OBSESSION

Сынмин стоял перед зеркалом в их общей спальне. Его чёрная рубашка чуть поблёскивала при движении — не блёстки, не драма, просто… блеск. В паре с тёмными, выцветшими джинсами и обычных чёрных конверсах он выглядел… Нормально. Презентабельно. Даже как-то собранно. Он провёл пальцами по выбившемуся волоску на лбу, наклоняясь ближе и прищуриваясь. Давно он не смотрел на себя по-настоящему. Не мимолётный взгляд по пути к двери. Не пустой взгляд, пока чистил зубы. А вот сейчас — в зеркале в полный рост, при настоящем свете, с настоящим временем и настоящей подготовкой к вечеринке — он снова видел себя. И что страннее всего — ему это не не нравилось. Он чуть наклонил голову. Причесал волосы так, чтобы не были слишком прилизанными. Блестящая рубашка — наполовину заправлена. Минимум макияжа. Чуть BB-крема, который не видел света уже два месяца, лёгкий мазок розового блеска на губах. Он выглядел нормально. Хм. Не так уж и уродливо, как я думал. Он машинально потянулся к запястью, левой руке, прямо под рукав, и замер. Пальцы скользнули по коже. Он не искал чего-то конкретного. Просто… напоминал себе. Три коротких пощипывания. Надавливание на большой палец. Два ногтя за ухом. Но не сейчас. Сейчас он только слегка провёл по венам — как будто они были дорогами, ведущими обратно к самому себе. Он бросил взгляд на часы. Улыбнулся — едва-едва — и отвернулся как раз в тот момент, когда дверь спальни открылась. — Мин, — раздался знакомый голос. Сынмин обернулся. Джисон облокотился на дверной косяк, как будто был хозяином этого места, весь в чёрном: рваные джинсы, безрукавка из трикотажа, цепочки спутались у ключиц, волосы чуть подкручены, а глаза светились каким-то озорным огнём. Он выглядел как любимая мечта грешника. Сынмин закатил глаза и вернулся к зеркалу. — Ты заставишь меня выглядеть неприлично одетым. — Ты выглядишь съедобно, — пробормотал Джисон, уже за три шага преодолев комнату. — Иди сюда. И вот он уже позади него, обвивает руками его талию, зарывается лицом в шею. Тёплое дыхание. Тихое мурлыканье. Одна рука скользнула под край блестящей рубашки, холодные пальцы скользнули по коже. Сынмин хмыкнул. — Прекрати. — Нет, — улыбнулся Джисон у его горла, крепче прижимаясь, — ты вкусно пахнешь. Сынмин откинулся назад, ближе к нему. Он посмотрел на их отражение: он — слегка зарумянившийся от внимания; Джисон — с полуприкрытыми глазами, улыбающийся у его кожи так, будто нашёл что-то священное. Это казалось странным. Безусловно красивым. Но всё же… странным. Он повернул голову, щекой коснулся виска Джисона. — Ты готов? Джисон кивнул, не отстраняясь. — Почти. Просто не хочу отпускать пока. Сынмин мягко выдохнул. — Ты будешь видеть меня весь вечер. — Не так, — прошептал Джисон. Сынмин хмыкнул и дёрнул головой. . . . Подарки были аккуратно сложены на заднем сиденье машины Джисона. У одной из коробок слегка развязалась ленточка, и Сынмин машинально потянулся назад, чтобы поправить её, прежде чем устроиться на пассажирском сиденье. Он пристегнулся, потом поправил рукав. Часы плотно сидели на запястье. Маленькая металлическая головка поймала свет, когда он повернул руку, и он уставился на неё дольше, чем следовало. Он проиграл все сценарии прошлой ночью. Каждый из них. Он не шёл на эту вечеринку вслепую. Если они попытаются подсыпать что-то в напиток и похитить его? Легко. Он не пил. Сказал, что болеет. Он и так редко пил. Если попытаются накормить чем-то с наркотиками? Он не был голоден. Не ложь. Он уже больше недели как не ел по-настоящему и всё ещё чувствовал тошноту. Если зажмут в углу? Три быстрых щелчка головки часов. Это пошлёт сигнал — Лиану и Тэхёну. Если часы отберут? Геолокация телефона включена. Телефон сломан? Выброшен? Неважно. Лиан и Тэхён отслеживали его каждые тридцать минут. Если он не двинется или не ответит как положено — они узнают. Они придут. Он медленно вдохнул. Выдохнул через нос. Мысленный чеклист немного его успокоил. Он вынырнул из мыслей, когда рука легла ему на бедро. — Всё в порядке? — спросил Джисон, его голос был непривычно тихим. — Ты какой-то… молчаливый сегодня. Сынмин тихо выдохнул, лёгкий смешок — но глаза не засмеялись. Он посмотрел на своего парня — как всегда красивого, с одной рукой на руле, с другой — тёплой и всё ещё лежащей на его ноге — и почувствовал, как горло сжалось. Всего год назад он бы с нетерпением ждал таких вечеров. Вечеринок. Дней рождений. Танцев под цветными огнями. Смеха до забвения боли. А теперь? Теперь он тратил больше энергии на подготовку к войне, чем на выбор блеска для губ. Глаза защипало от слёз. Он быстро моргнул. — Да, — сказал он тихо. — Всё нормально. — Не похоже, — ответил Джисон, на этот раз чуть более прямо. Сынмин покачал головой и наклонился к нему, поцеловал в щёку. — Всё в порядке. Обещаю, — прошептал он. — Просто… долгие смены в библиотеке и кафе. Немного выматывают. Джисон замолчал. Его взгляд скользнул на Сынмина, затем вернулся к дороге. Челюсть напряглась. — Мин, — сказал он наконец, — серьёзно. Тебе стоит бросить эти чёртовы работы. Сынмин удивлённо посмотрел на него — голос вдруг стал острым. — Ты приходишь домой вымотанный. Бледный. Измождённый. Ты выглядишь так, будто еле держишься, — продолжал Джисон. — И ради чего? Копеечные чеки? Это просто не имеет смысла. Сынмин вздохнул. Для него имело. Работа значила быть среди людей. Быть на виду. В местах, где никто не мог его загнать в угол, поймать, прошептать то, к чему он не был готов. Это хотя бы немного безопасно. — Я знаю, Сони, — мягко сказал он. — Но у меня особо нет выбора. — Есть, — сказал Джисон, не отводя глаз от дороги. — Что? — Брось работу. Сосредоточься на учёбе. Вот и всё. Сынмин фыркнул, наполовину смеясь, наполовину не веря. — Да? И кто будет платить за аренду? Ты? — Да, — сразу ответил Джисон. Спокойно. Сынмин моргнул. — Конечно — подожди. Что? — Я покрою всё, — снова сказал Джисон, будто это очевидно. — Бросай работу. Думай о будущем. Я ведь твой парень. Сынмин нахмурился, грудь сжалась. — Ты мой парень, а не папик. И вообще, мы встречаемся не так уж долго. — А могу быть, если хочешь, — ответил Джисон с улыбкой. — Всё, что тебе надо — сидеть и быть красивым. Ну и, может, пойти в зал, есть побольше, вернуть вес. Ты пугающе худой, Мин. И мне всё равно, как долго мы встречаемся — мы всегда были друзьями. Я знаю тебя. Ты знаешь меня. Я справлюсь. Ради нас. Сынмин смотрел на проносящиеся за окном здания, потом закрыл глаза. — Я не могу, Сони, — наконец сказал он. — Я правда ценю это. Но я не могу положиться на тебя в вопросах аренды. Я могу справиться сам. Он замолчал. Потом добавил: — К тому же… я всё равно собирался съезжать. Найти вариант подешевле. Так бы я снова встал на ноги. Молчание после этого было оглушающим. Рука Джисона не сдвинулась с его бедра. Но костяшки на руле побелели. Сынмин посмотрел на него: — Джисон? — тихо спросил он. Голос Джисона был низким. Натянутым. — Ты… хочешь съехать? Глаза всё ещё были устремлены на дорогу. Но тон изменился. Уже не игривый. Уже не лёгкий. Сынмин сглотнул. Он уже не был уверен, что давление на его бедре — это утешение. — …да, — прошептал Сынмин, всё ещё глядя, как горизонт размывается за лобовым стеклом. — Я нашёл хорошее жильё возле кампуса. Хорошая цена — — Ты не съедешь, — резко сказал Джисон. Сынмин моргнул, повернувшись к нему. — Что? — Сынмин, что ты несёшь? — голос Джисона чуть повысился, раздражение проскользнуло в голос. — Зачем тебе съезжать, если я вот — прямо здесь? — Я сказал тебе зачем — начал Сынмин, челюсть сжалась. — Да? И что ты мне сказал? “Я съезжаю и оставляю тебя одного дома”, — когда я буквально могу не делать ни того, ни другого? Когда мой парень был бы рад платить за нас двоих? — выпалил Джисон, резко подняв руку с руля. Сынмин закатил глаза, сдерживая желание повысить голос: — Джисон, ты что, совсем не услышал, что я сказал? Я не хочу зависеть от тебя. Не в плане аренды. Ты и так много делаешь — электричество, Wi-Fi, еда, такси, даже когда я не прошу. Это уже много — — Но не для меня! — перебил Джисон, глаза сузились. — Я же сказал, Мин. Я могу платить! Это не проблема — — Конечно это не проблема для тебя! — голос Сынмина сорвался — резче, чем он хотел, но не ложно. — Ты прожил жизнь в привилегиях, Джисон! Тишина. Потом — — Что? Сынмин тяжело дышал, и как только слова пошли — они не остановились. — У тебя есть родители, которые заботятся о тебе. Ты рос в деньгах. Построил путь в универ с помощью денег и фамилии. Так что конечно для тебя это не имеет значения! Воздух в машине стал густым. Джисон уставился в дорогу, застыв. — Мои родители умерли, когда мне было шесть, — продолжил Сынмин, голос дрогнул, но стал громче. — Меня бросили в приют, где люди делали вид, что им не всё равно на мой день рождения, говорили, что я особенный, а потом выгнали, когда мне исполнилось восемнадцать. Никакой подушки безопасности. Ни целевого фонда. Ни запасного плана. Я заработал на всё сам — каждую книгу, каждую еду, каждую ночь, когда не замёрз зимой. Так что да, Хан Джисон, может быть, для тебя это пустяк — но для меня — нет. Он дрожал. Слёзы наворачивались прежде, чем он их почувствовал. — Потому что когда я выхожу в мир, люди не видят золотого мальчика. Они видят жалость. Смотрят на меня и думают: “бедняжка — ни родителей, ни денег, удивительно, что вообще дошёл до сюда.” И я не могу это исправить. Не могу убежать. Джисон молчал. Его руки вцепились в руль. Глотка дёрнулась в беззвучном глотке. — И если я действительно положусь на тебя, — прошептал Сынмин, — я буду должен не только тебе. Я буду должен себе. Я буду знать, что не справился. Что подвёл своих родителей. Что не смог даже защитить себя от необходимости просить помощи. И это — это меня убьёт. Тишина в машине стала удушающей. Фары других машин проплывали мимо, как призраки. Мир снаружи продолжал двигаться, равнодушный, пока внутри всё застыло. Сынмин не заметил, как они уже приехали. Джисон припарковал машину у модного бара, двигатель тихо урчал. Никто не шевелился. А потом, без предупреждения, слёзы хлынули. Беззвучные. Горячие. Сынмин заморгал, быстро вытирая глаза рукавом рубашки. Он ненавидел плакать. Ненавидел это чувство уязвимости. — Сынмин… — мягко сказал Джисон, будто пожалел каждое слово, сказанное до этого. Но Сынмин не хотел мягкости. Не сейчас. — Нет, — резко сказал он, голос дрожал, но был твёрдым. — Не надо. Он распахнул дверь и взял подарочную коробку с заднего сиденья — руки дрожали, но он старался не помять ленту. Холодный воздух хлестнул по коже как прозрение. — Подожди — малыш, послушай! — крикнул Джисон, судорожно отстёгиваясь. Но Сынмин не остановился. Не обернулся. Он пошёл к входу в бар с прямой спиной, поднятой головой, сердцем, колотящимся в груди, как барабан. Сынмин вошёл в бар, и мир проглотил его целиком. Музыка пульсировала через пол, как живое сердце. Глубокий бас, синтетические верха, всё слишком громко. Где-то в воздухе пахло жареным, и было слишком много вкусов сразу: жареное мясо, сладкая глазурь, корейские корн-доги, что-то французское, что-то явно итальянское. Головокружительно. Он остановился у входа — достаточно, чтобы стереть последние слёзы из-под глаз отработанным движением большого пальца. Нельзя появиться, будто он плакал всю дорогу. Не сегодня. Не на день рождения Феликса. Он расправил плечи, провёл рукой по волосам, выдохнул. Лицо надето. Улыбка закреплена. Вперёд. Он прошёл ползала, прежде чем почувствовал лёгкое прикосновение к плечу. Он обернулся и тут же улыбнулся. — Чанни хён! Чан ответил улыбкой, как всегда — с ямочкой на щеке. Они обнялись на мгновение. — Эй, Минни, — сказал Чан, отстраняясь. — Феликса ищешь? Сынмин кивнул, улыбка всё ещё держалась. — Ага. Он утонул под подарками? Чан усмехнулся: — Почти. Он в вип-зоне. Пойдём, там тише. Он не стал спрашивать разрешения. Просто положил уверенную руку на Сынмина, мягко ведя его через шум и цветные огни, мимо групп гостей, танцоров, пар, запутавшихся в тёмных углах. И на один невозможный миг… это было приятно. Как раньше. Как тогда, когда Сынмин только пришёл, полный вопросов, а Чан знал все ответы. Как тогда, когда Сынмин появился у него на пороге в полночь после панической атаки, а Чан просто открыл дверь без слов и сидел с ним на кухонном полу до рассвета. Тогда Чан казался самым безопасным местом на земле. Тогда Сынмин ещё не знал того, что знает сейчас. Он сглотнул. Воспоминание обожгло. Очень надеюсь, что я ошибаюсь, подумал он. Пожалуйста — хоть раз — пусть я ошибаюсь. Они подошли к задней части зала, где тяжёлые бархатные шторы открывали более уютное пространство — мягкий свет, плюшевые сиденья, музыка всё ещё звучала, но глуше. И тут — — СЫНМИН! Голос прорезал всё — высокий и радостный… Феликс. Сынмин обернулся как раз вовремя, чтобы его атаковали — именинник бросился ему на шею с радостным, почти ломающе-костяным объятием. — С днём рождения, Ликси, — сказал Сынмин со смехом, едва удержав равновесие, обнял его в ответ. Феликс сиял, отступая, чтобы посмотреть на него — глаза сверкали. — Ты выглядишь так хорошо, Мин! Что за случай, а? Пытаешься перетянуть внимание с именинника? — поддразнил он, тыкая Сынмина в щёку. — Может быть, — с усмешкой ответил Сынмин, притворно весело. — Но не осмелился бы соперничать с твоей блестящей подводкой. — Вот именно, — подмигнул Феликс и взял у него подарок. — Что это? Игра для Switch? Свеча? Рамка с твоей фоткой? — Открой позже, — с кривой улыбкой ответил Сынмин. — Или не открывай. Может, она проклята. Феликс рассмеялся и прижал коробку к груди, будто священная. — Слишком поздно. Уже мой любимый. И вот снова стало тепло. Объятия Феликса всегда были как лекарство. Когда Сынмин тонул в экзаменах, Феликс приходил с тёплым печеньем и клубничным молоком. Когда он терял работу, Феликс делал плейлист с названием «Песни, чтобы поплакать и разнести всё потом». Когда жизнь была невыносимой, Феликс просто сидел рядом в тишине — и делал её снова выносимой. Сынмин выдохнул. Он бы хотел вернуться обратно. . . . Вечеринка размывалась. Джисон вошёл позже, чем Сынмин. Он не подошёл. Просто стоял тихо у бара какое-то время, встретился с ним взглядом через зал. Ни улыбки. Ни хмурости. Просто что-то неразличимое во взгляде, прежде чем он отвернулся и пошёл приветствовать кого-то ещё. Сынмин воспринял это как пространство. Он был благодарен за это пространство. Воздух в вип-зоне был мягким — в нём звучали разговоры, смех и звон бокалов. Феликс перелетал от одной группы к другой, словно родился ведущим: сияющий в своём блестящем пиджаке, с безупречной подводкой на глазах. Он выглядел счастливым. По-настоящему. И Сынмин цеплялся за это — потому что если в этом вечере и было что-то, заслуживающее защиты, так это радость Феликса. И, несмотря ни на что, Сынмину действительно нравилось. Он не притворялся. Он действительно наслаждался. Свет здесь был мягким — без резких, перегружающих вспышек, как на основном этаже. Бархатная мебель обнимала его уставшие ноги после дней бесконечных смен. Музыка звучала на идеальной громкости — не настолько, чтобы заглушать мысли, но ровно настолько, чтобы сделать их тише. Он даже смеялся по-настоящему — когда Хёнджин рассказывал нелепую историю о провалённой съёмке в студии и о том, как случайно отправил признание в любви профессору вместо своего парня. На мгновение всё перестало быть войной. Но Сынмин не забыл. Каждые десять минут его взгляд метался к выходам — теперь уже автоматически. Их было пять. Используемыми были только два. Один за барной стойкой — ближе всего. Другой — через коридор слева от диджейского пульта — самый дальний, но наименее заметный. Остальные — ловушки или закрыты из соображений безопасности. Он выдохнул. Позволил плечам на время расслабиться. И тут подошёл официант. Белые перчатки. Серебряное блюдо. Хрустальные бокалы ловили тёплый, рассеянный свет. Игристые коктейли — одни ярко-розовые, другие медово-золотые, некоторые пузырящиеся. — Напиток, сэр? — спросил официант, остановившись перед ним. Сынмин взглянул на поднос, затем вежливо покачал головой. — Нет, спасибо. Но прежде чем официант успел уйти, другая рука потянулась к бокалу рядом с ним. Минхо. — Расслабься, — мягко сказал он, голос почти терялся в музыке. — Он не подмешанный. Я проверил. Он не отводил взгляда от лица Сынмина. Сынмин вздохнул и взял бокал. — Спасибо, — пробормотал он, не глядя. Они стояли рядом какое-то время. — Ты в порядке? — мягко спросил Минхо. — Да. Удивительно, но в порядке, — ответил Сынмин. Он только надеялся, что Лиан и Тэхён — тоже в порядке. Дверь щёлкнула с мягким механическим звуком — Лиан и Тэхён вошли в общую с Джисоном квартиру Сынмина. Были ровно три правила, которые Сынмин дал им перед тем, как они ушли на день рождения Феликса: Заходить тихо. Уходить ещё тише. Не оставлять отпечатков или следов души. Ради всего святого, не угробьте случайно Wi-Fi. — У Джисона крипто-боты в работе. Поэтому, разумеется, как только дверь щёлкнула, Тэхён заорал: — Я ЗАНИМАЮ ДИВАН! — и плюхнулся животом на него. — Серьёзно? — прошипел Лиан, уже запирая дверь за собой, задвигая замок на автомате и паранойе. — Мы буквально врываемся в потенциально прослушиваемую квартиру, а ты играешь в мёртвое тело на микрофибровом диване? Тэхён перевернулся, как медленный блин. — Я готовлюсь к войне. — Ты готовишься ко сну. — Это одно и то же. Лиану было не до шуток. Он швырнул чёрную сумку в живот Тэхёна — бац — и рванул в коридор. — Поднимай зад. Камеры сами из вентиляции не выпадут. — Хорошо, папочка, — пробормотал Тэхён, поднимаясь. Он вытащил из сумки небольшой кейс, открыл его: набор глушилок, УФ-ручек, жучкоискателей и мини-ЭМИ-устройство, сделанное из переработанной вейп-батареи и паяльника. 00:03:24 прошло Цель: проверить все комнаты. Чисто. Без свидетелей. Они начали с гостиной, передвигаясь, как переигрывающие еноты, но с целеустремлённостью. Тэхён направил жучкоискатель на потолочный вентилятор. — Почему здесь так чертовски чисто? — Потому что здесь живёт Сынмин, — буркнул Лиан, уже водя УФ-лучом по углам. Жучкоискатель запиликал. Верхний угол. Фальшивая дымовая сигнализация. — Цель обнаружена, — сказал Тэхён, встал на стул, снял крышку и вытащил микрокамеру. Марку он не узнал — тревожный знак. Не коммерческая. Не потребительская. Уровень — частные подрядчики. Он поднял её. — Ты знаешь, сколько эта штука стоит? Это как десять арендных плат. Кто-то следит за его режимом сна и покупает NFT. — Заткнись и убери. Лиан достал из сумки футляр Фарадея и сунул туда камеру. — Минус одна. 00:14:09 прошло Книжная полка. Та самая подозрительная. Сынмин говорил, что ему не нравилась нижняя левая полка. Лиан постучал по ней. Глухо. Ещё раз. Пусто. — Что-то есть. Он снял панель. Ни ловушек, ни пружин. Внутри… сложенная записка. Почерк Сынмина. «Если ты это читаешь — отлично. Значит, ты умнее Джисона. Сто пудов что-то есть за выключателями. Удачи лол.» Тэхён выглянул из-под потолочной панели. — Бро, он буквально оставил нам записку. Чувствую себя как тот работник из Poppy Playtime. — Он — главный герой. А ты — комический НПС. — Я тебя выброшу из окна. 00:18:03 прошло Выключатели, как оказалось, не были нормальными. Лиан открыл один. Лишние три провода и маленькая плата за винтами. Совсем не стандарт. Всё выглядело настроенным, гладким. Профессионально. Тэхён заглянул через плечо. — Срань господня. — Думаешь, только звук? — Может быть. А может — датчик движения. А может — оба. Или — знаешь тот трюк, где выключатель записывает звук только когда включён свет? Типа ты включаешь — и активируешь микрофон. Лиан выругался сквозь зубы. — Уроды. Тэхён кивнул серьёзно. — Типа уроды с дипломом по электротехнике. Они отключили все. Осторожно. Потом — в микроволновку. (Любимый протокол Тэхёна: «сжечь, измельчить или запечь».) 00:26:47 прошло Следом кухня. Камера за стойкой с приправами. Ещё одна — в фальшивом горшке с базиликом. Типа… кто прячет микрофон в искусственной зелени? Тэхён смотрел на неё пару секунд, потом прошептал: — Вот почему я не доверяю комнатным растениям. Один раз польёшь — и всё, они подслушивают твою лазанью. Лиан рассмеялся. Финальный обход: комната Сынмина Они оставили её напоследок. Конечно же. Лиан стоял посреди комнаты, скрестив руки. Тэхён тихо присвистнул рядом. — Дерьмо… Камеры. Четыре, минимум. Одна в потолочном углу — спрятана за фальшивым датчиком дыма. Одна — в зеркале на комоде, почти незаметная. Одна — внутри изголовья, направлена вниз. И ещё одна — тонкая линза в плинтусе у стола, с идеальным обзором на кровать. Все — топ-класс. С датчиками движения, инфракрасной съёмкой, чувствительные к теплу. — Это не дешёвка, — пробормотал Лиан. — Кто-то вкладывает шестизначные суммы, чтобы смотреть, как Сынмин спит креветкой. — И плачет, — мрачно добавил Тэхён. — Ты думаешь, эти ублюдки смотрели, как он плачет, и всё равно спали по ночам? — Нет. Потому и делают это. Не спят. Смотрят. Тэхён подошёл к зеркалу. — Нужно уничтожить всё. До последней. Сначала — камера в зеркале. Тонкая, как вафля, на задней стороне рамки, приклеена лентой и с магнитным портом. Тэхён отсоединил батарею, вынул карту. — Зашифровано, — пробормотал он, вставляя карту в ноут. — Дай мне десять минут и грустный плейлист. Камера в потолке: Лиан встал на стол, отвинтил детектор дыма. Линза передавала по блютуз, модуль в изоляции. Скрытая, сделана на заказ, профессионально. Он выдрал её с силой и выругался по-китайски. Камера в изголовье — самая сложная. Встроена. Пришлось разрезать обивку ножом из мультиинструмента. Внутри — тепловая камера с прямой трансляцией. Тэхён отключил её, руки дрожали. — Они смотрели в реальном времени. Лиан не ответил. Не смог. Он просто сжал батарею плоскогубцами и убрал камеру в футляр Фарадея. Последняя — в плинтусе — легко. Лиан открутил панель, раздавил линзу каблуком. Как таракана. . . . Через некоторое время они закончили. Открыли ноутбук Тэхёна. На экране — все карты памяти и дампы потоков. — Ладно, — сказал Тэхён, открывая файлы. — Во-первых — фу. Во-вторых — ты видишь метки времени? Видео были свежие. До двух дней назад. Тот, кто это устроил, не забил. Он поддерживал всё регулярно. Лиан уже печатал. — Зачистить всё, — пробормотал он. — Перекодировать. Сделать вид, будто нас тут не было. Ни взлома. Ни следов. Тэхён кивнул. — Петлю на коридорные камеры тоже поставлю. Пусть думают, что мы даже не приходили. Он склеивал кадры дрожащими пальцами, перенаправляя фреймы, создавая иллюзию: полная тишина, никакого движения, никакого вмешательства. Потом отредактировал запись с дверной камеры — только момент, где пара выходит. Никаких входящих. Они протёрли всё. Ручки. Выключатели. Клавиатуру. Даже ручки комода. Перчатки сняты. Капюшоны подняты. Они вышли через входную дверь бесшумно. Никто их не увидел. Снаружи небо темнело. Лиан снова проверил местоположение Сынмина. Всё ещё на вечеринке. Всё ещё в безопасности. — Мы чисты? — спросил Тэхён, выдыхая в прохладу. Лиан кивнул. — Да. Чисто. Тэхён щёлкнул шеей. — Пошли домой. Лиан улыбнулся. — Пошли домой. Джисон был в ярости. Выглядел он при этом, конечно, совершенно спокойно — откинулся на мягкой бархатной спинке дивана в вип-зоне, ноги широко расставлены, в одной руке недопитый бокал, другая небрежно закинута на спинку, будто он скучающий принц в собственном дворце. Бокал он даже не пил — капли конденсата стекали по стеклу медленно, неторопливо. Он не был пьян. Даже близко. Не мог себе позволить — не сегодня. Не когда всё должно было пройти идеально. Не когда Сынмин находился в нескольких шагах. Он поднял взгляд. И вот он. Сынмин стоял в дальнем углу, чёрная рубашка облегала его тонкую фигуру, тёмные джинсы сидели так, будто были сшиты по нему. Его волосы были чуть взъерошены, блестели под клубными огнями, губы слегка розовые от блеска, который он, вероятно, не трогал уже несколько недель. Он выглядел… мягким. Нервным тоже. Сияющим, хрупким и совершенно, полностью его. Их. Рядом стоял Минхо, говорил что-то тихо, наверное, шутил. Сынмин тихо засмеялся, та самая ухмылка тронула его губы, и что-то внутри Джисона скрутилось. Господи. Он и правда был красивым. И таким наивным. И до чертиков раздражающим. До невозможности раздражающим. Джисон тихо выдохнул, откинув голову назад. Его пальцы беззвучно отбивали ритм по бедру, сердце билось вдвое быстрее, чем позволяла музыка. Он до сих пор не отошёл от их ссоры в машине. Слова, брошенные Сынмином, засели в груди, как стекло — острое и глубокое. — Ты, блядь, прожил свою жизнь за счёт привилегий, Джисон! — У тебя есть родители, которым не всё равно. Ты вырос в богатстве. Попал в университет из-за денег и связей. Так что, конечно, для тебя всё это — пустяк! Какой бред. Это ранило больше, чем он хотел бы признать, потому что слова Сынмина были не просто жестокими. Они были неправильными. Ослепительно, отчаянно неправильными. И Сынмин, в своём мирке гордой независимости, даже не видел этого. Он был таким упрямым. До абсурда. Так одержим идеей стоять на своих ногах. Так зациклен на том, чтобы быть самостоятельным и несокрушимым, будто независимость — это какой-то моральный орден. Даже когда он буквально разваливался. Даже когда его плечи сжимались под весом работы, учёбы, усталости и, кто знает, какого ещё ментального ада, в котором он жил — он всё равно улыбался. Всё равно говорил, что «в порядке». Всё равно выбирал молчание вместо нежности. И да, Джисон вырос в богатстве. И что? Он не выбирал этого. Не выбирал фамилию, связи, мир, где всё дают ещё до того, как попросишь. Да, может, он не пережил того, что пережил Сынмин. Но привилегия не отменяет чувств. Любви. Боли. Сынмин вёл себя так, будто чувства Джисона не имеют значения, потому что они из благородных побуждений. Но, чёрт возьми, он любил его. Любил сильнее всего на свете. Любил так, что это выворачивало изнутри, превращалось в одержимость, в отчаяние. Он бы сжёг всё своё наследство, если бы это заставило Сынмина перестать отталкивать его. Но в этом и была суть. Сынмин не хотел, чтобы его спасали. Он хотел выжить сам. Это сводило Джисона с ума. И именно это упрямство сделало сегодняшний вечер необходимым. Сделало план — неизбежным. Он сдвинулся чуть на диване, не сводя глаз с угла комнаты. Сынмин теперь осматривался — возможно, проверял выходы. Вероятно, прокручивал в голове маршруты побега. Он всегда так делал. Но Джисон знал лучше. Потому что сегодня — это не просто день рождения. Не для них. Это был день. День, когда всё изменится. Фургоны были на местах. Десять целей выбраны — достаточно случайные, чтобы не вызвать подозрений, и достаточно значимые, чтобы создать хаос. Их всех заберут. Двадцать охранников — замаскированных под студентов, разбросаны по толпе. Минхо лично составлял график. Феликс выучил тайминги до секунды. Чан отвечал за логистику. Джисон занимался эмоциональной подготовкой. А Сынмин? Сынмин исчезнет вместе с остальными. Идеально спрятан в шуме. Просто ещё одно исчезновение в толпе. Только нет. Потому что, в отличие от остальных, он не должен был исчезнуть. Не должен был быть устранён. Он должен был вернуться домой. В их дом. Где он будет в безопасности. В тепле. Сыт. Любим. Где его будут встречать, как принца, которым он и был. Джисон моргнул медленно, в глазах защипало от тихой нежности. Конечно, ему было больно. Конечно, он ненавидел причинять ему страдания. Но какой был выбор? Они пытались по его правилам. Потратили целый год, наблюдая, как он рассыпается под давлением, которое отказывался делить. Они предлагали помощь — он отказывался. Они предлагали любовь — он отмахивался. Они предлагали нести его на руках — он всё равно, как-то, умудрялся уйти. Он делал это не ради удовольствия. Никто из них — не ради удовольствия. Они делали это из-за любви. Все. С той самой секунды, как впервые увидели его. Этот идеальный маленький шторм в человеческом обличье — застенчивый, остроумный, добрый, мальчик, который мог запомнить алгоритмы на том же дыхании, с каким забывал поесть, который откладывал на тетрадки вместо еды, который учился сквозь мигрени, который улыбался, как человек, не привыкший, что на него смотрят. Джисон снова перевёл взгляд. Сынмин теперь смеялся с Феликсом, тот буквально светился от радости. Феликс был счастлив. Все были счастливы. Потому что этой ночью их мальчик наконец вернётся домой. И никакие планы-гении, никакие аварийные кнопки, никакие запасные выходы — уже не изменят этого. Не в этот раз. Не когда всё уже запущено. И Джисон… он снова откинулся на спинку. Позволил мыслям кружиться, позволил вине осесть. Потому что завтра Сынмин проснётся, окружённый любовью. И, может быть, просто может быть, он наконец поймёт, что никогда не должен был делать это в одиночку. Главная комната теперь сияла. Огромный многоярусный торт стоял в центре зала, как центральный элемент живой картины: белоснежная глазурь, взбитая в пышные волны, клубника стекала по бокам, как драгоценные капли, а мягкие огоньки свечей плясали в свете. Феликс стоял за тортом, сияя так, будто свечи были его личными звёздами. Он был раскрасневшийся — от шампанского и восторга, одной рукой сжимал нож для торта, другой поднял вверх, как дирижёр перед кульминацией своей симфонии. — РАЗ, ДВА, ТРИ! — кто-то выкрикнул. — С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ ТЕБЯЯЯЯЯ! — Комната взорвалась песней — фальшивой, пьяной, полной смеха. Джисон и Чонин сразу сбились с ритма. У Чанбина голос сорвался на середине. Чан поднял бокал прямо во время припева, пролив немного себе на рубашку. Хёнджин, впервые за долгое время, действительно пел. Минхо даже не пытался подражать словам, просто тихо напевал себе под нос, не сводя взгляда с Феликса. Сынмин стоял чуть позади толпы, тихо смеясь. Нож легко прорезал первый слой торта. А потом начался хаос. Хёнджин без предупреждения размазал крем по щеке Чонина. Тот взвизгнул и запустил в него клубникой. Джисон нацелился на лицо Чана. Чанбин увернулся — и всё равно умудрился получить в волосы. Сынмин отступил ровно на шаг, увернувшись. Рефлексы остались с ним. Феликс резко обернулся, и Сынмин, спокойно, будто мстя за остальных, размазал каплю крема по его щеке. — Предатель, — ахнул Феликс. Сынмин лениво улыбнулся: — С днём рождения, Ликси. Феликс надул губы: — Ты за это заплатишь — Но тут же рассмеялся и притянул Сынмина в липко-сахарные объятие. Как в старые времена. Это было счастливо. Грязно. Настояще. Позже, спустя какое-то время, Сынмин сел в кресло в углу комнаты, вытирая руки салфеткой, пытаясь смахнуть сахарную пудру с рукавов. Перед ним стоял стакан с розовым соком — наверное, гуава. Холодный. Непривычный. Он не чувствовал жажды. Ему просто нужно было посидеть. Глаза на секунду закрылись — всего на секунду — и когда он открыл их, рядом уже кто-то сидел. Хёнджин. Старший был раскрасневшимся от веселья, скулы сияли под светом, длинные волосы заправлены за ухо, на воротнике — крем, который он ещё не заметил. — Знаешь, — тихо сказал Хёнджин, откинувшись на спинку, — тебе вообще-то можно есть нормальную еду. А не только… розовый сок. Сынмин устало, мягко улыбнулся: — Просто не голоден. — Ага, конечно. Это прямо на твоём лице написано. Сынмин вздохнул, провёл рукой по щеке: — Хёнджин, не сейчас. — Да-да, давай игнорировать тот факт, что ты не съел ни крошки с тех пор, как пришёл. — Я в порядке. — Конечно. В порядке, — повторил Хёнджин и уже потянулся к столу за их спинами. Он положил на тарелку немного пасты, салата, хлебных палочек, кусочек чего-то поджаренного. — Ешь. Сынмин посмотрел на тарелку, потом на него: — Я же сказал — не голоден. — А и не надо, — просто ответил Хёнджин. — Это вообще не имеет смысла. — А вот что не имеет смысла — так это то, что я видел тебя буквально пару дней назад, а ты уже похудел на два размера. Сынмин тихо усмехнулся: — Ага, конечно, худею. Типа хочу быть моделью. Бум. Конфетти. Он потянулся, чтобы отодвинуть тарелку, но Хёнджин перехватил его запястье. Осторожно. Поднёс его руку между ними. — Ты это видишь? — голос дрогнул. — Я могу обхватить твое запястье большим и мизинцем. Сынмин смотрел на него в упор: — Поздравляю? Медаль хочешь? — Нет, я хочу, чтобы ты ел, чёрт побери! Голос сорвался. Резкий. Громче, чем всё вокруг. Сынмин моргнул. Хёнджин почти никогда не повышал голос. Не на него. Никогда на него. А сейчас сидел тут, пальцы всё ещё аккуратно обхватывают его запястье, как доказательство. Как будто его кости — это улика в какой-то невидимой внутренней войне. — Почему ты ведёшь себя как мудак? — выдохнул Хёнджин, теперь тихо, почти дрожа. — Почему ты не можешь просто поесть? Сынмин отвернулся. Стиснул челюсть. Он чувствовал взгляды с другой стороны комнаты. Невидимые нити внимания тянулись к ним — Минхо бросил взгляд, Джисон даже не пытался скрыть, что смотрит. — Я не голоден, — сказал он снова, тише. Почти себе. И лицо Хёнджина чуть дрогнуло. Он не заплакал. Но в его выражении что-то сломалось. Маленькое, тонкое, хрупкое. Он поставил тарелку на стол без слов. Руки опустились в колени. Сынмин лишь смотрел на свой сок. Наступила тишина. Бас всё ещё пульсировал под полом, но даже он теперь казался далёким, как под водой. Сынмин сидел, не двигаясь, пальцы скользили по мокрому стакану с гуава-соком. Живот сжимался от каждого блюда, что проходило мимо. Потом послышался шум стульев и лязг подносов — Чанбин и Чан сели рядом. Тарелки были завалены: шашлычки, кремовая паста, слайдеры с хрустящей корочкой, всё в соусах и украшениях из съедобных цветов. Всё выглядело дорого и неприлично вкусно. — Посмотри на этот пир, — улыбнулся Чанбин, перекидывая вилку из руки в руку, будто меч. — Вот из чего сделаны мечты. — Скорее кошмары для желудка, — фыркнул Чан. Хёнджин, молча сидящий рядом, наклонился к Сынмину и прошептал: — Только не бери ничего с сыром. Он нас убить пытается. — Оскорбление! — ахнул Чанбин. — Та макарошка с сыром, что я готовил на прошлой неделе — это было искусство. — Это было преступление. Сынмин попытался рассмеяться. Правда попытался. Он даже выдал маленькую улыбку во время их перепалки, благодарный за отвлечение. Джисон и Минхо вскоре подошли, заняв оставшиеся места — как последние кусочки пазла. Минхо раздал салфетки. Джисон потянулся украсть кусочек с тарелки Чана. На мгновение всё было… легко. Сынмин изо всех сил пытался вписаться. Улыбаться, когда улыбаются другие. Кивать, когда от него ждут реакции. Пить из стакана, будто это поможет скрыть сжимающееся горло. Оставаться в контроле. Быть собранным. Но мысли крошились по краям. Разговор с Хёнджином пошатнул его. Не только словами, но и тем, как они были сказаны — отчаянно, испуганно, по-настоящему. Это не входило ни в один план. Сынмин не предусмотрел искреннюю заботу. Не подготовился к мягкости в голосе, к хватке на запястье, к вине, которая впивалась в кожу, как занозы. Голова стала тяжёлой. И тут — — Всем всё нравится? Всё в порядке? Что-то нужно? — Феликс появился внезапно, сияющий, как фейерверк — раскрасневшийся, счастливый, сверкающий. Его щеки были розовыми от восторга, волосы — чуть влажные от пота, серёжки блестели, глаза сияли. — Где ты, чёрт возьми, пропадал, Ликс? — воскликнул Чанбин, театрально отодвигая пустую тарелку. — Забил на настоящих друзей? Мы тебе теперь просто массовка? Стол взорвался смехом. Феликс закатил глаза, руки в бока: — Я популярен, хён. Не недооценивай меня. — Ты просто пьян от комплиментов, — ухмыльнулся Чан. — Я пьян от шампанского и внимания, — гордо заявил Феликс. Сынмин тихо рассмеялся. Тише других, но по-настоящему. Разговоры потекли естественно — голоса наслаивались, шутки летели туда-сюда. Джисон наклонился к Минхо, шепнул что-то, от чего тот усмехнулся. Хёнджин кинул виноградину в Чанбина и промахнулся. Чан достал телефон показать мем, едва не уронив его в бокал. Феликс снова ускользнул — проверить кого-то из своей танцевальной команды. Было громко, но по-хорошему. Безопасно. Но потом — Раздался голос. Не громкий. Просто уверенный. И музыка — остановилась. В одно мгновение. Резко. Как удар в живот. Бас обрезался на полуслове, оставив после себя тревожную тишину. Разговоры оборвались. Головы поднялись. Люди моргали, не понимая, замирали с едой во рту, с бокалами у губ, со смехом на вдохе. Сынмин выпрямился.