и снова уткнулся в лекцию. Но сердце Сынмина уже сжалось. Потому что если они были настолько близко — если настолько осторожны — значит, они знали, что он это думает. Знали, что он подозревает. А если знали, что он подозревает… значит, скоро начнут действовать. Сынмин опустил взгляд в тетрадь — на каракули своего почерка — и снова застучал ручкой. Раз-два-три-четыре. Он даже не моргнул, когда преподаватель сменил слайд. Графики сливались в кучу. Он прочитал эту главу трижды. Мог бы сам вести эту лекцию во сне. Перед ним лежала тетрадь, наполовину заполненная. Ручка стучала по полям. Мысли его были далеко не в моделях сложного процента или волатильности. Они крутились вокруг совсем другого вопроса. Почему он? Это была главная переменная. Центральная неизвестная в уравнении, которое не сходилось, сколько бы раз он его ни решал. Не как они это делают — с этим он давно смирился. Кто-то, а может, и несколько человек, имели доступ ко всему. К его распорядку. К адресу. К друзьям. К расписанию. Даже к аллергиям. Но почему? Почему именно он? Он не был особенным. Почти ничего не постил. Ни с кем не флиртовал. Почти никуда не выходил, чтобы привлечь внимание. Обычный студент финфака. Чуть выше среднего балл. Социальная активность — почти нулевая. С точки зрения мира — низкорисковый, малодоходный актив. Так почему одержимость? Ручка замерла. Он снова прокрутил это в голове. Если бы это была бизнес-модель, акция, тренд — в чём была бы закономерность? Что изменилось сейчас? Сообщения шли месяцами. Без имени. Без следов. Просто пустой номер и знакомый голос, поселившийся в его телефоне. А теперь — вдруг — появились подписи. Ну как… «– Р.» «– С.» Или псевдонимы. Стилизация. Может, даже не попытка выдать себя — но это имело значение. Потому что они хотели, чтобы это имело значение. Так почему сейчас? Зачем маркировать себя после года анонимности? Он был почти уверен, что это не инициалы настоящих имён. Кто-то настолько близкий, но при этом незаметный — будет осторожен. А они до этого момента были чертовски осторожны. Это уже установлено. Значит, они не могли позволить себе оплошности. Нет смысла раскрывать несколько «личностей», если только «доход от вложений» — эмоциональный доход — не близок. Сердце сжалось. Дыхание перехватило. Сынмин уставился вперёд, челюсть напряглась. Голос преподавателя тонул в нарастающем давлении в ушах. Это имеет смысл. Вот оно. Они приближаются к чему-то. К конечной цели. К моменту выплаты. Может быть… к финальному ходу. Ручка снова заскользила по бумаге. Он написал: «Зачем идентифицироваться сейчас?» Ниже: — Этап развития? — Эмоциональная близость? — Намеренное раскрытие, чтобы проверить реакцию? — Иллюзия расщеплённой личности? — Реальная группа? Он обвёл «Реальная группа». Ему стало не по себе. Он мог бы смириться с тем, что один человек одержим — люди теряют контакт с реальностью постоянно. Но два? Больше? Идея координированной одержимости была страшнее. Это значило совместный бред. Одержимость, ставшая коллективным решением. То, что они работали вместе. Они были друзьями? Он уставился в страницу. Ну, похоже на то. Если так, то как вообще начался этот разговор? «Привет, мне тоже нравится Ким Сынмин, хочешь заключить пакт и разрушить ему психику вместе?» Абсурд. И всё же — он сидел здесь и ментально составлял таблицу по своим сталкерам. Все признаки указывали на двоих, может, больше. И они были умны. Слишком умны. Не допускали ошибок. Их границы были… навязчиво этичны. Они никогда не угрожали Сынмину напрямую. Никогда не принуждали. Только намекали. Только предупреждали. Мягко. Как возлюбленные. Как хранители. Как… владельцы. Ручка снова остановилась. Если бы они действительно хотели быть узнанными — по-настоящему — они бы уже прокололись. Но они не прокололись. А значит, одно из двух: Либо они чего-то боятся. Либо не хотят терять контроль над фантазией. И это слово вызвало у него тошноту. Фантазия. Это было не про привязанность. Не про секс. Это было про повествование. Какой-то искажённый любовный роман в их головах, где он — в центре. Приз. Муза. Символ. Им был не нужен Сынмин. Им нужна была идея Сынмина. Тот, которого они сами выдумали. И вот это было опасно. Потому что как бы он себя ни вёл — идеально, осторожно, незаметно — он никогда не станет тем, кем они его видят. Он настоящий. А настоящие люди ломают вещи. Значит, они никогда не позволят ему быть настоящим. Пальцы Сынмина сжались в кулак. Это означало, что он живёт в отложенном времени. Они приближались к чему-то. И просто позволили ему вращаться по кругу ровно столько, чтобы он почувствовал себя в безопасности. Преподаватель всё ещё говорил. Хёнджин в какой-то момент передал ему лист с записями. Сынмин не помнил, как взял его. Не помнил последние десять минут. Ручка снова зависла. Чего они хотят? Присвоить. Оберегать. Переписать. Удержать. А может — просто уничтожить всё, что не вписывается в их рассказ. Сынмин медленно выдохнул и бросил взгляд в сторону. Хёнджин всё ещё улыбался, глядя в записи, тихо напевая под нос. Слишком мягко. Слишком удобно. Сынмин снова посмотрел вперёд. Он всё ещё не знал, кто такие Р и С. Но начинал верить, что самое страшное — это не то, что он не знал. А то, что они уже знали всё. Это могло значить только одно: Надо действовать быстро. Хёнджин дважды постучал ручкой по открытому блокноту, взгляд метался между размазанными пунктами на доске и парнем, сидящим прямо рядом. Сынмин. Он был немного сгорблен — как всегда: собранный, с длинной прямой шеей, ручка скользит по бумаге. С такого расстояния Хёнджин слышал мягкий шорох ручки, едва уловимый выдох, который Сынмин выпускал каждый раз, когда задумывался. Милый. Хёнджин чуть наклонил голову, позволяя взгляду скользнуть по щеке Сынмина. Вот — прямо над линией челюсти, слабое красное пятнышко, почти исчезнувшее. Но он его увидел. И он знал. Вчера его ещё не было. Возможно, укус. А может, лёгкий удар. Так или иначе, это вызвало странное чувство в груди. Он помнил сегодняшнее утро. Чан рассказал им всё. Голос — тихий и острый, злость кипит под каждым словом. Он пошёл в полицию. Комната напряглась. Чонин что-то пробормотал себе под нос, Феликс выглядел так, будто хотел что-то швырнуть. Минхо не сказал ни слова. А Хёнджин… Хёнджин просто моргнул. И улыбнулся. Потому что, конечно, Сынмин так поступил. Конечно, он попытался сбежать. Конечно, он сказал себе, что сможет уйти. Что он сильнее их. Что он достаточно умен. Что кто-то в форме сможет его защитить. Это было уморительно. Он так старается, подумал Хёнджин. И он всегда проигрывает. Не потому что он слаб. Нет. А потому что он… как это лучше сказать? Хрупкий. Такой, которому и не стоило бы вообще бороться. Мягкий, узкий, деликатный — весь завернут в красивую кожу и умные глаза. Проблема Сынмина в том, что он думал, будто он другой. Думал, что будет достаточно умным, чтобы выбраться. Вот это и делало его опасным. И в то же время — неотразимым. Хёнджин мог бы справиться с испуганным маленьким питомцем. Но Сынмин был испуганным маленьким питомцем с умом детектива. Он наблюдал. Делал выводы. Соединял точки, которых другие даже не замечали. Это всегда выделяло его. Дело было не только в оценках — хотя, господи, они тоже раздражали — а в том, как Сынмин смотрел. Тихо. Всегда тихо наблюдал. Всегда складывал пазл. Это бесило остальных. Хёнджин видел, как Чан начинал раздражаться, когда Сынмин задавал слишком много вопросов. Как Минхо временами замолкал и слишком широко улыбался. Бедный Чонин вообще почти не смотрел на него. Но Хёнджину? Ему это нравилось. С Сынмином было веселее. Как играть в шахматы с котёнком. Умный — чтобы попытаться. Глупый — чтобы проиграть. Вот в чём суть — Хёнджин мог смотреть Сынмину прямо в глаза, глубокие, тёмные, нечитаемые — и всё равно не понимать, врёт ли он. Он никогда не понимал. Сынмин лгал, как дышал… естественно, мягко, с той же самой вежливой, маленькой улыбкой. Эта улыбка иногда сводила Хёнджина с ума. Ему хотелось вжать в неё большие пальцы, пока она не исказится во что-то более правдивое. Более беспомощное. Но не здесь. Не сейчас. Хёнджин сдвинулся чуть ближе, позволив колену коснуться Сынмина под партой. Просто небольшое прикосновение. Напоминание. Он снова взглянул на младшего — наблюдал, как ресницы отбрасывают тени на щёки, как его губы чуть шевелятся, когда он про себя проговаривает то, что записывает. Такой умный. Такой глупый. Такой его. И сколько бы синяков ни исчезало, сколько бы раз Сынмин ни сбегал, сколько бы звонков в полицию он ни делал… Хёнджин знал одно точно. Он всегда вернётся. Если только им удастся добить его грёбаный мозг. Потому что он умный. Господи, он такой умный. Именно поэтому им всем приходилось быть такими осторожными. Каждое слово, каждый взгляд, каждое прикосновение — рассчитано до секунды. Чуть больше ласки — и он начнёт подозревать. Чуть холоднее — отдалится. Это было как танец вокруг мины, сделанной из мягкой кожи и наивности — стараться не задеть ту часть, которая всё понимает. И всё равно их снова и снова поражало, насколько он бывает слеп. Хёнджин тихо улыбнулся себе, наблюдая, как Сынмин грызёт кончик ручки. Как тогда — с Минхо и Чонином. Они с первого дня вели себя как пара: пересекающиеся графики, “случайные” прикосновения, шепот на каждой вечеринке. Все думали, что Сынмин знает. Что он просто игнорирует. А потом Минхо однажды просто поцеловал Чонина в губы на глазах у него — и Сынмин моргнул… и просто ушёл. Или случай с Хёнджином и Чанбини. Господи, это всё ещё задевало. Они ведь даже не скрывались: всегда сидели рядом, делили напитки, половину времени спали в одной кровати. Хёнджин бросал на Сынмина влюблённые взгляды, при этом уткнувшись в плечо Чанбина. Это было грязно, но по-настоящему. И всё равно — всё равно — Сынмин ни о чём не догадался. Пока однажды Чанбин, мёртвым тоном, уставший до предела, не сказал за ужином: «Мы встречаемся, придурок». Сынмин моргнул, глаза округлились, губы сложились в тихое, удивлённое «О». А потом он их поздравил — весь такой добрый, наивный, как ребёнок. Полностью проигнорировав все месяцы напряжения, по которым они ступали, как по льду. Он просто… не понимал. Когда дело касалось любви, Сынмин был… ну, дурак. И дело не в том, что они не пытались. Хёнджин помнил. Отчётливо. Ту ночь, когда они все решили, что кто-то должен сделать первый шаг. Минхо сказал, что это должен быть он — Хёнджин. У него внешность. Обаяние. Мягкость, которая не напугает Сынмина. И он пошёл. Он признался. Повёл Сынмина в ресторан — с мягким светом, тёплыми свечами, настоящими, чёрт возьми, розами на столе. Потом они гуляли по саду, звёзды, ветер, луна, как в дораме. И Хёнджин посмотрел ему прямо в глаза, сердце колотилось, и сказал: — Я люблю тебя. А Сынмин улыбнулся. Покраснел. Немного смутился. — Оу… Я не знал, что это свидание. Молчание после этого было самым худшим. А потом начались извинения. Снова и снова, по кругу, как заезженная пластинка вежливого отказа. — Прости, Хёнджин-хён. Я не хотел… Я думал, мы просто гуляем… Я не знал, что ты так чувствуешь… Мне правда очень жаль… Хёнджин улыбнулся. Сказал, что всё в порядке. Сделал вид, будто это не разорвало его изнутри. Вот тогда всё и изменилось. Тогда они все поняли — Сынмина нельзя добиваться. Не по-нормальному. Не признаниями под луной. Он слишком упрямый. Слишком тупой. Слишком мягкий. А эта мягкость — господи, она их бесила. Им хотелось завернуть его в неё и запереть, чтобы он никогда больше не выскользнул. Так что да. Если подумать… они пытались. Правда. И Сынмин, в своей наивной, доброй, ужасно раздражающей манере, всё испортил. Просто будучи именно тем, за что они его и любили. Хёнджин слабо улыбнулся. Но он был не единственным таким. Сынмин не был единственным таким. Слишком острым. Слишком слепым. Был ещё один. Хёнджин до сих пор помнит. Минхо. Хёнджин едва не усмехнулся себе под нос. Минхо был последним, кто влюбился в них. Финальный элемент пазла на тот момент. Тот, про кого они не были уверены, что он вообще когда-нибудь впишется. Первым были Чан и Джисон. Они встретились в каком-то захламлённом звукозаписывающем зале — неоновый свет, ободранные провода, ночи напролёт и взаимная нужда. Потом — Чонин. Милый, застенчивый школьник с брекетами и огромными глазами, буквально приклеенный к бедру Феликса. Потом — Хёнджин. И понемногу они нашли друг друга. Как магниты. Немного неуклюжие. Немного сломанные. Все жаждущие одного и того же искривлённого тепла. А потом — Минхо. Минхо ворвался в их жизнь, как буря. Холодный, острый, замкнутый. Совсем другая тишина, чем у Сынмина… менее мягкая, более опасная. Минхо не краснел, не запинался. Он сверлил взглядом. Он фыркал. Он заставлял зарабатывать каждый его взгляд, каждое слово. Сначала они пытались подступиться по-нормальному. Ласковыми словами. Флиртом. Телесной близостью. Но Минхо не сдвигался с места. Он был слишком защищён. Слишком эмоционально закрыт. Он не доверял легко. И не хотел. А потом настала та ночь. Впервые они привели Минхо в дом. Хёнджин до сих пор слышал этот хаос… Голос Минхо, грубый от ярости, крик: «Отпустите меня». Шум борьбы. Поваленный стул. У Чана кровь из носа, на лице смесь ярости, решимости и… страха. Минхо дрался. Изо всех сил. Но даже буря когда-нибудь выдыхается. И понемногу Минхо понял. Он понял, каково это — быть нужным. Не просто желанным. Необходимым. Шестеро влюблённых. Шесть пар глаз — всегда на нём. Шесть рук, тянущихся к нему. Шесть голосов, зовущих его по имени. Они отдали ему всё — внимание, привязанность, смысл. А Минхо, под всем этим холодом и сталью, всегда просто хотел принадлежать. Хотел быть в центре чего-то. Хотел чувствовать себя незаменимым. Они дали ему это. Снова и снова. Пока однажды он не перестал драться. Перестал кричать. Начал оставаться. Начал любить. Хёнджин помнил, как Минхо впервые поцеловал его сам, без подсказки. Как впервые назвал Чана любимым. Как впервые заснул с головой на коленях у Феликса. Как впервые купил цветы для Джисона. Как впервые пригласил Чонина на свидание. На это ушли месяцы. Но они пробились. И теперь, когда Хёнджин взглянул на Сынмина — слегка склонившего голову, с ручкой в пальцах, с приоткрытыми губами, шепчущего слова на странице, — он подумал… Может, будет так же. Сынмин не был так уж далёк от Минхо. Да, он мягче. Нежнее. Слаще. Но в самой сути они были одинаковы: одинокие. Умные, но не способные распознать любовь, когда она к ним приходила. Всегда пытающиеся защитить себя. Всегда делающие вид, что им хорошо в одиночестве. И как с Минхо, Хёнджин знал, что им нужно сделать. Не спрашивать. Не признаваться. Просто… любить его, пока он не сломается. В конце концов, и Сынмин перестанет бороться. В конце концов, он поймёт. Как понял Минхо. Сынмин споткнулся в коридоре, шнурки наполовину развязаны. Сердце билось в груди, как стрелка на ускоренной перемотке — он опаздывал. Первая смена в библиотеке. Вечерний слот. Он не хотел быть тем новичком, который вваливается, задыхаясь и весь красный. Он возился со сканером отпечатков возле своей квартиры. Тот пикнул красным. Один раз. Второй. Сынмин втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Конечно. Он всегда подводил, когда был нужнее всего. — Чёрт, ну почему Джисон не может просто пользоваться ключами, как нормальные люди… — пробормотал он. Сканер пикнул в третий раз. На этот раз — мягко, зелёным. — Разблокировано, — весело прозвучал механический голос. Он выдохнул с облегчением, толкнул дверь плечом, уже сбрасывая сумку на диван на ходу. Та глухо шлёпнулась о подушки. Квартира была тихой. Джисона не было. Наверное, опять с Чаном — они в последнее время часто вместе. Сынмин особо не следил. Он доверял Джисону. Он быстро метнулся по коридору, обувь наполовину снята, проскользнул в свою комнату и захлопнул за собой дверь. И замер. Дыхание сбилось. Это было мелочь. Едва заметная деталь. Но это было неправильно. Там, у самого края дверной рамы, даже не внутри комнаты — кусочек карандашного грифеля . Не больше пары сантиметров. Чёрная. Невинная для непосвящённого взгляда. Сынмин не смотрел на неё напрямую. Он не мог. Сердце уже бешено колотилось. Он вошёл как обычно. Бросил ослабленный галстук на стол. Сделал неглубокий вдох. Сел на кровать. Воздух казался… разреженным. Глаза скользнули к полу — только на секунду. Но мозг уже работал с бешеной скоростью. Этой грифельной полоски утром не было. Он сам её положил. Втиснул. Аккуратно, осторожно, между петлёй и косяком. Настолько тонко, чтобы сломалась, если дверь откроется больше чем на пару дюймов. Настолько незаметно, что никто бы не заметил — если бы не знал. Это была его запасная система. Его настоящая ловушка. А бумажка, которую он ставил — для виду. Но она всё ещё была на месте. Кто-то её положил обратно. Потому что бумага — это приманка. Ловушка, сложенная и вставленная в дверную щель, заметная. Её легко убрать. Легко вернуть. Он специально её туда положил — для них. Если входил кто-то подозрительный — кто-то вроде Р или С — они были осторожны. Они заметили бумагу, ставили её обратно. Именно так и должно было быть. Именно этого Сынмин от них и ждал. А если бы это был Джисон? Он бы её просто не заметил. А если — не дай бог — Джисон один из них, то ставить бумагу обратно было бы слишком странно. Слишком показательно. Он же жил с ним — мог зайти в комнату когда угодно. Зачем ему возвращать бумажку? Но грифель? Грифель был не для шоу. Он был настоящим. Сломанный кусочек карандаша говорил одно: кто-то заходил. И теперь он был сломан. Пальцы Сынмина дёрнулись на коленях. Он не двигался. Даже головой не повёл. Ноутбук стоял на другом конце комнаты, закрыт и накрыт. Линза вебки заклеена. Компьютер — отключён. Если кто-то заходил сегодня, то на этот раз они ничего не оставили. Ни одной улики. Сынмин двигался как обычно, с ровным дыханием, ровным звуком. Поднялся, мягко вздохнул, подошёл к шкафу — в точности как человек, собирающийся на смену, в голове — только расписание и транспорт. А внутри? О, там кипело. Он потянулся за парой бежевых брюк, за небесно-голубой рубашкой — той, которую выгладил с вечера, потому что она казалась “профессиональной”. Такой, что кричит: на меня можно положиться, я надёжен, я стараюсь. Первый день, в конце концов. Он переодевался плавно, спокойно. Не слишком быстро. Не слишком медленно. Без намёка на тревогу. Без беглых взглядов. Мышцы напряглись, когда он застёгивал рубашку — он не смотрелся по сторонам. Он не позволил себе. Потому что если они на такое способны — на всё это — значит, они способны и смотреть. Прямо сейчас. Грифель был сломан. Бумажка — нетронута. Тот, кто пришёл, знал, как он думает. Знал, как он двигается. А это значило, что если он покажет, что знает — они узнают, что он знает. Он мельком подумал, не пойти ли переодеться в ванную. Притвориться застенчивым. Или консервативным. Или просто зябким. Но нет. Это был бы флажок. Заметный. Почему вдруг переодеваться в ванной, если у тебя есть своя комната? Если ты один? Разве что… ванная тоже небезопасна. Дыхание сбилось. Он поднял взгляд — едва. Есть ли камеры в ванной? Или, может, весь дом? Мысль осела в горле тяжёлым камнем. Нет. Нет-нет-нет. Он подавил панику. Осторожно вдохнул носом. Закончил застёгивать рубашку. Поправил воротник. Провёл рукой по волосам. Улыбнулся себе в зеркало — пустыми глазами. Потом взял телефон, сунул в карман и вернулся к двери. Ровные, спокойные шаги. Он взял тот самый сложенный квадратик бумаги со стола. Засунул между дверью и косяком. Точно так же, как утром. Повтор спектакля. Потому что если не сделать это сейчас — это будет ошибка. Они смотрят. Они всегда смотрят. Если он не вернёт бумагу на место — они поймут, что он догадался. Что он заметил. А почему бы ему не повторить тот же трюк, если его подозрения не были сняты? А вот грифель… он уже не мог вернуть его назад. Он открыл дверь и вышел в коридор. Квартира казалась жутко тихой. Он пошёл на кухню, стараясь не думать слишком много. Взял стакан, наполнил холодной водой. Пальцы чуть намокли. Стекло дрожало в руках. Поднёс к губам. Пил медленно. И, запрокинув голову, взглянул. Не слишком явно. Просто чуть-чуть. Потолок был чист. Белый. Ни выпуклостей. Ни проводов. Ни теней в углах. Но это же Р и С. Это они. Они не оставляют следов. Их не ловят. Он опустил стакан. Поставил на стол с тихим стуком. Уставился в него. В отражение гостиной позади, увеличенное в изогнутом стекле. Всё было на месте. Подушки не тронуты. Телевизор выключен. Ничего не случилось. Кроме того, что случилось всё. Он глубоко вдохнул. Собрался. Вернулся к входной двери. Теперь уже в обуви. Сумка аккуратно перекинута через плечо. Они смотрели. Он гадал — а может, и слушали. Сынмин открыл дверь, обернулся, и захлопнул её. Громко. Теперь он будет осторожным. Точно так же, как Р и С.