OBSESSION

Дверь мягко щёлкнула за его спиной. Сынмин вошёл в квартиру, вздохнув. Как и обещал, Минхо проводил его домой. Джисон сидел на диване, наполовину закутавшись в плед, глаза остекленело смотрели на что-то, играющее на телевизоре. — Эй, как первый день? — лениво окликнул старший, одарив его мягкой улыбкой. Сынмин ответил своей. — Нормально. И на этом всё. Он не задержался. Просто прошёл мимо кухни к своей комнате, с грохотом уронив сумку на пол. Вес соскользнул с плеч, но остался в груди. Он рухнул на кровать, раскинув конечности, одну руку закинул на глаза, будто свет его раздражал. Он не спал — ещё нет. Просто лежал. Дышал. Позволял тишине впитаться в кожу. Но спустя мгновение его глаза открылись. Широко. Острыми. И в уголке губ дрогнула усмешка. Прямо как я и планировал. Он сказал это только в своей голове, но сила слов была достаточной, чтобы что-то внутри выровнялось. Потому что это было правдой. Раньше его сдерживал страх. Он заставлял себя быть вежливым, мягким, осторожным. Такой осторожностью, что сглаживает острые мысли социальной учтивостью, чтобы не задеть других. Но этот этап был позади. Он смирился с реальностью: Р и С — те, кто присылал сообщения, следил за ним, искажал его жизнь — могли быть кем угодно. Буквально кем угодно. Это осознание должно было встревожить. Но больше не тревожило. Потому что он сузил круг. Он проводил расчёты. Он много обдумывал это — в своей голове, где не оставалось доказательств. Возвращался к самому первому дню, когда всё началось, и пришёл к выводу. К важному. Никто на самом деле не был невиновным. Не по-настоящему. И лишь один человек оказался близок к оправданию. Лиан. Он доверял Лиану так, как люди доверяют гравитации. Не слепо, но с убеждением, основанным на математике. Модель общения Лиана, его реакции, его несоответствия — а точнее, их отсутствие — всё указывало на статистическую аномалию. 0.8% вероятность быть Р или С. А значит: почти 99.2% уверенности в безопасности. Ближе Сынмин был не готов подпустить никого. Остальные? Остальные были… допустимой целью. Даже Минхо. Особенно Минхо. Сынмин видел — как старший напрягся в кафе, когда он заговорил о сталкере. Его тело не двинулось, но нейроны сработали — быстро, яростно. Сынмин смотрел не на эмоции, а на микрореакции. На всплески за спокойствием. Минхо скрыл это хорошо, но не идеально. А эта неидеальность? Это было золото. Потому что Сынмин знал тип Минхо. Старший был создан, чтобы его обожали: красивый, собранный, тёплый, когда нужно. Образ «надежного хёна». Упаковка. Но под ней? Под аккуратными нотками, лёгкими подколками и улыбками? Минхо ненавидел проигрывать. Это была не теория. Это был факт. Минхо не просто хотел побеждать. Ему было необходимо побеждать. Так что когда Сынмин бросил ту исповедь в кафе — тщательно рассчитанную, размыто сформулированную, психологически взрывоопасную — он не просто дразнил Минхо. Он вынуждал его сыграть. Если Минхо был замешан — он запаникует. Попытается вернуть контроль. Попытается доминировать над повествованием снова. Потому что доминирование — это рефлекс Минхо. А Сынмин… Сынмин больше не собирался быть мягким. Ему было всё равно, будет ли он казаться параноиком. Он был параноиком. Паранойя — это механизм выживания, когда твоя жизнь — открытая книга, а ручка в чьих-то чужих руках. Ему было плевать, что полиция отмахнулась от него. Это было ожидаемо. Дело было не в том, чтобы ему поверили. А в том, чтобы остаться в живых. И сейчас — даже лёжа здесь, всё ещё в рабочей одежде, с покрасневшими от усталости глазами — он чувствовал ясность. Больше никакого страха. Больше никакого слепого доверия. Он будет добрым. Он будет осторожным. Но теперь всё, что он делал — каждое слово, каждый взгляд, каждая чашка кофе — будет ходом. Теперь это игра. И проигрывать он не собирался. Потому что рассказать Минхо о преследователях — это не была ошибка. Это не был зов о помощи. Это была приманка. Это всегда была приманка. И поход в полицию — тоже. Да, он надеялся на каплю утешения, но не позволил себе поверить слишком сильно. Потому что теперь Сынмин принял нечто ключевое. Нечто уродливое. Он один. Полиция не поможет. Никто не придёт его спасать. И если никто не сыграет рыцаря — он станет драконом. Он думал об этом давно. Минхо был в списке подозреваемых раньше — когда у него был тот ужасный срыв в ванной. Когда Сынмин начал соединять точки: взгляды, закономерности, чьё-то присутствие. Но он вычеркнул старшего — потому что не хотел, чтобы это был Минхо. Потому что он любил Минхо. Не романтически. Минхо был хорошим. Безопасным местом. Надёжным старшим хёном, который никогда не просил слишком многого, у которого всегда были жвачка, обезболивающее или куртка. Который иногда флиртовал, но никогда не настаивал. Чья квартира пахла кондиционером и медовым шампунем. Который смотрел на него так, будто он — драгоценность. Но в этом и дело с хищниками. Они не выглядят как опасность. Они выглядят как комфорт. А Сынмин больше не был ребёнком. Так что когда он сел рядом с Минхо в библиотеке и бросил ту тихую, мягкую бомбу — «Кажется, у меня появился сталкер» — он наблюдал. Не просто как Минхо отреагирует, а что отреагирует первым. Минхо моргнул. Слишком медленно. Слишком неподвижно. А потом — как по сценарию — вошёл в роль, которую Сынмин знал, что он сыграет: Мягкий хён. Тёплый защитник. Тот, кто слушает. «Я рядом, Мин.» «Что ты теперь собираешься делать?» «Я провожу тебя сегодня, не волнуйся.» Идеально отрепетировано. И конечно, Минхо думал, что он умён. Наверняка думал: «Если бы я был просто Ли Минхо, что бы я сделал?» Это и было самым пугающим. Он знал. Знал, что Сынмин подозревает. Знал, что он мог быть тем самым подозреваемым. Но вместо того чтобы отрицать, вместо реакции — он вошёл в ту же самую роль, что работала годами. Хороший хён. Тот, кому Сынмин может доверять — исповедоваться. Сливать мысли. Озвучивать теории. Капать доверием. Но, к несчастью для Минхо, Сынмин был не дурак. Потому что теперь он знал — Минхо уже рассказал остальным. А может, не прямо. Может, не сказал ни слова. Может, просто нажал кнопку. Залил запись. Отправил файл через зашифрованный канал, который они наверняка все делили. Может, они слушали вживую, через трекер, через микрофон, через вшитую в одежду микрочип-кнопку. Какая разница. Он не знал, как. И не нужно было. Сынмин знал только одно: его план сработал. Потому что кто-то, где-то, сейчас точно паникует. Хорошо. Пусть сходят с ума. Пусть швыряют мебель, бьют стены, кричат друг другу в рот на своём первобытном языке любви. Пусть делают то, что мужчины всегда делают, когда всё идёт не по плану — пытаются доминировать. Потому что они точно будут. Он знал это. Это было так… предсказуемо. Так болезненно мужским кодом написано, что ему почти хотелось закатить глаза. Он мог бы сам написать их следующий шаг. Они будут говорить о нём, разбирать его слова, строить новые планы, рисовать таблицы непредвиденных сценариев, как будто Чан — какой-то злой тренер. Кто-то сорвётся. Может, Чонин. Или Хёнджин. Кто-то другой попытается взять контроль — может, Феликс, маленький принц сцены. А Минхо… Минхо будет молчать. Ужасающе молчать, слегка склонив голову, будто просчитывает шахматную доску, которую видит только он. Это произойдёт. Реакция. Всё, что нужно Сынмину — это реакция. Теперь они ответят чем-то дерзким. Чем-то агрессивным. Может, они попытаются вернуть контроль, добавят новые камеры, подсунут микрофон в его часы, снова начнут дарить подарки — проверить, как он отреагирует. Может, попытаются притянуть его больше лаской, вниманием. Джисон, скорее всего, будет чаще проводить с ним время. Феликс может заглянуть без предупреждения. Чан может «проведать», используя свой любимый поддельный голос терапевта. Это всё было так… изношено. Так предсказуемо. Потому что дело в том, что Сынмин изучал их. Разница теперь? Он изучал их уже не из страха. Он изучал, чтобы победить. И если его выводы из библиотеки были верны, то они все каким-то образом связаны. Все они — Чан, Хёнджин, Феликс, Чанбин, Чонин, Джисон. Они должны быть. Слишком много синхронности в их движениях. Слишком много согласованности в том, как они кружат вокруг него — никогда слишком близко, но и не отдаляются. Как планеты, вращающиеся вокруг одного общего солнца. Он не знал природы этой связи — влюблены ли они друг в друга, в секте ли они, или их просто объединяет одержимость, — но это было неважно. От этой мысли у него скручивался живот. Он был человек широких взглядов. Честно. Но образ всех семерых, любящих друг друга, а потом — в том же дыхании — любящих его? Отвращение сжалось где-то в горле. Он проглотил его. Суть была не в этом. Суть это — несмотря на то, как «единым» был их фронт — в системе был сбой. Человеческая ошибка. И эта ошибка — Джисон. Сынмин понял это просто по взгляду, которым тот одарил его, когда он вернулся домой. Слишком непринуждённо. Слишком спокойно. Если бы остальные уже рассказали Джисону о подозрениях Сынмина — он бы знал. Потому что Джисон не умел ничего скрывать. Он эмоциональный. Непредсказуемый. Склонен сначала реагировать, а потом думать. Если бы он знал всю суть того, что Сынмин сказал Минхо — он бы не вёл себя обычно. Он бы лип. Или злился. Или был бы странно отстранён. Или чрезмерно ласков — так, что от него бы пронзило виной. Но нет. Джисон поднял взгляд с дивана и улыбнулся — будто это был обычный день. А значит… Они ещё ему не сказали. И именно это делало Джисона сейчас самой ценной фигурой на доске. Потому что, когда они наконец расскажут ему — когда остальные сломаются и впустят Джисона — Сынмин поймёт. Он увидит это. Изменение в тоне. Вопросы. Натянутое спокойствие. Задержку между морганием и улыбкой. Потому что Сынмин знал Джисона слишком хорошо. А Джисон не умел лгать. По крайней мере, делать это хорошо. Сынмин чуть повернул голову, взгляд скользнул в сторону коридора. В сторону гостиной. В сторону Джисона. Его следующая приманка. Он улыбнулся. Сынмин вздохнул и медленно поднялся с кровати. Провёл рукой по волосам, пальцы коротко запутались в прядях. Ему следовало переодеться. Принять горячий душ. Почистить зубы. Помыть голову. Его следующий шахматный ход сам себя не сыграет. А ему нужно быть чистым. Хотя бы снаружи, если уж не внутри. Он зашлёпал босыми ногами к шкафу, шаги почти бесшумные по деревянному полу, мысли уже перебирали в голове чеклист на вечер. Он открыл дверцу шкафа. И застыл. Вот она. Чёрная коробка. Матовая. Слишком чистая. Стояла ровно по центру средней полки, как хищник, греющийся на ветке. Обвязана красной лентой — вызывающе крупной и блестящей, завитой на концах. Сынмин уставился на неё на секунду. Потом закатил глаза. Ага. Вот твой следующий ход? — сухо подумал он. — Коробка. Очень оригинально. Он потянулся к ней — осторожно. Не потому что боялся, а потому что больше не хотел удивляться. Он даже не дёрнулся, когда маленькая карточка выпала и шлёпнулась на пол. Ну конечно. Он поставил коробку на стол и наклонился, чтобы поднять карточку. Белый картон. Глянцевый. Элегантный — в самой претенциозной форме. Почерк был гладкий. Слишком знакомый. «Ты в последнее время такой напряжённый, малыш. Расслабься ;) — Ф» Сынмин моргнул один раз. Потом второй. Его губы скривились в резкой гримасе. Феликс. Ну конечно же, Феликс. А он ведь думал, что они хотя бы продолжат скрывать свои личности. Но если Феликс не скрывался, то почему остальные? Почему они использовали какие-то странные и случайные буквы — Р и С? Какого хрена это вообще значит? Радуга? Солнце? Он уставился на коробку. Прошла секунда. Потом ещё одна. В животе начала разворачиваться тяжесть — не быстро, не резко, а медленно. Густо. Тяжело. Как липкая масса, смешанная с чем-то тухлым. И всё же… он открыл коробку. Развязал бант. Поднял крышку. И перестал дышать. Дилдо. Чёрный. Блестящий. Дорогой. Фаллический. Нет. Нет, нет, нет. Его глаза расширились, рот пересох, пока желчь скребла по горлу. Горячая, острая волна отвращения ударила в живот — как кислота, чистая и жгучая. Он отступил на шаг, чуть не выронив крышку. Что за хрень? Всё его тело отпрянуло — не только от самого предмета, а от намерения. Это не была шутка. Это не был флирт. Это было вторжение. Это было мерзко. Ему хотелось содрать с себя кожу. Его рот приоткрылся, дыхание стало прерывистым. Отвращение свернулось в лёгких, поднялось в челюсть. Что, блядь, за… Наглость. Дерзость. Контроль. Пальцы Сынмина едва дрожали, когда он резко захлопнул коробку и оттолкнул её, будто она жгла. Он быстро вытер ладони о бёдра. Снова. И снова. Края зрения покалывало. Не от слёз — от ярости. От чего-то, что ползло по позвоночнику и требовало кричать и ломать. Как они смеют. Как. Они. Смеют. Гнев вспух, густой и жгучий, в груди стало тесно. Он выдернул стул перед своим столом, тяжело сел и с силой нажал на кнопку включения компьютера. Экран вспыхнул. И тут же — Сообщение. Понравился подарочек, малыш? Второе сообщение появилось раньше, чем он успел осознать первое. Ах да, как там зовут твоего нового друга? Кан Тэхён, да? Сынмин застыл. Потом его взгляд стал каменным. Ублюдок. Пальцы Сынмина забарабанили по экрану, как у геймера на финальном боссе. 🖕🖕🖕🖕🖕🖕🖕 ИДИ СЮДА, СУКА Он ударил по клавише ввода с такой силой, что стол дрогнул. Сынмин метнул взгляд на дверь. Надо действовать. Сейчас. Он повернулся, снова дёрнул дверцу шкафа, выхватил худи и чистые штаны. Движения были резкие, почти агрессивные, пальцы рвали ткань, будто вытаскивали осколки. Он быстро разделся, переоделся ещё быстрее, думая не об одежде, а о следующей сцене. Взгляд снова метнулся к двери спальни. Джисон. Точно. Пора. Они сделали свой ход — мерзкий, навязчивый, просчитанный. Коробка, сообщение, поддёвка про Тэхёна — это была проверка. Провокация. Они пытались выбить его из равновесия. И, надо признать, получилось. На секунду. Но только на секунду. Теперь — ход Сынмина. Всё идёт по плану, напомнил он себе молча. Местами отвратительно, но всё же — план. Он вышел из комнаты, мягко ступая в коридоре, где из гостиной пробивался тёплый свет. В воздухе висел лёгкий запах микроволнового попкорна. Телевизор гремел каким-то аниме, звук был тонкий и громкий — типичная опенинг-заставка. Джисон развалился на диване, плед до груди, стакан в руке. Волосы — растрёпаны, носки — разные. Он выглядел так, будто только что проснулся после сна или родился прямо на этом диване. Сынмин задвинул ярость глубже, под рёбра, и выпустил вперёд самую мягкую версию себя. Он улыбнулся. — Привет, Ханни, — небрежно сказал он, подходя и заглядывая в экран. — Что смотришь? Джисон поднял глаза и просиял: — О, привет, Мин. Просто аниме. Сынмин наклонил голову, снова глянул в экран. Тетрадь смерти. Конечно. Ирония была почти смешной. У вселенной, похоже, и правда отвратительное чувство юмора. Он моргнул, закатил глаза. Мягко прошёл в комнату и сел рядом со старшим, аккуратно — не касаясь, но достаточно близко, чтобы казаться расслабленным. Джисон взглянул на него. — Ты ужинал? Сынмин застыл. Не внешне — но достаточно. Нет. Не ел с утра. Даже не заметил. Он моргнул, слегка пожал плечами: — Ага, перекусил. Джисон нахмурился, брови едва сдвинулись. Мельком. — Что ел? Вот оно. Этот вопрос. Та мягкая, повседневная любопытность, которую Джисон всегда держал в заднем кармане, как стёртую монетку. Всегда спрашивает, всегда копает — никогда слишком, чтобы чувствовалось как вторжение, но всегда достаточно, чтобы пройти сквозь защиту. Сынмин не ответил сразу. Взгляд скользнул к экрану, где Ягами Лайт откинулся на стуле, улыбаясь в пустоту. Он хмыкнул, скорее себе под нос, и сказал, улыбнувшись: — Яблоки. Ложь. Или, по крайней мере, тщательно выбранная. Сойдёт. Звучит достаточно обычно. Джисон снова нахмурился, но не стал давить. Конечно не стал. Такова игра: не дави сейчас, надавливай потом. Оставь напор на тот момент, когда дверь уже приоткрыта. — Как пара? — спросил Сынмин вместо этого, голос всё такой же ровный. Джисон пожал плечами: — Ну, ты знаешь. Акции. Я не особо силён в цифрах, но… так себе. Сынмин кивнул один раз. Медленно. Верно. Ты не силён в цифрах, Хан Джисон. Но ты отлично читаешь. Читаешь людей. Читаешь меня. Они оба молчали, уставившись в экран. Сынмин позволил телу расслабиться, сутулился, руки свободно лежали на коленях. Дыхание стало ровным, размеренным. Даже сидя рядом со мной, ты ждёшь. Ждёшь, пока я заговорю. Ждёшь, пока поведу. Ты хочешь, чтобы я открыл дверь, сказал что-то — что угодно — о своём дне. А потом ты задашь ещё вопрос. Может, два. И в итоге я скажу что-то, чего не должен. Этого ты хочешь, Ханни? Он сохранял невозмутимое лицо. Смотрел в экран. — Сегодня в библиотеке почти никого не было, — сказал он после паузы. — Тэхён говорит, обычно по выходным там людно. Он нарочно упомянул имя. Почему бы и нет? Реакция Джисона была мгновенной — слишком быстрой, чтобы быть естественной. Он кивнул и спросил, почти небрежно: — Это твой новый друг? Сынмин улыбнулся. Внутри. О? Так легко ты соскальзываешь? Интонация не изменилась. Он не оторвал взгляда от экрана. Просто чуть приподнял бровь — идеально по времени. — Ага, — сказал он, как будто это не имело значения. — Ну, мы на одной смене работаем. Джисон тихо хмыкнул под нос. Сынмин дышал ровно. Думаем. На ложь про еду он не отреагировал. Хорошо. Но запомнил. На имя Тэхёна среагировал — это важно. Он не спросил, что я делал в библиотеке. Значит, он уже знает, что я там был. А это значит — либо говорил с Минхо… либо слушал — что бы там они ни делали. Но он не задал больше вопросов про сегодня. Что не похоже на него. Не упомянул Лиана. Ни слова о себе. Ничего, что могло бы его связать напрямую с сегодняшней эскалацией. А значит, он не хочет ничего раскрывать. И не хочет выглядеть подозрительно, задавая больше. А значит — он уже подозревает, что что-то произошло. Минхо вряд ли рассказал всё. Иначе это выдало бы Джисона языком тела. Но я не могу быть уверен. В основном, я ставлю на то, что он пока ничего не знает. Сцена на экране мигнула — тускло, зловеще. Миса только что вошла в комнату Лайта, в глазах — опасный блеск. Шинигами парил над ними, как безмолвный бог, наблюдая с равнодушием, пока два человека плели смерть и выживание. Сынмин медленно моргнул, глядя в экран. Он чувствовал тепло Джисона рядом. Слышал мягкий хруст, когда тот закидывал очередную порцию попкорна в рот. Чувствовал лёгкий цитрусовый запах его шампуня. Видел, как едва сгибаются пальцы, когда он теребит край худи. Комфортная тишина. Та, что бывает только у старых друзей. Та, что в другой жизни заставила бы Сынмина чувствовать себя в безопасности. Но сейчас, сидя здесь — наблюдая, как двое убийц на экране строят идеальную ловушку — Сынмин чувствовал иронию настолько острой, что это было почти смешно. Шинигами парили. Господи. Что бы он только не отдал за свою собственную Тетрадь смерти. Он горько усмехнулся — почти неслышно. Как же это было бы удобно — просто записать имя и не видеть последствий. Никакой уборки. Никаких подозрений. Только контроль. Один взмах ручки. Без страха. Без фальшивых улыбок. Только власть. Сынмин позволил себе откинуться на диван. Совсем немного. Ровно настолько, чтобы казаться… расслабленным. Но сердце колотилось. Нет, Сынмин. Успокойся. Стоп. Шутка. Лучше наоборот — казаться нервным. Так ведь признаются в симпатии, да? Медленно на губах появилась улыбка. Он повернул голову. Совсем чуть-чуть. Голос был мягким, чуть застенчивым — как у младшего, который просит у старшего помощи с тестом. Нежный. Деликатный. — Ханни? Джисон хмыкнул, не отрываясь: — Мм? Голос сонный, полувнимательный, увлечённый серией. Губы Сынмина приоткрылись. Он замер — намеренно. Позволил тишине растянуться на долю секунды дольше, ровно настолько, чтобы это казалось настоящим. — Я могу… тебе кое-что сказать? Вот теперь Джисон напрягся. Он повернулся, глаза расширились, моргнули — будто его выдернули из сна: — Что такое, Мин? Голос мягкий. Взволнованный. Как будто Сынмин всё ещё хрупкий. Как будто его нужно держать. Сынмин посмотрел на него. На мальчика, который так глубоко вошёл в его жизнь — и вполне возможно, сейчас пытается ею управлять. На того, кто держал его в худшие дни, шептал обещания на ухо — и, возможно, вшил в телефон маячок. Боже, Сынмин ненавидел то, насколько знакомым казался Джисон. Насколько безопасным он казался. Он медленно вдохнул. Пальцы сжались на подоле свитера, чуть закрутились — нервный тик. Он чуть наклонился вперёд, голову — к старшему. — Я… Он сглотнул. Глаза Джисона не отрывались от его лица. — Ты мне нравишься.