OBSESSION

Сынмин проснулся так же, как всегда — от солнца, щекочущего его щёки сквозь занавески, и запаха тостов с яйцом, витающего у двери. Он моргнул, затем улыбнулся. Он выкинул свои маленькие ножки из-под одеяла и спрыгнул с кровати в своих пижамах с динозаврами — зелёных, с хвостом, который тянулся сзади. Эти были его любимыми, хоть мама и говорила, что их не стоит носить в будни. Но сегодня был четверг, а четверг — счастливый день. Он побрёл в коридор, потирая один глаз и зевая, как маленький львёнок. Деревянный пол холодил ступни, но от этого он чувствовал себя смелее. Как настоящий исследователь. Из кухни донеслись звуки посуды. — Мам? — Я здесь, малыш! Он проковылял внутрь, и вот она — мама, в своём мягком голубом халате, с собранными в пучок волосами, стояла у плиты, будто колдовала над сковородой. Рисоварка тихо пискнула — «дзинь!» — и он захихикал. — Ты рано проснулся, — сказала она, не оборачиваясь, голос у неё был уставший, воздушный и ласковый. — Не мог дождаться, чтобы меня увидеть, да? — Ммм, — промычал Сынмин, подкрадываясь ближе. — Мне приснилось, что ты стала зайчиком. Она повернулась к нему, засмеялась. У неё был тот сонный смех, в котором будто бы прятались слёзы. — Зайчиком? — У тебя были длинные уши и всё такое, — серьёзно кивнул он, растягивая «всё такое» в длинное «всё-о-о такое». — И ты прыгнула в цветок и исчезла! — Это очень волшебно, — сказала она, приседая и проводя пальцами по его волосам. — Ты такой тёплый. Как тост. — Я чувствую запах тоста. — Потому что я его сделала, глупыш. — Она поцеловала его в щёку. Потом ещё раз. И ещё. — Я не могу удержаться. Ты слишком милый. Он заёрзал и захихикал, вытирая щёку, но не всерьёз. — Мааам, — пробормотал он. — Больше никаких няшных поцелуев. Я же уже взрослый. — Ты всегда будешь моим малышом, — сказала она. Она усадила его на его стульчик — красный, с наклейкой, где было написано Сынмин. Завтрак был идеальным. Как всегда. Мама сделала тосты, мягкие яйца и рис с кунжутными зёрнами. Он выковыривал кунжут и отодвигал его в сторону. Она разрешала. Она сидела напротив с одной только чашкой кофе. Завтракала она редко — просто смотрела, как он ест, будто это было её любимое шоу. — Помедленнее, — сказала она, когда он начал жевать слишком жадно. — Мне надо быстро есть. Папа меня сегодня забирает. Её взгляд скользнул в сторону коридора. Пальцы постучали по чашке. — Точно. Он же так говорил. Сынмин энергично кивнул. — Он сказал, что я смогу выбрать песню по радио! — Ну тогда, — мягко, но сдержанно улыбнулась она, — тебе нужно почистить зубы, чтобы выглядеть красиво для него. — Я и так красавчик, — гордо сказал он, губы липкие от варенья. — Ты и правда такой,— прошептала она. — Ты идеальный. Отец пришёл прямо перед выходом. Сынмин как раз надевал носки — он умеет это сам, ведь он уже большой! Входная дверь скрипнула, и Сынмин выглянул из коридора. — Паааап! — Вот мой маленький парень! — откликнулся отец, входя и сразу приседая, распахивая объятия. Сынмин вбежал к нему, маленькие ручки обвились вокруг шеи. От него пахло одеколоном и тёплой курткой. — Посмотри на себя, — сказал отец. — Весь взрослый. Ты уверен, что тебе не двенадцать? — Мне шесть, — твёрдо ответил Сынмин. — Шесть — и почти шестнадцать. Отец поднял его на руки и понёс в комнату, будто он ничего не весил. Взъерошил волосы, а потом посмотрел на Суён, стоявшую у раковины. — Доброе утро, — сказал он буднично. — Ты опоздал, — ответила она, затягивая халат туже. Он улыбнулся. Она — нет. Сынмин потянулся к ней, вытянув руки. — Поцелу-уй, мама! Она моргнула. Потом — слишком быстро — улыбнулась. Подошла и поцеловала его в щёку. — Хорошего дня, — сказала она. Голос дрожал. — Не бегай слишком быстро. И не подходи к злой собаке у пекарни. — Обещаю! — воскликнул он. — Люблю тебя! — И я тебя, — прошептала она. — Всегда. Дорога в школу с папой была весёлой. Папа дал ему нажать кнопку в лифте. Он нёс его рюкзак, хоть Сынмин и говорил, что справится сам. Они зашли в магазин у дома, и папа купил ему шоколадное молоко, держа обёртку от трубочки зубами, пока распаковывал её. — Только маме не говори, — подмигнул он. — Скажет, что слишком много сахара. — Она всё равно узнает, — важно сказал Сынмин. — Мама всегда всё узнаёт. Отец рассмеялся — громко, тепло, звонко. — Это точно. В машине слушали музыку — старую рок-песню с громкими барабанами — и Сынмин бил кулачками по сиденью, как по барабанам. У ворот школы Сынмин потянулся к двери. — Эй, — тихо сказал отец. Сынмин обернулся. Отец наклонился ближе и провёл рукой по его волосам — так, как делала мама. Лицо у него стало серьёзным. — Ты знаешь… Я правда, очень-очень тебя люблю, да? — Угу. — Больше всего на свете. — И я тебя люблю, — сказал Сынмин. — И маму. И… моего плюшевого мишку. И… панкейки. Отец снова рассмеялся. Но в этот раз его глаза не смеялись. — Ты делаешь всё лучше, Сынмин. Никогда не меняйся. — У меня будут большие зубы! — оскалился Сынмин, показывая передние. — Как у акулы! — Ты и так кусаешься, как она. Они обнялись ещё раз — долго, крепко. Отец поцеловал его в макушку, вдохнул его запах. Потом снова. И снова. — Лааадно, — заёрзал Сынмин. — Отпусти меняяя. Мне порааа! Отец отпустил. Медленно. Сынмин побежал, рюкзак подпрыгивал за спиной, улыбка сияла. Перед самыми воротами он обернулся и замахал обеими руками. — Пока!! Они рухнули на диван, задыхаясь. Вентилятор над ними лениво вращался. Голова Джисона всё ещё лежала в сгибе шеи Сынмина, губы приоткрыты, волосы влажные, слегка завивались от пота. Диван скрипнул один раз, когда Сынмин выдохнул и запрокинул голову назад, волосы прилипли к затылку. — Вставай, — пробормотал он, голос тяжёлый от послевкусия. — Ты тяжёлый. — Не-е-ет, — заскулил Джисон, уткнувшись ближе, как голодный зверёк. — С тобой хорошо. Дай мне остаться тут навсегда. Ну вот прям навсегда-навсегда. Я даже почту сюда буду получать. Сынмин застонал и слабо шлёпнул его по спине. — Фу. Это даже не романтика, это уже… плесень какая-то. — Плесень — это тоже проявление привязанности, — промямлил Джисон в плечо, и не думал двигаться. — Ты мне лёгкие придавил. — Дыши чаще. Ещё один шлепок — уже посильнее — и Джисон рассмеялся, наконец, драматично скатившись в сторону. Он на секунду раскинулся на диване, ноги перепутались с ногами Сынмина, а на голове был хаос. — Ты такой жестокий, — ухмыльнулся он. — А ты такой липкий, — ответил Сынмин, но голос был лёгкий. Они убирались вместе, почти не разговаривая, лишь проходя мимо друг друга в узком коридоре, украдкой поглядывая. Джисон исчез в своей комнате, чтобы найти футболку, и швырнул Сынмину одну через всю комнату. — На. Та, которая тебе нравится. Сынмин поймал её на лету и натянул через голову. Она болталась на нём, окутывая мягким хлопком и слабым запахом стирального порошка, и чего-то, что было определённо Джисоном. Край рубашки касался коленей. Он даже не стал надевать штаны. — Тебе стоит её оставить, — тихо сказал Джисон из дверного проёма, руки скрещены. — Тебе она идёт больше. — Очевидно. Они снова рухнули на пол, прислонившись спинами к дивану. Телевизор всё ещё светился в фоне, показывая аниме. Началась любимая серия Сынмина — та, которую он всегда ставил на повтор по ночам. 安心しろ 夜神 キラは負けず嫌いだが Не беспокойся, Ягами. Кира не любит проигрывать… キラでなくとも 試合に勝ちたいと思うのが大多数だ ムキになって勝ちにいくとキラっぽい… か? Даже если ты не Кира, большинство людей всё равно хотят победить. Если ты теряешь контроль и отчаянно стремишься к победе — это похоже на Киру… разве нет? Да. Потому что никто не любит проигрывать. Ни ты. Ни я. Ни… Он повернулся к Джисону. Джисону, который сидел слишком неподвижно для человека после оргазма, слишком настороженно — для того, кто вроде как просто смотрит аниме. Напряжённая линия челюсти. Едва заметное подёргивание у виска. だからといって わざと負ければ ムキになって勝ちにいくとキラっぽいと思われるから わざと負けるところがまたキラっぽい… だろ? Но если ты проиграешь специально, если будешь слишком стараться выиграть, это покажется кировским. И вот уже само желание проиграть специально — тоже кировское… верно? Нет. Потому что Кира не любит проигрывать. Сынмин проследил за движением пальцев Джисона — едва касающихся края подушки на диване, словно он пытался зацепиться за реальность. Зачем ты заземляешься, Хан Джисон? Чего ты ждёшь? 結局 同じこと В конце концов… это одно и то же. Пальцы Сынмина едва заметно дёрнулись у бедра. Нет. Не одно и то же, Лайт. Вот где ты уже проиграл. Ты предположил симметрию. Ты решил, что Эл такой же, как ты — что он не станет делать ничего простого. Что он не посмеет профилировать тебя во время чего-то такого публичного, такого бессмысленного, как матч. Но именно поэтому он и сделал бы это. Потому что ты думаешь, что он не станет. Это твоя первая ошибка: считать, что гениальность обязательно требует театра. Теннисный мяч со щелчком отскочил от ракетки Лайта. あいつもこのテニスでプロファイルなんてするわけがない Он бы не стал профилировать меня на теннисном матче… Сынмин моргнул один раз. О, стал бы. И делает это. Он следит за тем, как ты двигаешься. Как твои глаза сдвигаются, когда он выигрывает очко. Как сильно ты сжимаешь ракетку, когда проигрываешь. Ты думаешь, это отвлекающий манёвр. А это — сбор данных. Он считает, как часто ты моргаешь, Лайт. А ты ведёшь внутренние монологи, как ребёнок, пытающийся доказать, что не боится темноты. Вторая ошибка: думать, что тот, кто говорит меньше — делает меньше. Джисон чуть повернулся рядом, дыхание было тихим. Но внимание Сынмина не колебалось. Ни на секунду. このテニスの目的は ほかにある У этой игры есть другая цель. Конечно, Лайт. Ты думаешь, это испытание. Притвориться естественным. Контролировать темп. Но каждый раз, когда ты отбиваешь мяч, ты реагируешь. Ты думаешь, твоё молчание — это маска. Но оно кричит. Ты вообще не должен был соглашаться на матч. Но ты согласился. И подарил ему место в первом ряду, чтобы наблюдать за твоим поведенческим фоном. На экране матч стал напряжённее. Лайт рванулся. Эл отбил. Мяч взлетел. И третья ошибка: эго. Люди, которым плевать на победу… они в игру вообще не вступают. Ты сам записался. Ты улыбался. Ты подстроился под его темп. Вот и твоя ошибка. Ты отчаянно хотел доказать, что ты не Кира, а значит… Ты и есть Кира. Мяч с силой ударился о корт. Матчбол. だからテニスでも 僕が勝つ! Так что даже в теннисе — я побеждаю! Глаза Сынмина сузились. Вот и всё. Не стратегия. Не контроль. Просто эго. Это не то, как выживают. На твоём месте? Я бы не играл, чтобы выиграть. Я бы играл, чтобы запутать. 読めるぞ 夜神月 Я читаю тебя, Лайт Ягами… Ресницы Сынмина опустились чуть ниже. Нет, ты не можешь, Эл. Не если он сам этого не захочет. А Лайт — он хочет. В этом и проблема. В этом слабость. На экране Лайт изменил стойку. Воздух вокруг него стал тяжелее. Камера сменилась: ноги Эл скользят по глине. Матч всё ещё продолжается. こんなテニスで親睦が深まるはずがない Никакой теннис не способен сблизить нас. Именно. Ты это знаешь. Но всё равно участвуешь в этом спектакле. Ты не веришь в доверие. Ты веришь в впечатление доверия. Ты думаешь, что само действие чего-то совместного создаёт эмоциональный импульс. Но настоящий импульс? Настоящая сила? Она приходит с тишиной. С терпением. Ты слишком показушный, Лайт. Ты хочешь выиграть матч… и то, как он будет воспринят. Эл просто наблюдает. Ты — единственный, кто играет. このテニスをしたことで お前は私が また一歩 お前に踏み込む準備をしたと考える Ты подумаешь, что, играя в теннис с тобой, я сделал ещё один шаг в твой мир. Уголки губ Сынмина дрогнули. Почти-улыбка. Видишь? Он знает. А ты… ты всё ещё надеешься победить с помощью раскрытия. Дело в том, Лайт… ты слишком самоуверен, чтобы прятаться. Ты не хочешь избежать подозрений. Ты хочешь победить их. И это — твоё падение. На экране Лайт снова заговорил, глаза прищурены: どんなことでも守っているだけでは勝てない 勝つには攻めること! Победить, просто защищаясь, невозможно. Чтобы победить, нужно нападать! Улыбка Сынмина исчезла. Вот оно. Фатальный импульс. Ты думаешь, что только атака ведёт к победе. Но самые умные хищники не бросаются. Они ждут. Ты не бог. Ты подросток с тетрадкой и бредом о симметрии. Ты веришь, что мораль можно выразить через причинно-следственные связи, что наказанное зло означает сохранённое добро. Это удобно. Это делает мир понятным. Но жизнь — не алгебра. И ты — не решатель уравнений, каким себя считаешь. И всё же, Сынмин не ненавидел его. Он понимал его. Он даже нравился ему. Тетрадь смерти — это проклятие, да. Но и линза. Первая смерть человека показывает, кто он. А вторая… показывает, кем он становится. А Лайт? Его не заставили стать Кирой. Он выбрал это. Потому что в глубине души… он хотел, чтобы мир склонился. И впервые в жизни — он это получил. Сынмин моргнул, глядя на экран. Глаза Эла расширены. Грудь Лайта тяжело вздымается. Завораживает, как эго проникает в логику. Как интеллект может убедить себя в чём угодно, если моральная опора — просто украшение. Я не думаю, что Кира неправ, что существует. Я думаю, мир вызвал его. Я думаю, мир нуждался в нём. Но это не делает его правым. Сила, дарованная без контекста — катастрофа. А сила, взятая? Присвоенная? Это — контроль. И Лайт — ты был слишком хрупким для контроля. Ты хотел аплодисментов больше, чем справедливости. Ты хотел признания. Даже если ценой станет твоё имя. Ты никогда не был Кирой. Ты просто первый идиот, который произнёс его имя вслух. Они ещё некоторое время молча смотрели, попивая холодный чай, который Джисон достал из холодильника. Мягкое гудение приглушённого звука и мерцание света с экрана делали комнату будто подвешенной — как будто весь остальной мир остановился для них. — Я мог бы победить тебя в шахматы, — вдруг сказал Сынмин, не отрывая взгляда от экрана. Джисон слегка поперхнулся. — Прошу прощения? — Мог бы. — Ты? — Джисон повернулся к нему, брови подняты, уголки губ дрожат от смеха. — Ты? Тупой блондин? — Я не блондин. — Ты блондин в душе, — фыркнул Джисон. — Это главное. У тебя, может, нейроны быстрые, но стратегия — мусор. — Скажи так ещё раз — и я возьму твой чай в заложники. — Валяй. У меня есть запас. Ты забыл — он наклонился с ухмылкой, — я всегда на десять шагов впереди. Сынмин прищурился. — Докажи. — Прямо сейчас? — Да. Боишься? — Тебя? Ну уж нет. Джисон поднялся с ленивым размахом, подошёл к полке. Присел, покопался и вытащил коробку с шахматами. Швырнул её между ними, словно бросая вызов. — Готовься быть униженным, детка. Сынмин уселся на пол, скрестив ноги, уже расставляя фигуры. — Я тебя уничтожу. — Чем? Своей хваткой младенца? Пожалуйста. — Со стилем. — О, я в ужасе. Они заняли позиции по разные стороны доски, колени касались друг друга под низким столом. Рукава Сынмина свисали с кистей — он откинул их с решимостью. Он ухмыльнулся. Давай сыграем, Хан Джисон.       Сынмин сделал первый ход: пешка на e4. — Начинаешь сильно, — усмехнулся Джисон. Сынмин улыбнулся, непринуждённо: — Просто… показалось правильным. Пешка на e4. Очевидное начало. Стандарт. Безопасно. Это говорит: «Я не стараюсь изо всех сил». Но если он знает, что я просчитываю, — он может переоценить. Если ответит e5 — он зеркалит. Если c5 — он утверждает своё. Сицилианская. Значит, хочет контролировать. Возможно, подозревает, что я знаю. А если делает вид, что не знает — значит, знает. Чёрт. Всё усложняется. Будь проще. Джисон приподнял бровь и скользнул своей пешкой на c5. Сицилианская. Не слишком вызывающе, не слишком мягко. Ровно настолько, чтобы сказать: «Мне не страшно. Давай станцуем». Хочешь Ферзевый гамбит? Миленько. Хочешь медленную партию? Детка, я буду сдирать с тебя кожу ход за ходом. Но я тебя знаю, Мин. Сейчас ты играешь так, как играет человек, который мне больше не доверяет. Сынмин кивнул. — Шикарно. Он двинулся быстро. Конь на f3. Джисон ухмыльнулся. — Ты пытаешься флиртовать или драться? Конь на f3. Защищает центр, но сохраняет двусмысленность. Мне нужно задать темп. Джисон становится безрассудным, когда его загоняют в угол. Если рано выведет слона — хочет заманить. Если быстро рокирует — значит, боится. Если тянет — думает слишком долго. Это чувство вины. Джисон сделал ход: конь на c6. Он наблюдает. Каждый мой морг. Каждое движение. Он не просто играет. Он препарирует. Не спрашивает. Никогда не спрашивает. Пока нож уже не у тебя внутри. Пошёл ты, детка. — Ты такой красивый, когда концентрируешься, — поддразнил Джисон, потянувшись и слегка коснувшись подбородка Сынмина. Сынмин поднял взгляд. Улыбнулся. — Ты такой… лузер. Флирт как отвлекающий манёвр. Классика Джисона. Значит, он нервничает. Пусть говорит. Пусть думает, что контролирует. Он выдвинул пешку вперёд, затем замер. — Так… ты всегда врёшь, когда говоришь, что встречаешься с Чаном? Глаза Джисона сузились. Это был не случайный вопрос. Это шах. Он целится. Чёрт. Уклониться? Отрицать? Пошутить? Джисон рассмеялся, голос чуть дрогнул: — А что? Ревнуешь? Сынмин склонил голову. — А должен? Ловушка. Всегда ловушка. Если скажу «да» — признаюсь. Если скажу «нет» — значит, равнодушен. Нейтральная зона. Притвориться, что мы просто влюблены. Он откинулся на спинку. — Ты же знаешь, я — твой. Ложь. Чистая ложь. Красивая. Как ленты на клинке. Но я позволяю ему говорить. Хочу услышать, как далеко он зайдёт. Он рокировал. Отступление. Защита. Пусть думает, что я испугался. Джисон ответил: конь на d4. — Смело, — сказал Сынмин. — Я всегда смелый. Конь на d4. Вторжение. Вызов. Он хочет реакции. Хочет страха. Я дам ему расчёт. Он передвинул слона — плавно, точно. — Шах. О. Это был не просто ход. Это тезис. Он бросает мне вызов. Он сдвинул короля. — Твой ход. Доска заполняется. Хаос в середине игры. Ферзи наготове. Пешки, словно кости, рассыпаны по полю. Сынмин двигает ладью. Ладья на e1. Закрываю центр. Даю себе пространство. Он подумает, что я осторожничаю. Обороняюсь. Но это приманка. Если он двинет коня — позёр. Если отступит — боится. Если пойдёт на размен — ищет равновесия. А если снова шахует… Он играет, чтобы победить. А если играет, чтобы победить… Он виновен. Джисон наклонил голову, жуя ту же соломинку, на лице мелькнула тень веселья — как статический разряд. Он двинул слона. Сбил пешку. Мог бы пойти на ладью. Но это было бы слишком. Он меня тестирует. Эта партия — не о фигурах. Это допрос. Пусть. Пусть думает, что я осторожен. Потому что я осторожен. С того самого момента, как установил первую камеру. С тех пор, как проследил за ним до участка. Он подозревает. Он не доверяет. Но всё равно возвращается домой. Всё ещё впускает меня в себя. Каждую чёртову ночь. Сынмин наблюдает. Слон не был жадным. Просто… расчётливым. Захват территории. И он всегда целует меня до того, как задаёт вопросы. Словно извиняется за них. Он закрыл глаза. Прокрутил каждый ход. e4, c5, Nf3, Nc6… Сицилианская, ясно. Он хотел контролировать с самого начала. Он открыл глаза. Конь на f5. — Шах. Вот как. Он больше не тянет. Он охотится. Блокировка пешкой. Он ускоряется. Делает рискованные размены. Хватит притворства. Это эндшпиль. Джисон атакует. Ладья скользит вперёд. Он говорит «да». Да, я слежу за тобой. Да, я знаю всё. И что? Он двигается. Агрессивно. Если победит — признается. Если проиграет — он невиновен. Если ничья — он боится. Атака на коня. Джисон парирует: — Шах. У Сынмина сжалось сердце. Он поднял взгляд на Джисона, и тот усмехнулся ему в лицо. Это он. Теперь ты знаешь. И что? Всё равно позволишь мне владеть тобой. Джисон откинулся, взгляд мягкий, почти любящий. Словно это — свидание. Не признание. Не война. Сынмин вздохнул и увёл короля в сторону. Ты всё равно будешь спать рядом. Ты всё равно откроешь рот, когда я скажу. Потому что мы победили. На доске. В твоём теле. В твоей грёбаной душе. — Твой ход, — прошептал Джисон. Сынмин посмотрел на него. И улыбнулся. Он больше не сдерживается. Хорошо. Я тоже. Он пытается доминировать. Каждый ход — агрессия, каждое выражение лица — самодовольство. Я знаю, что это. Это уже не про шахматы. Это — о том, кто владеет тишиной между нами. И самое хреновое… Это то, как легко было бы дать ему победить. Притвориться милым и покорным, а потом забраться к нему на колени и поцеловать, как будто я благодарен. Но я не благодарен. Я лучше. Он резко двинул ферзя по диагонали. Глаза Джисона дёрнулись. О. Значит, ты действительно играешь, чтобы победить. Смотри на тебя. Маленькая мышка с когтями. Думаешь, сможешь перехитрить меня? Я жил у тебя в голове, детка. Я знаю, когда ты фальшиво улыбаешься. Я знаю, когда ты пытаешься манипулировать мной эмоционально. И всё равно я выиграю. Потому что я никогда не проигрываю. Не тебе. Он резко двинул ладью, прижал слона. Фигуры щёлкнули по доске слишком громко — словно выстрелы в церкви. Он ускоряется. Чуть теряет точность. Дёрнулась губа. Это раздражение. Он злится, что я не поддаюсь. Прекрасно. Злись. Бесись, мать твою. Потому что я уже видел, как это закончится. Я прокрутил эту партию в голове пять раз. И в четырёх из пяти — я побеждаю. В пятом… я позволяю тебе кончить на меня, пока плачу. Но только не сегодня. Его рука зависла — и опустила коня. Вилка. Королю и ладье Джисона угрожают одновременно. Джисон чуть откинулся назад. Соломинка упала на пол. Он даже не попытался поднять её. Чёрт. Это было резко. Он больше не оборонительный Сынмин. Даже не любопытный, манипулятивный Сынмин. Он — нечто другое. Он почуял кровь. И она — моя. — Думаю, ты мне нравишься таким, — сказал Джисон, улыбаясь без тепла. — Серьёзным. Беспощадным. Сынмин не улыбнулся. Его губа едва заметно дёрнулась. — А мне ты нравишься таким, — отозвался он, — проигрывающим. Это попало. Пальцы Джисона сжались на основании ладьи, прежде чем он сделал ход. Следующие несколько ходов были размыты — сплошное наступление, сплошной огонь. Ферзи столкнулись. Короли бежали. Доска горела. Не давай ему шанса. Не давай надежды. Сломай его. Сейчас. Продолжай провоцировать. Продолжай улыбаться. Пусть зазнается. А потом — Убей. И тогда Сынмин увидел это. Путь. Шах и мат. Нечто маленькое. Точное. Не громкое, не драматичное, не эффектный захват и не жертва. Просто идеальное расположение. Последний сдвиг ферзя. Одна ошибка Джисона. Он подстроил приманку. И Джисон — самодовольный, разогретый, чуть-чуть нетерпеливый — повёлся. Он двинул ладью, забрав последнего коня Сынмина. Сынмин улыбнулся — мягко и медленно, как распускающийся цветок. — Шах и мат.