OBSESSION

— Ты мне нравишься… На секунду Джисон забыл, как дышать. Не потому что был в шоке. Не совсем. Он представлял этот момент тысячу раз. Во сне. В полусонной дымке фантазий в четыре утра. В те тихие, невыносимые послеобеденные часы, когда Сынмин сидел слишком близко, говорил слишком мало и просто слишком сильно существовал. Но это — это было настоящим. Он смотрел на Сынмина, и младший не отводил взгляд. — Ты мне нравишься, — повторил Сынмин, тише на этот раз, словно эти слова могли рассыпаться под собственной тяжестью. Сердце Джисона ударило один раз. Сильно. Он не знал, что чувствовать, потому что это было не просто счастье. Не просто облегчение. Это была боль. Это была вина. Это был дрожащий, безвоздушный страх, царапающий горло изнутри, как дым. Мальчик — мальчик, которого он любил так, так глубоко — сидел прямо перед ним, произнося те самые слова, которые Джисон прокручивал в голове во всех её самых личных уголках. Во всех вариациях. Во всех интонациях. Но ни одна из них не звучала так. Так тихо. Так намеренно. Так… идеально, что больно. Взгляд Джисона опустился почти непроизвольно к губам Сынмина. Чуть приоткрытые. Немного покрасневшие от укусов, такие мягкие, что что-то внутри у Джисона сжалось. Он облизал собственные губы прежде, чем успел себя остановить. А потом — он рванулся вперёд. Это решение не было чистым. Не было обдуманным. Не было героическим. Это было жаром. Голодом. Тысяча мгновений, сжатых в одно. Его губы прижались к губам Сынмина быстро, немного отчаянно, неровно — так, как это бывает по-настоящему. Он почувствовал, как Сынмин замер на полвдоха, а потом — поцеловал в ответ. И, боже. Боже. Это было всё. Всё, чего он когда-либо позволял себе хотеть. Мягкость. Тепло. Этот маленький звук, который Сынмин издал — где-то между удивлением и покорностью. Вкус его дыхания, чуть сладковатый от того, что соврал, что ел. Нерешительное прикосновение его пальцев к запястью Джисона — перед тем как исчезнуть. У Джисона кружилась голова. В том, как он притянул Сынмина за шею ближе, не было ничего изящного — он держал его так, словно боялся, что всё это исчезнет, стоит ему отпустить. К чёрту согласие. Он должен был спросить сначала. Он знал это. Но, боже, Сынмин целовал его в ответ — и это делало всё допустимым. Разве нет? Разве нет? Его желудок скрутило, где-то под волной адреналина. Они оторвались через несколько секунд — лишь, чтобы вдохнуть. Их лбы почти касались друг друга, воздух между ними был тёплым, тугим, пьянящим. — Чёрт, Сынмин… — прошептал он, голос дрожал по краям. Он закрыл глаза на мгновение, не в силах смотреть на него, переполненный чувствами и слишком напуганный тем, насколько это всё настоящее. — Ты не представляешь, как долго я ждал, чтобы услышать это. Сынмин улыбнулся — тихо, застенчиво, с лёгким румянцем на щеках. — Правда? Джисон тихо рассмеялся, лоб прижался к Сынмину, их носы мягко коснулись друг друга. — Я тоже тебя люблю, — прошептал он, почти как молитву, — так, так, так сильно. А потом — Сынмин рассмеялся. Это был лёгкий звук, тихий и внезапный, и Джисон поклялся — поклялся богом — что это был лучший звук, который он когда-либо слышал. Лучше любой любовной песни, любой скрипки, любого стона, случайного или вызванного намеренно. Это была радость. Настоящая или фальшивая — неважно. Она была его. Их взгляды снова встретились — расширенные, светящиеся — и на этот раз первым двинулся Сынмин, губы чуть разомкнулись прежде, чем он потянулся вперёд, кулачки сжались в ткани худи Джисона, словно он больше не мог выносить это расстояние ни секунды. Его губы снова поймали губы Джисона — глубже теперь, жаднее, будто он хотел что-то доказать. Джисон растаял. Он позволил себе утонуть в подушках дивана, позволил Сынмину последовать за ним, позволил младшему забраться к нему на колени, словно это было самым естественным на свете. Их губы двигались в унисон, горячо и жадно, тело Сынмина прижималось вплотную, руки лениво обвивали шею Джисона, как шёлковая лента. Это казалось таким настоящим. То, как Сынмин целовал его — будто по-настоящему. Будто он тоже ждал. Будто каждый маленький вдох, каждый мягкий выдох, каждый наклон подбородка был искренним. И на один краткий миг Джисон поверил в это. Он позволил себе поверить. Позволил себе забыть то, что знал. Потому что, разумеется, это не было настоящим. Он знал это. Он не был идиотом. Он понял всё с того момента, как Сынмин вошёл в комнату — слишком выверенный, слишком спокойный. То, как его взгляд отслеживал каждое дыхание, как он менял центр тяжести, словно исполнял роль. И признание — боже, это признание — он почувствовал наживку в нём, как крючок, обёрнутый в шёлк. Но имело ли это значение? Не тогда, когда Сынмин сидел у него на коленях, тёплый и податливый, задыхаясь у него во рту, будто нуждался в нём. Не тогда, когда пальцы Сынмина скользнули под край его худи, как будто им было там место. Не тогда, когда Джисон чувствовал каждую крошечную дрожь в теле мальчика, каждый перехваченный вздох, каждый почти-стон. Нет, это, чёрт возьми, не имело значения. Потому что, была ли это правда, ложь или каким-то медленным допросом — Джисону было всё равно. Ему было плевать, подозревает ли его Сынмин. Плевать, знает ли. Пусть знает. Пусть выкрикивает это вслух. Джисон всё равно бы его оставил. Особенно тогда. Если бы Сынмин когда-нибудь повернулся к нему, с расширенными глазами, праведным и дрожащим, и прошептал: «Я знаю, что это ты» — он бы просто улыбнулся. Просто склонил голову и поцеловал бы его снова, медленнее на этот раз, нежнее. А потом он бы запер двери. Сжёг улики. Вытащил бы SIM-карту из телефона Сынмина и проглотил бы кусочки. Он бы связал его красивые запястья, сейчас обвивающие его шею, шёлком и кружевом — и назвал бы это любовью. Потому что это — это — было тем, чего он хотел. И теперь, наконец, оно у него было. Раз и навсегда. Сынмин издал тихий звук у него на губах, и Джисон поглотил его, как молитву, одной рукой поддерживая затылок, другой — сжимая талию, будто боялся, что тот исчезнет. Их губы разомкнулись спустя время — медленно, как будто никто из них не хотел разрушать этот момент. Дыхание Сынмина было тёплым на щеке Джисона, пальцы всё ещё слабо вцеплены в ткань его худи. Его ресницы дрогнули, когда он моргнул, губы — розовые, искусанные, и он выглядел таким мягким — таким юным, что у Джисона сжалось и запылало сердце. Джисон судорожно выдохнул. Он снова поднял руку, пальцы мягко скользнули за ухо Сынмина, обняв его лицо, как нечто драгоценное. Как фарфор. Хрупкий. Укротимый. — Ты прекрасен , — прошептал он, как секрет, как будто это ещё никогда не было сказано. Взгляд Сынмина метнулся к нему. Широкий, открытый, неразгаданный. Джисон улыбнулся. Мягко. С любовью. Опасно. Они сидели так долго, тела тёплые и переплетённые, диванная подушка промятая под тяжестью того, что только что произошло. В комнате повисла тишина, медленная, как священная, но с острыми краями. Как будто что-то хрупкое вот-вот должно было сломаться. И именно тогда Джисон сказал это. Так тихо. Так просто. — Ты будешь моим? Он сказал это как возлюбленный. Как вопрос, укоренённый в искренности. Но это не был вопрос. Не по-настоящему. Потому что был только один ответ. Всегда один. Джисон слегка наклонил голову, его большой палец провёл по уголку губ Сынмина, запоминая дрожь. Он внимательно наблюдал за мальчиком — за тем, как тот напрягся прежде, чем заставить себя покраснеть, свернувшись, как будто смущён. Будто это было новым. Будто он не продумал каждое движение с той самой секунды, как вошёл в гостиную. И в этом же ведь и был кайф, правда? Сынмин скажет да. Конечно скажет. Потому что ему нужно. Потому что он теперь исполнял роль — как и Джисон. Ему нужен был доступ. Нужна была вера. Нужно было сделать оружием привязанность. Джисон улыбнулся. Не потому что был обманут — а потому что не был. Потому что он видел всё. Каждое движение. Каждый взмах ресниц Сынмина, каждую просчитанную надутую губу, каждую стратегически расставленную паузу в речи. Бедный, драгоценный Сынмини. Такой умный. Такой сломанный. Такой уверенный, что всё это — логическая игра и дедукция. Что есть улики, которые можно раскрыть, следы, за которыми можно пойти, истины, которые можно расколоть. Как будто это — заговор, который нужно распутать, а не преданность, которую нужно вынести. Он ещё не понимал. Не мог понять. Что нет никакой системы. Нет скрытой закономерности. Нет метода во всём этом безумии. У них не было плана. У них была только любовь. Искажённая, обжигающая, абсолютная. Сынмин не знал, что он уже проиграл. Что его правила здесь не работали. И всё же — Джисон позволил ему насладиться этим моментом. Он хотел увидеть, что сделает его малыш, думая, будто держит всё под контролем. Попробует снова сыграть в детектива? Шептать Джисону сладости в темноте и выведывать информацию по кусочкам? Сообщить кому-то и тенью следовать за ними, пытаясь вычислить по времени и дыркам в воспоминаниях? Или пойдёт дальше на этот раз? Попробует снова полицию? Попробует сбежать? Джисон надеялся, что да. Он надеялся, что Сынмин будет бороться. Будет строить планы. Будет сопротивляться ровно настолько, чтобы его неизбежная капитуляция казалась заслуженной. Это сделает всё ещё более сладостным в конце — когда Сынмин поймёт, что дверь никогда и не была открыта. Когда увидит, что каждый путь — это круг, и каждый побег ведёт обратно в центр паутины. Обратно к Джисону. Всё ещё сидя у него на коленях, Сынмин выдохнул тихо, будто собирался с силами. Он посмотрел на Джисона, по-настоящему посмотрел, и сказал — — Я буду. Всего лишь это. Два слова, тихих и ясных. И оба улыбнулись. Для любого другого это могло бы показаться началом. Отношениями, рождёнными из давних чувств и тихой тоски. Но для них — это была война. Новая. Более красивая. Сынмин теперь подойдёт ближе. Будет спать в его постели. Носить его худи. Целовать его, пока губы не станут синяками, пока он не потеряет бдительность — хоть на миг. И Джисон позволит. Он будет этому рад. Потому что Сынмин понятия не имел, от чего только что отказался, сказав «да». Понятия не имел, что теперь каждый его шаг будет документирован, проанализирован, принят — а потом использован против него. Джисон медленно провёл пальцами по волосам Сынмина, голос мягко коснулся виска мальчика: — Хорошо, — прошептал он, положив самый нежный поцелуй на бок его головы. — Мой, — произнёс он снова. На этот раз — чуть ниже. Сынмин не вздрогнул. Конечно, не вздрогнул. Он играл в игру. А Джисон? Джисон владел доской. СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ — То есть… ты хочешь сказать, что у тебя есть группа людей, которые одержимы тобой? Тэхён проговорил медленно, с одной поднятой бровью, будто ждал, что из шкафа выскочат камеры с розыгрышем. Белая доска в гостиной Тэхёна выглядела так, словно её выдернули из дешёвого детективного сериала. Только тупее. Верёвочки никуда не вели. Фотографии были вверх ногами. Всего пять человек. Сынмин не ответил. — И что эта группа может состоять из твоих же лучших друзей, с которыми ты смеялся и делил шоколадное мороженое? — добавил Лиан, жуя кусок «Сникерса». — И при этом один из них просто случайно мой парень? — сказал Минхо, полулежа в кресле, лениво подняв руку. Три головы одновременно повернулись к нему. Сынмин застонал и хлопнул себя по лбу: — Вы это формулируете так, что это звучит абсолютно нелепо. — Потому что так и есть! — воскликнул Тэхён, взметнув руки вверх. — А я-то думал, что мы просто собрались потусить, познакомиться поближе, может, в уно поиграть! — Я вообще никого не знаю, кроме тебя, Мин! — вставил Лиан, указывая на Сынмина так, будто его втянули в секту. Минхо щёлкнул его по затылку: — Меня ты знаешь, тупица. — Да, блин, — и твой парень буквально в списке подозреваемых! — огрызнулся Лиан, потирая затылок. — Какого чёрта вообще происходит— — начал Тэхён, но тут же был резко перебит. — ВСЕ ЗАТКНИТЕСЬ! Голос Сынмина хлестнул, как плеть — громко и резко. Комната замерла. Даже Лиан перестал жевать. Он стоял, плечи напряжены, губы приоткрыты, будто крик вырвался случайно. Но когда тишина окутала их, он не отступил. Его голос, когда он заговорил снова, стал тише. Честным. Голым. — Это серьёзно. Я не шучу. Я не просто… я не капризничаю, не скучаю, не схожу с ума. Минхо тяжело выдохнул через нос и потёр висок: — Да… Чёрт. Мин… — он выпрямился в кресле. — Прости. Пожалуйста — продолжай. Сынмин кивнул, медленно. Он дрожал — слегка — и его пальцы сжались у боков. — У меня… возможно, есть сталкеры, — начал он, голос стал более собранным. — Которые, возможно, одержимы мной. И также, возможно, это вполне могут быть… мои собственные друзья. Повисла пауза. — …Я всё ещё не верю в эту тему гарема, — добавил Тэхён. Сынмин громко застонал и прошёл к центру комнаты: — Так. Повторю ещё раз. Лиан, я знаю, ты уже всё знаешь, но можешь притвориться, что не в курсе, а ты, Тэхён, постарайся выглядеть серьёзно. Минхо-хён… ладно, спасибо, что сидишь так внимательно. Он повернулся к доске и взял маркер: — Теперь слушайте. Сынмин щёлкнул маркером с тихим щёлком и повернулся к доске, слабый запах чернил смешался с остаточным ароматом цитрусовой свечи Тэхёна, догорающей на фоне. — Итак, — начал он, теперь уже уверенно. — 20 июня 2024 года. Я получил сообщение с неизвестного номера. Он аккуратно записал дату в верхнем правом углу доски и обвёл её в рамку. [ 20 ИЮНЯ 2024 — 23:43 ] — Они сказали: «Привет, Мин. Ты сегодня выглядел мило.» Голос его был спокоен. Тэхён сдвинулся на диване, выпрямляя спину. Лиан разворачивал очередной батончик, на этот раз медленно. Минхо не моргнул. — В тот день я был в сером худи. Старом. С порванным манжетом. Я не выкладывал фото в сеть, не надевал его никуда, кроме занятий и университетской библиотеки. Так что либо кто-то видел меня лично, либо у них был доступ к записям с камер. Или что ещё хуже… Он обвёл цитату на доске, подчеркнул надпись. — …они были в здании. На том же этаже. Возможно, в том же коридоре. Ещё я поехал к родителям после учёбы. — Чёрт, — пробормотал Тэхён. Сынмин кивнул мрачно: — Потом — ничего. Просто тишина. Ни сообщений, ни странных знаков — до четвёртого июля. Он приписал следующую дату ниже: [ 4 ИЮЛЯ 2024 — 18:57 ] — Я нашёл записку под подушкой. Напечатанное сообщение. Без почерка. Там было написано: «Не переживай так сильно. Ты прекрасно справляешься, милый.» — Под твоей подушкой? — переспросил Лиан, на этот раз серьёзно. — Подожди, ты мне об этом не говорил. Сынмин повернулся к нему: — Да. Лиан откинулся назад, сжав челюсть: — Это уже не просто поведение сталкера. Это — доступ. Это кто-то, кто знал, когда тебя нет в комнате. — Именно, — Сынмин указал маркером. — А значит, это кто-то с ключом. Кто-то, кто живёт в здании. Кто-то, кто знает моё расписание — или кто контролирует моё расписание. Бровь Минхо дёрнулась, но он ничего не сказал. Сынмин снова щёлкнул маркером и подошёл к левой части доски: — Я начал отслеживать каждый случай. У меня есть текущий журнал. Я не хотел никому говорить, пока не буду уверен. Но после вчерашнего инцидента с коробкой… — он бросил взгляд в сторону Минхо — …я решил, что хватит. Он написал следующую ключевую дату: [ 12 СЕНТЯБРЯ 2024 — 08:41 ] — Я получил посылку. Без обратного адреса. Просто коробка с подарочной упаковкой. Внутри был очень специфический предмет и записка. Он помедлил. Затем обернулся и посмотрел прямо на троих. — В записке было написано: «Я знаю про Лиана.» Тэхён напрягся: — Подожди — про него? Сынмин кивнул: — А значит, этот человек знает не только моё расписание. Он знает про Лиана и, возможно, про всех моих друзей. Он знает, с кем я провожу время. А значит, он следит. Внимательно. Комната стала тихой. Холодной — странным образом. — Есть идея, кто написал записку? — спросил Лиан. — Она напечатана. Тот же шрифт, что и под подушкой. Я проверил метаданные — ничего. Очищено. Он знал, как стереть все следы. — Значит, это не просто жуткое увлечение, — сказал Минхо тихо. — Это кто-то организованный. Кто-то намеренный. — Именно. — Сынмин обвёл все три даты жирным, затем соединил их линией. [ Шаблон → Эскалация ] Он постучал по доске: — Они перешли от наблюдения за мной… к общению со мной… к проникновению в моё пространство. Это три фазы. Следующая — будет прямой контакт. — Блядь, — прошептал Тэхён. — Так что мы делаем? Сынмин закрыл маркер и выдохнул, отступив на шаг назад: — Мы собираем. Следим в ответ. Каждое сообщение, каждое взаимодействие, каждая камера на кампусе — берём всё, что сможем. Не вступаем в прямую конфронтацию. Пока нет. Он снова обернулся к ним. В его взгляде что-то изменилось — стало острее. Жёстче. — Они хотят, чтобы я чувствовал себя загнанным. Но я не буду. Пока нет. Я их опережаю. И буду опережать. Комната погрузилась в молчание. Затем Минхо встал и подошёл к доске, жестом предложив Сынмину сесть. Тот, нахмурившись, подчинился. — Итак, чтобы подытожить, — сказал Минхо, взяв красный маркер, — 12 сентября ты получил дилдо в коробке. Так? Не колеблясь, он повернулся к доске и начал рисовать вышеупомянутый член — или, скорее, его крайне запутанную версию. Сынмин уставился на него без эмоций: — Да, хён. Ты прав. Спасибо огромное за этот прекрасный портрет. — произнёс он без тени выражения. Тэхён прищурился, глядя на доску: — А размер какой был? Если запишем габариты, сможем провести перекрёстную проверку. Это хорошие судебные данные. Лиан тут же фыркнул: — Подозреваемых пятеро. Ты хочешь измерить размеры всех для сравнения? — Ну… — пробормотал Тэхён, теперь уже искренне задумавшись. — Статистически, это может сузить круг. — Он повернулся к Минхо, абсолютно серьёзно: — Хён, ты встречаешься с Чонином. Какой у него размер? Минхо моргнул, невозмутимо: — Мм. Никогда не измерял, но он норм. — Он пожал плечами, будто это была совершенно обычная тема. — Ну… достойный. — Достойный, — эхом повторил Тэхён, кивая с серьёзным видом, делая пометки в блокноте. — Записано. Возможно, с изгибом. Это было слишком. Сынмин громко застонал, обеими руками потёр лицо, будто пытался стереть саму беседу: — Ладно. Всем. Стоп. Это не было приглашением устраивать перепись размеров членов. Тэхён фыркнул, но благоразумно заткнулся. Лиан выглядел виновато. Минхо, однако, не смеялся. Даже не улыбнулся. Он просто повернулся к Сынмину, сжатыми челюстями, взгляд — словно вырезанный из чего-то сырого, глубже, чем раздражение: — Ладно. Как хочешь. Но, Сынмин, — сказал он спокойно, как шторм, затаившийся перед ударом. — Я, блядь, не собираюсь верить в то, что ты вот так просто подозреваешь наших друзей. Атмосфера изменилась — напряглась. Тон Минхо не дрогнул: — Надеюсь, ты понимаешь, насколько поехавшим ты сейчас звучишь. Ну серьёзно — — Он указал на доску, на зернистые кадры с камер, на расписанные линии, имена, стрелки, ведущие в никуда. — Мне жаль, что у тебя сталкеры. Правда. Я с тобой, окей? Голос стал тише. Почти ласковым: — Но пойми — твои друзья — это и мои друзья. И я не собираюсь их просто так вычёркивать из своей жизни только потому, что ты так сказал. Тишина. Что-то холодное впилось в комнату. Лиан сидел неподвижно, глядя в колени. Тэхён вертел обёртку от батончика, но даже он больше не жевал. Сынмин смотрел на Минхо. Он не моргнул. Не дрогнул. Конечно Минхо скажет это. Конечно, он попытается сыграть рационального старшего, нейтрального хёна. Конечно, он постарается посеять сомнение в голове Сынмина, подорвать его авторитет, заставить почувствовать себя параноиком, тыкающим пальцем в темноту. Ты сходишь с ума, Мин. Именно в это он хотел, чтобы Сынмин поверил. Но Сынмин всё это предвидел. Он был готов. Он изменил выражение лица, позволил глазам смягчиться, голосу — стать тише: — Я знаю, хён, — мягко сказал он. — В это трудно поверить. Мне тоже было. — Он вздохнул, как будто это давило на него. — Это пока не подтверждено. Просто теория. Глаза Минхо прищурились на долю секунды. Сынмин встретил его взгляд, не отводя. — Ты не обязан работать со мной, если тебе от этого некомфортно, — добавил он, тоном тихим, раненым. — Но просто… ради меня, пожалуйста, не рассказывай об этом никому. Пока. У Минхо немного изменилось выражение. Едва заметно. Почти неуловимо. Но Сынмин это заметил — то ли вспышку вины. То ли колебание. То ли нечто иное. Челюсть его расслабилась. Голос Минхо прозвучал тише, с приглушёнными краями: — Нет… Мин, послушай. Дело не в этом. Он повернулся к доске и указал на верхний ряд фотографий. Пять полароидов, аккуратно выстроенных в ряд. Чан. Чанбин. Хёнджин. Феликс. Чонин. — Но они? — сказал он медленно, с оттенком недоверия в голосе. — Серьёзно? Сынмин кивнул. Он не добавил ничего. И не нужно было. Молчание сказало всё само. Лиан почесал висок и пробормотал: — Ну… не то чтобы я им всем слепо доверяю, но, э… я и не думал, что мы… будем смотреть на Чан-хёна с таким подозрением. Тэхён наконец пробормотал: — Он как-то дал мне две тысячи в долг и даже не попросил вернуть. Он странно расслабленный для сталкера. — Именно, — тихо сказал Минхо. — Вот почему это не складывается. Эти парни — да, у каждого свои заморочки. А у кого нет? Но чтобы зайти так далеко? Ты думаешь, они все действуют вместе? Все? Сынмин наклонился вперёд и взял маркер. Щёлкнул им один раз. Потом ещё раз. Затем повернулся и обвёл три имени: Чан, Чонин, Феликс. — Я не думаю, что это все, — наконец сказал он. — Но я думаю, что некоторые из них… часть чего-то. Возможно, не скоординированно. Но пересекаются. Как будто они все вращаются вокруг одного и того же. Вокруг меня. Минхо не ответил. Но Сынмин заметил, как его пальцы сжались. Как напряглись мышцы. Как дёрнулась жилка на виске. Он был спокоен. Слишком спокоен. А значит — Минхо просчитывал. Сынмин отступил от доски: — Я не говорю, что они монстры. Я говорю, что что-то не так. Что слишком много совпадений, слишком много моментов, когда я чувствую, что я не один. Минхо выдохнул — почти усмехнулся: — То есть ты думаешь, что твои друзья одержимы тобой. Сынмин повернулся к нему. И на этот раз голос его не дрогнул: — Да. Минхо не ответил. Просто вздохнул и вернулся на своё место на диване. Сынмин знал Минхо слишком хорошо. Знал его так, как можно знать только того, за кем ты наблюдаешь годами, когда он думает, что ты не смотришь. Он знал, как меняется интонация Минхо, когда тот врёт. Знал, как дёргается кожа под его левым глазом, когда он устал. Знал, что его правая бровь поднимается только в двух случаях — когда он действительно развеселён… или действительно чувствует угрозу. И сейчас? Та бровь дёргалась. Сынмин щёлкнул маркером один раз. Только один. Потому что Минхо реагировал именно так, как должен был. Конечно, Минхо не поверил бы сразу. Он должен был оспорить. Возразить логикой. Прикрыться заботой. «Я не собираюсь выбрасывать своих друзей из своей жизни только потому, что ты так сказал.» Конечно он скажет это. Это делает его разумным. Рациональным. Тем, кто крепко стоит на земле. Тем, кто не может быть одержимым. Тем, кто никак не может быть частью проблемы. Классическая защита. Ход, рассчитанный. И Сынмин знал, что именно так Минхо и сыграет. Он заранее спланировал эту конфронтацию — не как обвинение, а как просьбу. Отчаянную. Не «Помоги мне доказать их вину», а «Пожалуйста, не говори никому, что я так думаю». Почему? Потому что Минхо бы это понравилось. Минхо бы понравилось быть тем, кому Сынмин доверился. Тем, кого он выбрал несмотря на сомнения. Тем, к кому он обратился, когда все остальные стали угрозой. Минхо был одержим контролем. Но больше того — он был одержим тем, чтобы быть нужным. Он скорее перережет себе ногу, чем разрушит иллюзию, что он — стабильный, надёжный старший брат. Так что Сынмин отдал ему эту роль. Подал её на серебряном блюде. Так же, как он сделал с Джисоном. Первый мат, который он специально отдал. Потому что он знал, что Джисон знал. Знал, что Сынмин подозревал. Что он наблюдал, проверял, подкидывал приманки. Джисон не был дураком. Никогда не был. Он мог быть немного эмоциональным, но он видел трещины, читал между строк. Он должен был понять, что Сынмин играет с ним. Что его признание — это не слепая привязанность, а инструмент. И именно на это Сынмин и рассчитывал. Потому что теперь на доске была не просто игра один на один. Теперь были уровни. Он не просто играл в дурачка. Он играл в очевидного дурачка. Приманкой было не признание. Не поцелуй. Не сжимающиеся пальцы в худи Джисона. Не дрожащий голос, будто он боялся быть отвергнутым. Нет. Приманкой было то, что Джисон думал, будто это приманка. Вот в чём был фокус. Дай ему подумать, что ты ставишь ловушку — пока на самом деле ты ведёшь его в ловушку, что спрятана на три уровня глубже. Сынмин слабо улыбнулся себе. Потому что он знал, что будет дальше. Джисон даст ему пространство. Не слишком много, но достаточно, чтобы дать ощущение комфорта. Он будет осыпать Сынмина заботой. Принесёт кофе. Купит мелкие, эмоционально-нагруженные подарки — именно такие, от которых трудно отказаться без чувства вины. Он будет говорить ему тёплые слова, целовать медленно, шептать обещания с такой искренностью, что почти можно поверить. И Сынмин примет это всё. Он закутается в эти обещания, как в одеяло. Позволит Джисону целовать его в висок, рисовать круги на бедре, держать его за руку так, словно это что-то значит. Он будет достаточно уязвим — поплачет один раз перед ним, случайно упомянет старую травму, вздрогнет, когда позвонят в дверь, едва заметно. Даст Джисону почувствовать, что он его раскрывает. Вот чего хотел Джисон. Ему была не нужна покорность. Ему нужна была искренность. Ему нужно было ощущение, что доверие заслужено. Ему нужен был долгий путь, финал, в котором мальчик, что когда-то его подозревал, теперь тает под его прикосновениями. И Сынмин даст ему это. Но Джисон не ожидал того, что будет потом. Потому что вот чего Джисон не знал: Сынмин уже запланировал свою хронологию. Он знал, что Джисон будет наблюдать. Что он будет помнить каждое слово, сказанное Сынмином. Каждый взгляд. Каждую паузу. Джисон будет всё каталогизировать — навязчиво, одержимо — и любая несостыковка, даже мельчайшая трещина, будет замечена и использована. Сынмин это понимал. Он это предвидел. И он был готов рискнуть. Он знал: Джисон позволит ему держать козыри, пока что. Позволит ему анализировать. Позволит дышать. Быть рядом с одним из подозреваемых — это тактически выгодно, и Джисон ожидал, что он будет играть эту партию, как шахматную. Копать. Искать. Пытаться вытащить правду по кусочкам, между поцелуями и тихим смехом. Но Сынмин не искал правду. Он был здесь не за информацией. Не от Джисона. Нет. Джисон — это не его ключ к разгадке. Джисон — его щит. Потому что, встречаясь с Джисоном, Сынмин захлопнул дверь за собой — дверь, которую остальные теперь не имеют права открывать. Пока нет. Не раньше времени. Не без того, чтобы нарушить иллюзию сдержанности, которую они обернули вокруг него, как шёлк. Они не были ревнивы. Не совсем. По крайней мере, он так не думал. Но они были дисциплинированны. Они слишком долго выстраивали этот медленный подъём, поздние объятия, мягкие прикосновения, заботу, эти “мы никогда не причиним тебе боль” улыбки, чтобы испортить всё сейчас. Они тоже играли в долгую. А Сынмин? Он это использовал. Он обращал их же собственную хореографию против них. Социальные нормы. Романтический этикет. Правила, которым они делали вид, что подчиняются, — он превращал их в оружие. Превращал в броню. Потому что они всё ещё цеплялись за образ хороших, надёжных, тех, кому можно доверять. Так что теперь? Теперь они будут сдерживаться. Теперь они будут колебаться. Потому что у Сынмина есть кто-то. Потому что у него есть Джисон. И пока лев сворачивается вокруг него, обнажая клыки за поцелуями, остальная стая выжидает — терпеливая, закипающая, связанная собственной игрой. Результат: Они не тронут его. Пока нет. А Сынмин? Он получит глоток воздуха. Даст Джисону подумать, что он победил. Его мысли прервал голос Тэхёна — сухой и деловой: — Сынмин, мы, очевидно, ещё обсудим всё это, но для безопасности — никаких физических записей. Никаких тетрадей, никаких имён. Всё — в зашифрованную папку, которую, естественно, сделает Лиан, потому что я едва знаю, как подключить ноутбук к Wi-Fi. Сынмин кивнул один раз. Это было разумное решение. Тэхён добавил, почти слишком небрежно: — А всё бумажное мы сожжём. Используем мою лапшеварку. Эта штука уже совершала преступления против пасты. Она не пожалуется. По комнате прокатился лёгкий смешок — короткий момент облегчения. Лиан наклонился вперёд, на этот раз с более серьёзным выражением: — Так… я пока остаюсь нейтрален, — тихо сказал он. — Но я тебе верю, Мин. Вот оно — настоящее доверие, без украшений. — Мы достанем этих ублюдков, — добавил Лиан, и в голосе его зазвенела тьма, — и сами затащим их в тюрьму, если придётся. Сынмин на это улыбнулся. И на этот раз — по-настоящему. — Надеюсь, — прошептал он. Но затем — с его левой стороны — раздался голос, который он не ожидал услышать так скоро. — Ага, — сказал Минхо. Сынмин повернулся, удивлённый тяжестью в голосе старшего. — Я помогу тебе, Сынмин, — твёрдо сказал Минхо. Его глаза были неподвижны, нечитабельны. — Я не позволю, чтобы с тобой что-то случилось. Не при мне. Последняя фраза заставила что-то в груди Сынмина замереть. Он улыбнулся — слегка ошеломлённо, слегка облегчённо. Потому что эта часть? Эта была настоящей. Минхо действительно не позволил бы, чтобы с ним что-то случилось. Не из преданности. А потому что теперь он был вовлечён. Официально. Теперь он был внутри расследования. Теперь, когда Сынмин протянул ему идеальный шанс быть рядом без подозрений. И Сынмин знал, что у Минхо оставалось два варианта: либо действовать быстро — устранять угрозы до того, как Сынмин успеет догнать — что было бы грязно, поспешно, опасно… Либо ждать. Ждать, как ждали остальные. Собирать информацию. Контролировать темп. Завоёвывать больше доверия. Держать Сынмина за руку, пока всё распадается. До того самого, идеального момента. Сынмин видел, как этот выбор промелькнул на лице Минхо. Он уже знал, какой путь тот выберет. Конечно, это будет долгая игра. И Сынмин не собирался терять ни секунды этой партии. Прошёл час. Минхо сидел на самом дальнем конце стола, локоть на столе, подбородок в ладони, вторая рука лениво прокручивала документ, как он обычно прокручивает короткие видео на YouTube. Лиан каким-то чудом собрал всё это за рекордное время — благословен будь факультет компьютерных наук. Он смотрел на экран, глаза пробегали по знакомым материалам: скриншоты, временные метки, обрезанные изображения сообщений, каталог подарков — пугающе аккуратный архив всего хаоса, который они заварили. Это было похоже на доску расследования, созданную кем-то, кто не осознаёт, что сам живёт прямо в месте преступления. Он вздохнул и прокрутил вниз, просматривая сообщения, разобранные по тону, пунктуации, предполагаемому подтексту. «Неизвестный номер: “Мне не хватало тебя сегодня :)”» — говорилось в одном сообщении, заархивированном как «Событие №14: Психологическая манипуляция, возможный закодированный язык». Минхо чуть не рассмеялся. Боже, как жирно. Он узнал это. Он сам его отправил. Тогда Чонин валялся у него на кровати, смотрел Netflix и спрашивал, не слишком ли рискованно написать снова. Минхо сказал, что всё нормально. Ещё одно сообщение. Что-нибудь мягкое. Добавь смайлик. И теперь оно лежало здесь, в маленькой папке расследования Сынмина. Пальцы Минхо постукивали по столу, ритм бессознательный. Он не злился. Даже не был раздражён. Он был… впечатлён. Сынмин разыграл свою карту в нужный момент. Двойное признание — одно Джисону, другое ему — это было умно. Чертовски умно. Джисону досталось сердце, Минхо — мозг. Два старших. Один романтик. Один надёжный. Они его недооценили. Минхо пролистал следующий раздел, помеченный как «Подарок №5 — оставлен в шкафчике. Не вручён. Розовая лента». Внутри — размытая фотография наполовину открытой коробки с плюшевой игрушкой и письмом. Угрожающим, если читать внимательно. Он помнил и это. Он и Хёнджин вместе выбрали эту ленту. Глупая деталь, но Сынмин её запомнил. Задокументировал. Заархивировал. Он медленно выдохнул через нос, откидываясь в кресле. Ловушка была хороша. Не идеальна. У Сынмина не было конкретных улик, только паутина жутких совпадений — но достаточно. Достаточно, чтобы разыграть эту маленькую «оперативную группу». Достаточно, чтобы втянуть Минхо без тени сомнения. Достаточно, чтобы заставить его чувствовать себя защитником. Тем, кто вне шторма. Хёном, который никогда бы его не обидел. Минхо ухмыльнулся. Что теперь, малыш? Теперь у тебя есть парень. Союзники. Растущая папка. Ты превратил заговор в научную работу. Что дальше? Назовёшь кого-нибудь из нас? Выберешь злодея вручную? Попросишь кого-то стать тебе мужем, пока ты в ударе? Он тихо фыркнул и покачал головой. Дело в том, что они уже не играли в одну и ту же игру. Не с прошлой ночи. Сынмин стратегически выстраивал ходы, как в шахматах. Но Минхо знал лучше. Он вздохнул и покрутил шею — глухой хруст щёлкнул в воздухе, как точка в конце предложения. Ладно. Пора обновить остальных. — Я сейчас, — объявил он, отодвигая стул. Тон был будничным, может, даже чуть скучающим. Тэхён даже не поднял глаз от ноутбука — слишком сосредоточен на том, что говорил Лиан по поводу какого-то конкретного текста. Минхо повернулся к Сынмину: — Пойду… офшорить свои персональные активы. Сынмин моргнул, лицо каменное: — Знаешь, ты мог просто сказать «я в ванную», как нормальный человек? Минхо пожал плечами, уже направляясь в коридор: — Было бы непрофессионально. Он скользнул из комнаты, прежде чем кто-то успел прокомментировать. Его шаги были лёгкими на полированных деревянных полах Тэхёна. Дом был… уютный, сдержанно стильный — две спальни, продуманная планировка, лёгкий запах лимонного чистящего средства всё ещё держался в углах. Тэхён неплохо устроился. Минхо даже мог представить, как готовится к экзаменам в этом доме, притворяясь, что работает над «этим делом». Ему уже начинало надоедать, но вид Сынмина его развлекал. Он нашёл дверь в ванную и потянулся за ручкой, уже составляя сообщение для парней. Оно должно быть закодированным, коротким, непринуждённым — но достаточно информативным, чтобы они поняли. Он собирался сказать Чонину держаться в тени, Чану — пока не высовываться, а Феликсу — ни в коем случае больше ничего не посылать, даже если фраза в его голове звучит как поэма. Его рука застыла на полпути. Подождите. Минхо моргнул. Где, чёрт возьми, его телефон? Он похлопал себя по карманам — задним, передним, даже проверил худи. Пусто. Чёрт. Точно. Он оставил его на столе рядом с Сынмином, во время этого цирка с доской улик. Глупая ошибка. Очень глупая. Особенно сейчас. Он нахмурился. В телефоне не было прямо компромата, но он был ему нужен. Он должен был сообщить остальным в реальном времени — если пройдёт слишком много времени, если Сынмин начнёт сопоставлять временные метки и поведение, картина только станет яснее. Он замер у двери. Вернуться за телефоном — выглядело бы подозрительно. А сейчас ему нужно было быть всем, кроме подозрительного. Если он вернётся, Сынмин может приподнять бровь — или хуже, Тэхён и Лиан. Два варианта — оба плохие. Либо Сынмин подумает, что он пошёл отсылать подозрительные апдейты, либо они решат, что он просто зависимый от телефона идиот. Он зашипел сквозь зубы. Господи. Пусть это не будет второе. Он уже собирался повернуть ручку, когда — — Ищешь это, хён? Минхо вздрогнул. Он медленно повернулся. Тэхён стоял, прислонившись к стене в коридоре. В руках — телефон Минхо.