OBSESSION

— Хён, если бы ты был сталкером… что бы ты сделал дальше? О. Минхо застыл. Так Сынмин просто… что? Будет говорить об этом в открытую? Конечно, скажи мне. Всё, что нужно было — просто спросить, малыш. Минхо вздохнул, отвёл взгляд. — Я… ну, для начала, я не твой сталкер, — начал он, голос стал немного мягче, с лёгкой ноткой усмешки. — Но если бы был… я бы, наверное, выждал. Ждал, пока буду абсолютно уверен. Сделал бы следующий ход громким. Последним. Он снова повернулся к Сынмину — наблюдая. Вычисляя. Младший лишь хмыкнул, чуть кивнул, губы дрогнули в задумчивости. Хорошо. Это хорошо. Расплывчатый ответ, достаточно расплывчатый, чтобы в него можно было поверить. Пусть гоняется за тенями. Пусть интерпретирует, как хочет. Худшая ложь — та, что живёт в пределах возможного, где Сынмин не уверен, стоит ли ему волноваться или расслабиться. Это идеальное место, чтобы держать его. Дай ему обрывки. Пусть ищет. Пусть сходит с ума. Никогда не говори ни слишком много, ни слишком мало. Потому что именно ты такой, Ким Сынмин. Ни слишком много, ни слишком мало. Ты просто… ты. Вот почему мы и играем в эту игру, не так ли? Минхо фыркнул про себя. Он знал это с самого начала. Как бы ни было жаль Феликса и остальных, Минхо понимал, что их план, скорее всего, провалится. Он всё равно попробовал — ради них — но был искренне удивлён, когда приехала полиция. Он знал, что у Сынмина наверняка есть что-то припрятано, но тот никогда не был настолько открытым, чтобы поделиться этим. Но это неважно. Потому что в итоге Минхо всё равно получил то, что хотел. Он был уверен: у Сынмина был план. Вот почему он вообще пришёл на ту вечеринку. Пришёл. Потусил. Поиграл в «лучших друзей» со всеми и ушёл — буквально под охраной полиции. Это, мягко говоря, раздражало. Но что поделать — Сынмин всегда был самым раздражающим из всех. Никогда не говорит слишком много. Всегда молчит. Всегда страдает в одиночку. Слишком независимый. Слишком самодостаточный. Слишком щедрый. Минхо и не собирался похищать Сынмина на вечеринке. Нет. Может, остальные и хотели этого. Может, ждали. Но это не сработало — и он знал, что не сработает. Сынмин не позволил бы. Он попробовал ради Феликса и Джисона, но у Минхо был и свой собственный план в рукаве. Потому что, малыш, хён тоже умеет играть. Он ухмыльнулся, вернувшись к своему ноутбуку. Он знал, что эта маленькая оперативная группа попытается что-то выкинуть, пока все были на вечеринке. И они попытались. Убрали все камеры и жучки в доме Сынмина. Он был в бешенстве — как и все, если быть честным. Но всё это — ради высшей цели. Минхо понимал: участие в этой группе дало ему преимущество. Возможность играть на обе стороны. Быть хорошим, преданным парнем и хёном, который просто хочет помочь. А если Минхо хочет, чтобы его запомнили — так это как хорошего, преданного парня. Так что он взял копию их досье. У группы было правило: никаких других физических или цифровых копий, кроме этого одного зашифрованного файла. А теперь он у Минхо. Он изменил маршрут синхронизации, отзеркалил файл и не оставил ни следа. Скоро он сам уничтожит его. Удалит. Посмотрит, как он исчезает в пустоте. Никаких доказательств. Никаких резервных копий. Никакой возможности найти правду. А потом он, наконец, заберёт Сынмина домой. Наряженного во что-то милое, что-то нежное и белое. Ленточки, может быть. Кружево. Он даже купит те тонкие перчатки, которые Сынмин так любил, которые всегда разглядывал в витринах, но так и не купил себе. Они будут есть торт вместе. Не Сынмин, конечно. Ему не позволят есть ничего вредного. Минхо будет кормить его аккуратно. Плавно. Контролируя каждый укус безопасной пищи. Такой, которую тот любит. Такой, что держит его под контролем. Он может плакать. Пинаться. Бежать. Кричать. Рвать. Но на этот раз Минхо его не отпустит. На этот раз Минхо будет держать его навсегда. И на этот раз Сынмин уже не сможет убежать. В комнате повисла тишина. А потом — — АААААААААААААААААААА!! Все вздрогнули. Скрипнули стулья. Рука Сынмина взлетела к груди. Минхо вздрогнул, нахмурился, и все повернулись в сторону коридора. — МНЕ КОНЕЦ! МЕНЯ УБЬЮТ! Я ПОГИБНУ! — заорал Тэхён, врываясь в комнату, как паническое животное. — МНЕ ВСЕГО ДВАДЦАТЬ ТРИ, А Я ЕЩЁ ДАЖЕ НЕ ЖЕНИЛСЯ! И У МЕНЯ УЖЕ СУМАСШЕДШИЕ НА ХВОСТЕ! — Тэхён, можешь говорить осмысленно? — устало спросил Лиан, даже не поднимая глаз от экрана. — НЕТ! — завопил Тэхён, уже кружась в панике. — МНЕ НАДО БЕЖАТЬ! МНЕ НАДО СВАЛИВАТЬ ИЗ СТРАНЫ! — он вцепился в спинку дивана, глаза бешеные. — ЛИАН! НА СКОЛЬКИХ ЯЗЫКАХ ТЫ ГОВОРИШЬ? Лиан наконец поднял взгляд. — Я умею говорить «кто пёрнул» на восьми, — почти с гордостью сказал он. — ЭТО ДОСТАТОЧНО! — закричал Тэхён, резко разворачиваясь. — БЫСТРО, СОБИРАЙ ВЕЩИ! ПРИНЕСИ МОЮ ЗУБНУЮ ЩЁТКУ ИЗ ВАННОЙ— — он вдруг замер, ахнув. — НЕТ, ЧЁРТ — А ВДРУГ В НЕЙ ЖУЧОК?! ЗАБУДЬ. ЩЁТКУ НЕ БЕРИ. Лиан моргнул. — Ты рискнёшь кариесом ради бегства от психов? — ЭТО ЖЕРТВА, НА КОТОРУЮ Я ГОТОВ РАДИ СОХРАНЕНИЯ СВОЕЙ ЖИЗНИ! — Да что, БЛИН, происходит! — наконец рявкнул Минхо, с грохотом ударив по столу. Лиан прищурился на него, разочарованно: — 谁放屁了? Сынмин устало потер виски двумя пальцами. Головная боль только начиналась. — Что случилось, Тэхён? Тот тяжело задышал, как после марафона: — Мне только что написал один из твоих сталкеров. Это заставило всех разом обернуться. — Что? — спросил Минхо, уже тянувшись к телефону Тэхёна. Не говоря ни слова, Тэхён передал устройство. Экран загорелся с единственным сообщением: Я знаю, что вы с Лианом сделали. Вы, блять, за это заплатите. — Б Наступила тяжёлая тишина. Лицо Минхо стало каменным. Лиан подался вперёд, читая через его плечо, выражение становилось всё мрачнее. Сынмин нахмурился. — Это про камеры. Лиан коротко кивнул. — Ну да. Мы знали, что это риск. Но не думал, что они так быстро догадаются. Минхо резко выдохнул через нос. — Вам двоим теперь стоит быть осторожнее. Залечь на дно на время. Тэхён застонал, будто его жизнь только что закончилась: — Ух, ну мы же только начали веселиться! — Нет, Тэхён. Хён прав, — спокойно сказал Сынмин. — Вам не стоит больше предпринимать никаких действий. Мы с Минхо-хёном справимся. Лиан выпрямился, возмущённо: — Но, Сынмин, ты буквально делаешь то, что они хотят. Это ловушка. Они хотят, чтобы мы замерли, чтобы потом нанести удар, пока мы слишком напуганы, чтобы что-то сделать. Минхо покачал головой, снова перечитывая сообщение. — Не думаю, что они что-то предпримут прямо сейчас. Как я и говорил ранее, они не двинутся, пока не будут уверены в успехе. Это — просто запугивание, — он поднял телефон. Тэхён театрально вскинул руки: — А я-то думал, всё идёт так хорошо! Вы с Сынмином пошли на вечеринку Феликса, поели торт, поцеловались, наверное,— Минхо приподнял брови. — мы получили доказательства, и никто никого не попытался убить! Всё шло отлично! Лиан выдохнул и рухнул на диван: — Мне кажется, я однажды умру от рук этих психов. Вопрос только — от кого именно. — Я с тобой, брат, — пробурчал Тэхён, опускаясь рядом. — Начну спать с открытым глазом. Минхо изогнул бровь, усмехнувшись: — А разве ты не уже так спишь? — Не по своей воле! — огрызнулся Тэхён, обвинительно указывая пальцем. Минхо тяжело выдохнул, пальцы лениво постукивали по столу, пока он наблюдал, как Сынмин спокойно делегирует. Это всё — дело рук Чонина. Ну конечно. Это дурацкое английское имя. Он до сих пор помнит, как впервые пришлось выбирать себе английское имя. Это было для курса в университете. Феликс и Чан помогали ему. Рино. Вот и всё, что он получил. Он не был большим поклонником носорогов. Это животное было, откровенно говоря, уродливым — по сравнению с его очень красивым, притягательным и чертовски горячим лицом. Но с тем блеском в глазах у Феликса и Чана, когда они предложили это имя… он не смог отказать. Он был слаб перед любовью. И с того дня образ Носорога стал его полноценной личностью. Минхо вздохнул. Он знал, что прошлой ночью все были в ярости. И по сути, имели на это полное право. Появление Сынмина с полицией выбило их из колеи. Но всё же… им стоило быть умнее. Он не мог прикрыть их сейчас. Не с Лианом, Сынмином и Тэхёном — который выглядел до смешного глупо, но таким не был — буквально нависшими над ним. Минхо снова выдохнул, на этот раз глубже. Ему придётся поговорить с Чонином. Или… нет. Чонин не реагировал на разговоры, когда был в таком состоянии. Его придётся выбить из этого состояния по-другому. Раздеть. Прижать к матрасу. Напомнить, где именно его место в этой иерархии. Вчера был хаос. Но не неожиданный. Он это предвидел, если честно. То, как их план рухнет. Феликс плакал. Минхо пришлось держать его крепко, целовать в висок снова и снова, как будто это могло остановить дрожь. Чанбин был на грани, и Минхо прижимал его к себе, как щит — прогоняя весь мир касанием и дыханием. Даже Чан… Господи, Чан был так близок к тому, чтобы сорваться. Минхо целовал его — раз за разом, тихо, спокойно — губы к челюсти, челюсть к шее, шепча: — Ты всё ещё держишь всё под контролем. Ты всё ещё хён. Они нуждаются в тебе. Хёнджин и Чонин были… как всегда. Джисон, конечно же, помчался за Сынмином. Новый бойфренд. Мягкий, запутанный, весь из дрожащих извинений и романтических идеалов. Минхо тихо усмехнулся под нос. Даже неделя не прошла — а они уже поссорились. Проблемы в отношениях. Ах, он знал их слишком хорошо. Он откинулся в кресле, скользнув взглядом по Сынмину снова, наблюдая, как тот что-то записывает в блокнот, нахмурившись. Губы Минхо изогнулись. Он думал — сколько продержится эта «группа», прежде чем рухнет под собственным давлением. Лиан выгорит в логике. Тэхён в какой-то момент зайдёт слишком далеко со своими шутками. Сынмин… он вынослив, но и у него есть предел. А Минхо всегда очень хорошо находил эти пределы. В конце концов, любовь — это не только сладость. Это терпение. Она ждёт. Она бьёт туда, где больнее всего. И когда придёт момент — Минхо будет рядом. Чтобы собрать обломки Сынмина. И забрать их себе. Один за другим. ВЧЕРА Резкий звон стекла. Чашка — маленькая, пустая, брошенная со всей силы — ударилась о кафельный пол и разлетелась на осколки. Все вздрогнули. Наступила тишина. Но не спокойная — тяжёлая, набухшая от всего того, что так долго оставалось несказанным. В самом центре стоял Чонин. Тяжело дышал. Плечи дрожали. Его глаза были красными, распахнутыми, полными ярости и отчаяния. Челюсть дёргалась. Кулаки были сжаты так крепко, что костяшки побелели. Первым двинулся Чан — медленно, осторожно, как будто приближался к раненому зверю. — Инни, — мягко сказал он. — Всё хорошо. Дыши. Давай, малыш, ты можешь— — НЕТ, ХЁН! Крик Чонина разрезал комнату — громче, чем любой разбитый стакан. Это была не просто злость. Это было горе. Сырое, дикое горе. — Ты уже недели твердишь, что всё хорошо! Но ты знаешь, что ни хрена не хорошо! Голос сорвался на последнем слове, и колени под ним чуть не подогнулись. Он посмотрел на остальных — Хёнджин замер, Феликс дрожал, Чанбин протянул руку, словно хотел дотронуться, но не посмел. — Вы говорите это каждый раз, — Чонин выдохнул, голос дрожал. — А теперь? Он сбежал. Снова. И с долбаной полицией за спиной. Вы правда хотите говорить, что “всё нормально”? Он рассмеялся. Горько. Безумно. Без капли радости. — Проблема в том, что вы никогда не слушаете! Ни меня, ни Феликса-хёна, ни Хёнджина-хёна, когда мы говорим: да просто, просто заберите его уже, мать вашу! Он повернулся к Минхо, который сидел на диване, с опущенной головой, молча, не шевелясь. Выражение Чонина изменилось. Дыхание перехватило. Что-то хрупкое надломилось в его лице. — …Хён. Теперь его голос был мягким. Хрупким. Отчаянным. — Посмотри на меня. Минхо не шелохнулся. — Посмотри на меня, хён. Пожалуйста. Наконец, их взгляды встретились. Покрасневшие глаза. Усталые. Полные вины. — Скажи, что тебе не убивает тебя так же, как и меня. Чонин рухнул на колени прямо перед ним. Он больше не кричал. Его голос стал крошечным, как у ребёнка, у которого не осталось сил — только разбитая надежда. — Почему мы просто не можем его забрать? — прошептал он. — Зачем мы продолжаем притворяться, что это работает? Я устал, хён. Я больше не могу. Он уткнулся лицом в колени Минхо и зарыдал. Не тихо — а отчаянно, судорожно, всем телом. Его пальцы вцепились в ткань одежды Минхо, будто искали хоть что-то — что-нибудь, что не ускользнёт. Рука Минхо зависла в воздухе. Он не знал, как утешить его — не тогда, когда собственное тело парализовало. Его губы приоткрылись, но слов не вышло. Сзади послышался сдавленный всхлип. Феликс. Он сидел, свернувшись возле стены, в объятиях Чанбина. Но выглядел так, будто держал в руках самого себя. — Я просто хотел снова обнять его, — прошептал он. Глаза стеклянные, но сухие. Голос дрожал — не от слёз, а от того, что он слишком долго держал в себе. — Обнять, когда он устанет. Целовать в шею, запускать пальцы в волосы, когда он засыпает… смотреть с ним тупые шоу, слышать, как он смеётся. Печь печенье и кормить его, когда он слишком устал, чтобы держать ложку. Он покачал головой. Горько. Почти со смехом. — Звать его “малыш”, когда он грустит, потому что он ненавидит, когда мы зовём его по имени. Он краснел. Ты помнишь? Надувал щёки и прятал лицо, как ребёнок… Он посмотрел на Минхо. Глаза — острые, как тысяча невыраженных слов. — Разве это слишком много, хён? Это не был риторический вопрос. Это был крик о разрешении. Мольба к Минхо — перестать быть тем, кто их сдерживает. — Минхо… Голос Чана был мягким. Тихим. Удерживающим. Минхо дёрнулся. Нет. Нет, нет, нет. Только не Чан. Только не он. Он не вынесет разочарования в нём. Он хотел быть хорошим. Хотел быть их защитником. Их угрозой. Их зайкой. Их хорошим хёном. Но теперь — Теперь они все разочаровались в нём, не так ли? Дыхание сбилось. Грудь сжалась, будто обмотанная колючей проволокой. — Милый… всё хорошо. Ты в порядке… — прошептал Чан, положив тёплую ладонь на плечо Минхо. Он едва это почувствовал. Кожа не воспринимала тепло. В ушах — глухой звон. — Я… Он попытался. Но слова провалились. Он будто наблюдал за собственным телом со стороны. Они его ненавидят теперь. Они хотят, чтобы он исчез. Он провалился. Он должен был слушать. Должен был быть лучше. Должен был быть хорошим. Должен был молчать. Должен был быть их зайкой. Должен был быть— — НЕТ! ФЕЛИКС, НЕТ! ПОЖАЛУЙСТА! ВЫПУСТИ МЕНЯ! Я СДЕЛАЮ ВСЁ! ПОЖАЛУЙСТА, ПОМОГИ МНЕ—! — Хёни… ты в безопасности… всё хорошо. Просто дыши. Успокой тело — и всё снова станет хорошо… — НЕТ! Я… Я НЕ МОГУ! Я СЕБЯ УБЬЮ! Я СЕБЯ УБЬЮ—! Вспышка. Ментальный разрез прорвал туман. Минхо резко вдохнул — как будто его слишком долго держали под водой. Рука Чана всё ещё была там. Устойчивая. Реальная. Комната возвращалась по кусочкам — тусклый свет, размытые цвета, лёгкий аромат лаванды от худи Чана. — Я… — голос Минхо дрогнул, он повернулся к нему. Глаза, полные воды, пролились слезами. — Прости, хён… Чан только улыбнулся. Тихо. Грустно. Покачал головой и прижал его к себе. — Это не твоя вина, зайка. Ты старался. Иди сюда. И Минхо рухнул в его объятия — безвольно, сломленный, почти не дыша — всем телом складываясь в Чана, как ребёнок, который больше не умеет быть сильным. Чан обнял его крепче. Будто мог собрать все осколки обратно — просто достаточно сильно любя. Прошло какое-то время. Мальчики лежали, прижавшись друг к другу на полу, как раненые звери — почти не дыша, почти не говоря. — И что теперь делать?.. — хрипло прошептал Хёнджин, обнимая Чонина. Его голос звучал натянуто, словно изодранный изнутри. — Я… Я не знаю, — признался Чан, медленно поглаживая спину Минхо. — Он же… — начал Чанбин, бросив взгляд на Феликса. — Он же вроде дал тебе что-то? Подарок? Феликс моргнул, будто только что вспомнил об этом. Он выпрямился в объятиях Чанбина. — Может, это подсказка, — добавил Хёнджин, в голосе мелькнула искра надежды под покровом скорби. — Он ведь умный… возможно, пытается нам что-то сказать. Феликс резко закивал, выскользнув из объятий Чанбина и бросившись в угол комнаты. Он ведь хранил это в безопасности. Это же подарок от Сынмина. Как он мог не сохранить? Он вернулся в гостиную с маленькой, ещё не распечатанной коробочкой в руках. Его пальцы дрожали, когда он сел перед остальными. Те смотрели молча, затаив дыхание, с бешено колотящимися сердцами. Феликс сорвал ленту и снял крышку. И сердце его оборвалось. Кровь отхлынула от лица. Он уставился в коробку, ошеломлённый. А потом заметил записку — на плотной белой бумаге, в знакомом округлом почерке Сынмина. Надеюсь, тебе понравится подарок, Ликси! Я ведь говорил, что подарю тебе что-нибудь максимально гейское ;) Феликс резко вдохнул. Гнев вспыхнул в нём, как пожар, раскаляя кожу изнутри. Он сжал записку в кулаке и швырнул коробку через всю комнату. Тишина. Ни смеха, ни звука, ни дыхания. А потом — Феликс рассмеялся. Горько. Истерично. Как бешеный. Провёл рукой по волосам. — Эта, блять, шавка думает, что он умный, да? — прошипел он, дрожа от ярости. Он развернулся, глаза горели, и зашагал к Минхо, который всё ещё трясся в объятиях Чана. — Вот почему я всё время говорю тебе слушать меня, хён. Но нет, — процедил Феликс, опускаясь на корточки на уровне глаз Минхо. — Ты же у нас гений, хочешь играть в сраного Лайта Ягами? Ну играй. Будь умником. Он схватил Минхо за лицо — без капли нежности. — Но запомни, хён, — его голос стал шёпотом, низким, дрожащим от злобы. — Сынмин должен быть с нами. Любыми средствами. Мне похуй, как ты его сюда притащишь. Хочешь — ломай кости. Хочешь — режь его по частям. — Я. Хочу. Его. Он встал и направился к выходу. Нет. Нет. Нет. Феликс. Разочарованный. Уходящий прочь. Сердце Минхо сжалось. Он резко поднял голову. — Ликс… — прохрипел он. Голос — тонкий, дрожащий, умоляющий. Феликс остановился. Минхо быстро вытер лицо, выпрямляя плечи, пытаясь сесть ровно. Нет. Надо быть хорошим. Надо учиться. Надо слушаться. Соберись, Ли Минхо. — Я… я знаю, что делать, — сказал он тихо. Феликс обернулся, глаза сузились. — Правда знаю. Доверься мне, детка. Пожалуйста. Выражение Феликса немного смягчилось. Остальные тоже перевели взгляды на Минхо. Рука Чана крепче обняла его. — Ты уверен? — спросил Чонин, голос тонкий, тревожный. Минхо кивнул медленно. — Я знал, что Сынмин сорвёт вечеринку. Он бы никогда не позволил, чтобы мы просто так его забрали. Поэтому… — он глубоко вдохнул, губы изогнулись в нечто пустое, не похожее на улыбку. — Это будет последний раз, когда мы попытаемся мягко. Атмосфера изменилась. Все подались вперёд. — Если это не сработает… тогда действуем по плану Ликси и Инни. Никаких игр. Никакой доброты. Чанбин склонил голову набок, настороженно. — А что ты собираешься сделать, хён? Минхо мрачно хмыкнул, провёл рукой по мокрым от пота волосам. Его глаза были налиты кровью, горели. — Знаешь, что происходит, когда ты впервые берёшь с улицы пса, детка? Чанбин моргнул. — Что? Минхо оглядел всех — своих любовников, свою семью, свою жизнь. — Когда ты берёшь бездомного, — медленно произнёс он, — он убегает. Он кусается. Он сопротивляется. — Но в конце концов… — он наклонил голову. — Он учится. — Учится сидеть, когда скажут. — Учится не лаять, не царапаться, не убегать. — Учится любить поводок. — Учится любить руки, что его кормят. Он улыбнулся. — Вот что нужно нашему Сынминни. Его взгляд скользнул к брошенной на полу коробке. Вибратор. Тот самый, что Феликс когда-то подарил Сынмину, чтобы напугать. — И я его научу.