OBSESSION

Детская площадка оглушала смехом и визгами, но Сынмин сидел там, куда шум не доходил. Его спина упиралась в шероховатую кору дерева, колени были поджаты к груди, взгляд рассеян — будто он смотрел сквозь бегущих детей и их игры. Он не услышал шагов, пока тень не легла поверх его. — О чём ты думаешь? — тихо спросила Хёри. Сынмин не ответил. Она вздохнула, но всё же опустилась рядом, аккуратно складывая складки юбки. Некоторое время она не настаивала. Они просто молча смотрели, как дети бегают по двору, их смех и звонкие крики уносились ветром. — Тебе стоит вернуться в класс, Сынмин, — сказала она наконец. — Госпожа Чон сказала, что ты часто пропускаешь занятия… она волнуется за тебя. Я тоже. Тишина. Вздох прозвучал снова, на этот раз глубже, с оттенком раздражения. — Знаешь… у тебя большой потенциал. Ты всегда был одарённым ребёнком. Если бы ты только сосредоточился на учёбе и держал высокие оценки, ты мог бы поступить на университетскую стипендию. На случай, если… ну, ты понимаешь… Она замолчала. Но Сынмин понял. Они оба понимали. Пятнадцать. Ему было пятнадцать. В этом возрасте уже никто не хотел тебя. Подростков редко усыновляли. Семьи искали младенцев. Малышей. Детей, которых можно формировать, чьи глаза ещё широко распахнуты, а сердца открыты. Не подростков с острыми углами, неуверенностью и хаосом взросления. Сынмин понимал, почему никто не захочет его. Девять лет прошло с тех пор, как умерли его родители. Девять лет в приюте. Девять лет он смотрел, как другие дети приходят и уходят. Семьи приезжали, улыбались, раскрывали объятия. А потом — очередное прощание. Очередной ребёнок уходил начинать новую жизнь, а он оставался, махал рукой, изображал улыбку. Делал вид, что не больно. Сынмин никогда не заводил настоящих друзей. Он и не хотел. Так было проще. Зачем привязываться, чтобы снова потерять? Он не был глуп. Он прекрасно знал, зачем люди хотят детей — малышей, которых можно держать на руках, учить ходить, хлопать в ладоши, крутить педали велосипеда. Но для Сынмина это время прошло. Он больше не был милым и маленьким. Он был всего лишь подростком — долговязым, неловким, полным комплексов, облепивших его, как вторая кожа. Кому он нужен? Он чувствовал себя отбросом, обломком несбывшейся мечты, почти человеческим мусором. Он не знал, кем ему быть. Он понимал, что тратит свои подростковые годы впустую, наблюдая, как они ускользают, словно принадлежат не ему. Его так называемые друзья в приюте — те, кого тоже не усыновили, — хотя бы старались: зарывались в книги, готовились к экзаменам, царапали себе будущее. А Сынмин сидел с пустым взглядом, уставившись в бездну собственных мыслей, и не делал ничего. С тех пор, как умерли родители, он плыл по течению. Ему никогда прямо не говорили — его не усаживали и не объясняли, пока ему не исполнилось девять и он не стал «достаточно взрослым». Но в глубине души он всегда знал. Знал, что за ним никто не придёт. Что мягкие лица в его памяти давно превратились в призраков. В девять лет мисс Хёри объяснила ему мягко, своим отрепетированным тоном: его родители мертвы уже три года. Они не вернутся. Теперь он один. Ах да, и ещё: когда ему исполнится восемнадцать, его выкинут из приюта, поэтому стоит подумать о будущем. Вот и всё. Вот и было «откровение» его жизни. Пустые годы, пролетавшие слишком быстро, лишённые смысла. Он говорил себе, что должен учиться, делать хоть что-то, чтобы вырезать себе место в мире. Но правда была в том, что внутри Сынмин чувствовал себя слишком мёртвым, чтобы даже попытаться. — Ты слишком громко думаешь, Мин, — сказала Хёри, возвращая его в реальность. Он моргнул, потом отвернулся, уставившись в пустое пространство перед собой. — Это не важно. Не волнуйтесь, я не задержусь здесь надолго. Как только мне исполнится восемнадцать, вы избавитесь от меня навсегда. Вам больше не придётся заботиться обо мне. — Слова вышли слишком горькими. Ответ Хёри прозвучал не жёстко, но и не мягко: — Сынмин, я говорила тебе это бесчисленное количество раз. Перестань так говорить. Ты не обуза. Никогда не был. Я не понимаю, почему ты всё время думаешь иначе. Он резко усмехнулся. — Думаю? Мисс Хёри, вы знаете свою работу. Я тоже. Я понимаю, как это утомительно — таскать за собой угрюмого ребёнка, который только и делает, что плетётся по этому месту. Но, пожалуйста, оставьте меня. Или переведите в другой приют, если я слишком мешаю. Или в трудовой лагерь. Мне всё равно. — Сынмин… — её голос сломался, стал слишком грустным, слишком тяжёлым. Когда он наконец посмотрел на неё, её лицо было искажено виной. Он дрогнул. На секунду смягчился. — Почему… — выдохнула она, приблизившись. — Сынмин, мы заботимся о тебе. Да, я знаю, что это моя работа — заботиться о детях. Но это моя работа потому, что я сама её выбрала. Потому что я люблю детей. Потому что я люблю тебя. Никогда не думай иначе. Горло Сынмина сжалось. Он яростно моргнул, удерживая слёзы, не в силах встретиться с её глазами. — Сынмин, — продолжала она уже мягче, — я знаю, мир был к тебе жесток. Он отнял слишком много — твоих родителей, твоё детство, твоё счастье. Но знаешь, чего он не смог отнять? Он поднял взгляд. Она слабо улыбнулась и ткнула его пальцем в лоб. — Этот ум. Я знаю, какой ты умный, какой ты способный. И когда госпожа Чон или я говорим тебе учиться, играть, заботиться о себе — это не потому, что хотим избавиться от тебя, когда ты повзрослеешь. Это потому, что у тебя есть так много, чего ты сам в себе не видишь. Потому что ты достоин узнать, насколько ты талантлив. И всё это — не для нас, Сынмин. Не для меня. Не для госпожи Чон. Ни для кого. Это для тебя. Чтобы в тот день, когда тебе придётся уйти из этого места, ты не просто выжил. Чтобы ты знал — ты свободен, ты силён, и ты любим. — Она улыбнулась, ласково проведя рукой по его голове. — Восемнадцать — это всего лишь число. Мы не перестаём заботиться, когда часы пробьют твой день рождения. Многие из сотрудников когда-то сами были сиротами здесь. Кого-то усыновили, кого-то нет, но они всё равно возвращаются. Они всё равно помогают, всё равно остаются частью этого места. Мы заботимся о каждом из них — будь то восемнадцать лет или пятьдесят. И о тебе мы тоже заботимся, Сынмин. Он не заметил, как слёзы вырвались, пока не почувствовал их на её плече. Её руки обняли его, и объятие было похоже на материнское. Мисс Хёри никогда не была замужем, у неё не было собственных детей, но её сердце всегда было достаточно большим для десятков. Она сделала своей жизненной миссией одно: обнимать таких детей, как он, у которых никого больше нет. И впервые за долгое время Сынмин позволил себе поверить в это. Может быть… может быть, он не так одинок, как думал. — Спасибо, мисс Хёри, — прошептал он и почувствовал её улыбку у своей линии волос. — Я верю в тебя, Сынмин, — тихо сказала она, бережно обхватывая его лицо ладонями. — Я знаю, ты найдёшь всё, что ищешь. Всю ту любовь, которой жаждешь, всю ту безопасность, которой заслуживаешь. А до тех пор… Её большой палец мягко скользнул по его щеке. — До тех пор я буду рядом. Отдавать тебе всё, что смогу. Потому что ты этого достоин. Больше, чем думаешь. Сынмин с трудом открыл глаза. Зрение плавало, то прояснялось, то вновь терялось в неясности. Голова казалась невыносимо тяжёлой, каждая пульсация боли отзывалась в тупой ломоте по всему телу. Горло сжалось, он слабым кашлем вырвался, и когда глаза настроились достаточно, первым, что он заметил, была одежда на нём… толстовка, шорты. Не его. Ткань пахла чужим, чистым, но не его собственным запахом. Он быстро моргнул, пытаясь заземлиться, но и комната вокруг казалась чужой. И затем — словно прорвало плотину — воспоминания нахлынули обратно, обрушившись волнами до удушья. Его желудок подскочил. Грудь сжалась. Нет, нет, нет, это нереально. Это не происходит. Его не похитили. Он не здесь. Это просто сон. Должно быть, это просто сон. Его дыхание стало прерывистым, рваным, паника подползла по позвоночнику, и он судорожно затрясся. Он вцепился в простыни, отчаянно нуждаясь в чем-то твёрдом, чтобы вернуться в безопасное, в нормальное состояние… Дверь скрипнула и открылась. Сынмин вздрогнул, сердце ударило как кувалда в грудную клетку, и он резко поднял взгляд. Чонин вошёл, спокойный как всегда, мягкая улыбка играла на губах, словно это было ничто иное, как обычное утро. Сынмин инстинктивно откинулся к изголовью кровати. — Ты проснулся, — сказал Чонин, садясь на край кровати так, будто принадлежащее ему место. Голос был ласковым, почти нежным. — Как ты себя чувствуешь, хён? Эта сладость заставила Сынмина хотеть вырвать содержимое желудка. Он почти рассмеялся, горько и режуще. — Где, чёрт возьми, я? — голос его треснул от ярости. Чонин вздохнул, как будто уже разыгрывал этот момент, готовясь к нему. — Хён, сейчас не вре— — ЧОНИН! — голос Сынмина прорвал комнату, сырой, отчаянный. — ПРОСТО, ЧЁРТОВ, СКАЖИ МНЕ! ГДЕ. Я. ЧЁРТ. ВОЗЬМИ? — он кричал, пока горло не жгло, дрожа, словно загнанное в угол животное. Каждое волокно его тела требовало рвануться вперёд, врезать Чонину в стену, вырваться отсюда, но тело предало его, слабое и дрожащее. Улыбка Чонина исчезла. Он вдохнул, успокаиваясь. — Хён. Если ты не заткнёшься, мне придётся тебя связать. — Его слова были сдержанными, предупреждающими. Сынмин фыркнул, губы изогнулись в чем-то близком к насмешке. — Мне плевать. Попробуй, ублюдок. — Голос был сиплым, но пропитан ядом, он тащился к краю кровати, дюйм за дюймом, будто мог укусить. — Но ты ничего не сделаешь. Ты не причинишь мне вреда. Я знаю это, Инни. Ты настолько одержим мной — это жалко. — Он пронзительно захохотал, остро и жестоко, от чего челюсть Чонина напряглась. Внезапно Чонин сорвался. Он схватил Сынмина и сшиб его с кровати, швырнув на пол. Крик вырвался из груди Сынмина, когда Чонин прижал его, вытащив из кармана ленту с леденящей точностью. — Нет! Отвали! — Сынмин яростно бился, конечности метались, но хватка Чонина была крепкой. Младший связал ему запястья за спиной, туго завязав шёлковой лентой. Тёплое, резкое дыхание Чонина лизнуло ухо Сынмина, пока старший тщетно извивался под ним, крича до охриплости. — Не испытывай меня, детка, — голос Чонина опустился до чего-то тёмного, стиснутого зубами. — Тебе повезло, что я в хорошем настроении, иначе было бы хуже. Лента впилась в кожу, когда Чонин обмотал ею лодыжки, связав его, словно добычу. Но вместо страха Сынмин вновь рассмеялся, пусто и злобно. — Это всё, на что ты способен? — выплюнул он, грудь тяжело вздымалась. — Ленты? Чёртовы ленты? Я же говорил тебе, Инни — ты одержим мной. Ты не посмеешь сделать что-нибудь. Ты не причиняешь мне вреда. Рука Чонина резко взлетела, стиснув лицо Сынмина, заставляя его смотреть прямо в глаза. Голос стал низким, дрожавшим от сдерживаемой ярости. — Да. Я, сука, люблю тебя. Но не путай мою мягкость со слабостью. — Его большой палец вонзился в щёку Сынмина с жестокостью. — Я знаю, как ставить плохих щенков на место. — Взгляд его пылал, неотступный. — Так сиди. Будь послушен. Или я всё испорчу. Губы Сынмина изогнулись, на языке — колкое возражение — Дверь снова открылась. Голова Сынмина так резко повернулась к ней, что шея заболела, кровь гудела в ушах. Один за другим вошли они. Феликс. Хёнджин. Чанбин. Джисон. Чан. И чёртов Минхо. Каждый вздох подкосился внутри него. Грудь его зашаталась, паника взлетела до неуправляемой, жгучей, прожигавшей тело, зрение вновь помутнело, но теперь не от сна, а от слёз, льющихся слишком быстро, чтобы остановиться. Нет. Нет. Нет. Нет. Желудок перевернулся. Он хотел вырвать. Хотел разорвать себе запястья, пилить ленты у лодыжек, пока они не порвутся, выцарапать путь из этой комнаты, этого кошмара, этой ловушки. Он едва заметил мягкое прикосновение сначала, пальцы, скользнувшие по его влажным щекам, смывающие дрожащие дорожки слёз. Взгляд потянулся вверх, тяжёлый и разбитый, и встретил глаза Джисона. Джисон опустился на колени перед ним, улыбаясь с такой нежностью, что это чувствовалось, как нож в животе. — Привет, детка, — прошептал Джисон, голос сладок, невыносимо сладок. Сынмин разлетелся на части. Он навзрыд заплакал так яростно, что это дрожало в его костях, свернувшись в комок, желая исчезнуть. Плечи его сжались внутрь, тело пыталось уменьшиться, стать слишком маленьким, чтобы к нему прикасались, слишком маленьким, чтобы его видели. Нет, нет, нет — он не может быть здесь, он не должен здесь быть — он должен бежать, должен вырваться — Но он был связан. Беспомощный. В ловушке. Комната опустилась в удушающую тишину, все шесть пар глаз прикованы к нему, впиваясь в его разорение. Никто не протянул руки. Они давали ему пространство, как хищники, наблюдающие, как раненое животное истощается перед финальным ударом. — Пожалуйста… — голос его треснул. Грудь содрогнулась с каждым словом. — Пожалуйста, отпустите меня… Мольба сорвалась в вопль, сырая и яростная, рвущаяся из горла, пока не кровоточила. — ОТПУСТИТЕ МЕНЯ! ПОЖАЛУЙСТА, ОТПУСТИТЕ МЕНЯ! Я СДЕЛАЮ ВСЁ! КЛЯНУСЬ — Я НИЧЕГО НЕ СКАЖУ ПОЛИЦИИ! Я УЙДУ — Я, ЧЁРТ ПОБЕРИ, УБЕГУ ОТСЮДА — Я СМЕНЮ ИМЯ! ПОЖАЛУЙСТА, ПОЖАЛУЙСТА! Тело его конвульсивно содрогалось от криков, ленты впивались в кожу из-за того, как яростно он боролся. Слёзы Джисона тоже скользили по щекам, но он не переставал улыбаться. Он снова протянул руку, так мягко, обхватив лицо Сынмина, касаясь его влажной щеки большим пальцем. — Ты дома, детка, — пробормотал Джисон, голос срывался на словах, хотя улыбка оставалась. — Наконец. Сынмин мотал головой, яростно, снова и снова, движение было судорожным, слёзы разбрызгивались, он задыхался от рыданий. Голос рвался до хрипоты, почти неразборчивый от отчаяния. — Пожалуйста, Сони… пожалуйста… отпустите меня… ОТПУСТИТЕ МЕНЯ! Сынмин кричал, пока горло не огрубело. Его голос треснул, распался, превратился в вопль, не похожий на человеческий звук. Он тряс стены, разорвал тишину на осколки боли, и мальчики сели недвижимо посреди бури. Первым двинулся Феликс. Он не выдержал звука, рыдания Сынмина рвались в его груди, будто кто-то вырывал из него душу по кусочку. Феликс бросился вперёд, упав на колени, обхватив его, прежде чем Чонин или кто-то ещё успели остановить. Сынмин не сопротивлялся. У него не осталось сил бороться. Он просто рухнул на грудь Феликса, всхлипывая до тех пор, пока лёгкие не обожгло, давясь криками, дрожа. — Тсс… всё в порядке, детка. Всё в порядке. — Феликс шептал, голос дрожал, хотя он пытался звучать успокаивающе. Он прижался щекой к влажным волосам Сынмина, позволяя собственным слёзам свободно течь по лицу. Сынмин мотал головой, слова выплёскивались из его разбитого рта отрывками. — Нет, Ликси… нет. Я хочу уйти — я не хочу быть здесь! Пожалуйста — отпустите меня, мне не нравится это место, я не— отпустите меня, отпустите, отпустите, отпустите! Феликс только покачивал его мягко, держал крепче, как будто мог защитить его от той самой боли, которую он причинил. Он сквозь слёзы улыбался, лицо его было мягким, невыносимо нежным, как будто в этом моменте не было ничего чудовищного. — Я люблю тебя, — прошептал Феликс в ухо Сынмину, проводя дрожащими пальцами по его волосам. — Я люблю тебя так, очень-очень сильно, мой милый Мин. Я люблю тебя навсегда. Я никогда-никогда тебя не отпущу. Крики Сынмина распались на всхлипы, тело его свернулось в комке в объятиях Феликса, пока буря не притухла. Комната опустилась в тяжёлую тишину. Остальные сидели молча, глаза их были влажны, глотки застряли от несдержанных слёз, но никто не подошёл ближе. Они наблюдали за Сынмином, каждое его истерзанное всхлипновение вонзалось в их собственные груди, словно нож. Время тянулось. Голова Сынмина повисла на плече Феликса, тело его было совершенно опустошено. Он был тихим теперь не потому, что боль утихла, а потому, что внутри него не осталось ничего, чем можно было бы делиться. Глаза его были пусты, безжизненны, выжжены изнутри, уставившись в пространство. Это была та же пустая мёртвенность, которую он помнил, когда мисс Хёри впервые сказала ему, что его родители ушли. Та же оцепенелая тяжесть на груди, то же пронизывающее до костей убеждение, что нечто ценное было украдено навсегда. Он был жив, но внутри чувствовал себя ушедшим. Рука Феликса машинально проводила пальцами по волосам, гладя, успокаивая. Но ритм этого прикосновения уже не достигал его. Сынмин просто сидел, безжизненный в его объятиях, слёзы подсыхали на коже. И затем раздались мягкие шаги. Сынмин с трудом поднял тяжёлые глаза, движение было медленным, натужным, будто даже поднять голову было невыносимо. Взгляд его встретил Минхо. Минхо стоял над ним, собственные глаза были заплаканными, подхваченными кровью, слёзы текли по щекам тихими реками. Он опустился на колени, пока не оказался на уровне Сынмина, заглядывая прямо в разбитое лицо. Грудь Сынмина сжалась. Смотреть на него было больно. Больнее всего на свете. Губы Минхо едва дрогнули в слабой улыбке, ломкой, хрупкой. Голос его запнулся, когда он сказал: — Прости меня, Сынмин. И этого оказалось достаточно. Сынмин снова рухнул в рыдания, яростно, сыро, звук разрезал комнату, как стекло. Всё его тело согнулось вперёд, слёзы хлынули по лицу, он открыто вопил. Контроль Минхо тут же исчез. Он ринулся вперёд, подхватил Сынмина, прежде чем тот полностью развалился, прижимая его отчаянно к груди, губами целуя промокшие волосы, лоб, куда только мог дотянуться. — Мне так жаль, детка, — проглатывал он слова, голос сдавлен и ломался. — Хёну так, так жаль… Сынмин не сопротивлялся. Он даже не шевельнулся. Тело его лежало неподвижно в объятиях Минхо, лишь его всхлипы свидетельствовали о том, что он ещё жив, ещё в сознании, ещё пленник этого кошмара. — Почему… — его голос разбивался на осколки, захлёбываясь в рыданиях. — Почему, Минхо-хён… почему? Звук его сломанного голоса пронзил Минхо, словно клинок. Он обнял его крепче, его тело тряслось, а слёзы падали на кожу Сынмина. — Потому что… потому что хён любит тебя слишком сильно. Слишком сильно. И ему так, так жаль, малыш. Прости… Слова растворились в рыданиях, всё тело Минхо содрогалось, он прижимал Сынмина ближе, раскачивал его в отчаянии, нашёптывая извинения, обещания и молитвы ему в ухо — и ни одно из них не могло исцелить разрушение между ними. Вокруг мальчики плакали молча. Никто не смел заговорить. Сынмин слегка покачал головой — слабый, почти незаметный жест сопротивления. Его голос, охрипший и надломленный, прозвучал едва слышно: — Хён… где Лиан и Тэхён… Вопрос заставил дыхание Минхо сорваться. Он с усилием сглотнул, ладонями обхватил влажные щёки Сынмина. Склонился и коснулся его лба поцелуем, словно этот маленький жест мог смягчить готовую сорваться ложь. — Они здесь. С ними всё хорошо, малыш. Тебе не о чем волноваться. Но мёртвые глаза Сынмина поднялись к нему — тусклые, стеклянные. Он снова покачал головой. Слабо. — Нет… я… я должен их увидеть… пожалуйста. Пожалуйста… Минхо закрыл глаза на мгновение, ломаясь изнутри. Затем повернул голову, едва заметным движением подбородка давая знак Хёнджину и Чанбину. Его голос сорвался почти беззвучно: — Приведите их. Комната погрузилась в гнетущую тишину, настолько густую, что Сынмин слышал тяжёлый стук собственного сердца. Он больше не мог смотреть на Минхо — опустил взгляд к полу, зрение затуманилось, а ленты врезались в запястья от того, что он тянул их, сам того не замечая. Хёнджин поспешно смахнул с лица набухшие от слёз следы, словно ребёнок, застигнутый плачущим, и ощутил на талии крепкую руку Чанбина, прежде чем они оба выскользнули за дверь. Несколько растянутых, невыносимых минут — ничего. Воздух становился всё плотнее, удушливее. Сынмин сосредоточился на дыхании: вдох-выдох, вдох-выдох, но каждый вдох был резким, поверхностным. А потом — дверь распахнулась с грохотом. Первым вошёл Чанбин, волоча тело и бросив его на пол, словно ненужный груз. Фигура застонала от удара, лицо скрыто, запястья связаны, лодыжки ободраны от верёвки. Чанбин сорвал покрывало и выдрал кляп. — СЫНМИН! — голос Лиана сорвался мгновенно, хриплый, полный паники. За ним вошёл Хёнджин, полутаща, полуподдерживая Тэхёна. Его лицо было в синяках, губы разбиты, одежда порвана, запястья изрезаны до крови. Вид этого разорвал Сынмина изнутри. Облегчение и ужас обрушились одновременно, хлынули в жилы огнём и льдом. Его грудь сжалась. Голос сорвался в удушливом рыдании: — Лиан… Тэ… — Сынмин! — крик Тэхёна прорезал воздух, наполненный отчаянной срочностью. — Чёрт! Мин, ты… ты в порядке? Скажи, что ты в порядке! Сынмин кивнул, но его голова была слишком тяжёлой, горло сжалось, слова застряли. Его глаза жгло от вида их изуродованных лиц, от того, как тяжело им даже дышать. Их воссоединение длилось всего несколько секунд, прежде чем новый голос резко разорвал тишину. — Ну что ж. — Голос Чана был обманчиво спокойным, слишком спокойным, словно ровное дыхание перед тем, как нож погружается в плоть. — Раз уж мы все здесь, пора становиться серьёзными. Он подошёл ближе, медленно опустился на колени перед Сынмином. Его рука коснулась влажных прядей, убирая их с лица. — Малыш, — прошептал он, его голос звучал как отравленная колыбельная, — тебе придётся быть очень честным с нами, хорошо? Мы зададим тебе несколько вопросов, и ты должен отвечать правдиво… иначе Лиан и Тэхён пострадают. Сильно пострадают. Предупреждение, скрытое в мягкости, сжало желудок Сынмина так, что его вырвало бы. Его глаза расширились, губы задрожали, грудь вздымалась слишком быстро. Чан наклонился и коснулся губами макушки его головы, затем поднялся и направился к двоим связанным мальчикам. — От нас вы ничего не получите, больные ублюдки! — выплюнул Тэхён, его голос был хриплым, но яростным. Он дернулся в путах, сверля Чана взглядом. — Мы не будем отвечать на ваши ебаные вопросы, ублюдки! Чан даже не дрогнул. Его выражение не изменилось. — Тебе и не придётся ничего говорить, — вмешался Чанбин, его голос был груб и холоден. Он скрестил руки, глаза вонзились в Сынмина. — Всё нам расскажет Сынмин. Сынмин опустил взгляд к полу, его сердце билось так сильно, что причиняло боль. Его руки дрожали на коленях. Нет. Нет. Нет. Нет. Вот оно. Вот тот самый кошмар, о котором он молился, чтобы никогда не стал реальностью. — Малыш, — снова произнёс Чан, голос его звучал обманчиво спокойно, почти ласково. — Какие ещё участки ты уведомил? Губы Сынмина приоткрылись, но звука не последовало. Горло сжалось. Чан тихо вздохнул, присев ближе. — Над твоим делом работают только Рю и Ким? Или ещё кто-то? Молчание. Сынмин не мог пошевелиться, не мог дышать. Скажи он хоть слово — и предаст всё. Замолчи — и… Чан глубоко вдохнул, выпрямился и повернулся к связанным мальчикам. — Давай, Сынмин. Ответь мне, — вновь попробовал он. Ответа не последовало. Губы Чана изогнулись в хищной усмешке, прежде чем его ботинок с силой врезался в живот Лиана. — А! — крик Лиана разорвал воздух. Он скорчился от боли, тело сотрясалось в судорогах. Глаза Сынмина расширились, в желудке всё оборвалось, к горлу подступила желчь. Он закричал, захлебнувшись: — СТОЙ! НЕТ! Но Чан не остановился. Его ботинок вдавился в живот Лиана, давя на лёгкие. Лиан задыхался, хрипел, звуки были невыносимы. — Ну же, малыш, — протянул Чан мягко, издеваясь. — Ответь мне. Или хочешь, чтобы и этот тупица закричал? Дыхание Сынмина сбилось, превратилось в рваные, захлёбывающиеся судороги. Всё тело дрожало, паника накрыла его так стремительно, что зрение поплыло. — НЕТ! НЕТ! ЧЁРТ, ПОЖАЛУЙСТА — НЕ ТРОГАЙ ИХ! ПРОШУ! ОНИ НИ В ЧЁМ НЕ ВИНОВАТЫ! Я МОЛЮ ТЕБЯ! — вопль вырвался из его груди, дикий, отчаянный, голос сорвался, расколовшись от напряжения. Никто не слушал. Кулак Чанбина обрушился на лицо Тэхёна. Резкий треск удара отозвался в комнате. Тэхён рухнул на пол, закашлялся, выплюнув кровь. Он даже не сопротивлялся, только принял удар, тело его сложилось, он стонал от боли. Сынмин снова закричал — громче, отчаяннее, так, что голос его едва не сорвался окончательно. Тело его тряслось, слёзы ручьями катились по щекам, мольбы пропадали в пустоте. — СТОЙ! ХВАТИТ! Я СДЕЛАЮ ВСЁ, ЧТО ХОЧЕШЬ, ПРОСТО НЕ ТРОГАЙ ИХ! Но Чан лишь чуть склонил голову набок, спокойный, уверенный, наблюдал, как Сынмин ломается, словно ждал именно этого момента. — Тогда ответь мне, малыш, — прошептал он, голос низкий, увещающий. — Ты можешь их спасти. Только ты. Лиан корчился на полу, прижимая руки к животу, туда, где ударил ботинок Чана. Тэхён сплюнул кровь, его голова бессильно повисла, но глаза всё ещё горели. — Не… не трогай их снова, — прохрипел Сынмин, голос его был таким хрупким, что мог рассыпаться в воздухе. Чан снова присел, взгляд его был острым, но обманчиво мягким. Он убрал влажные пряди волос с бледного лица Сынмина. — Сладкий, смотри на меня, — прошептал он. И когда Сынмин, красноглазый, полный слёз, поднял взгляд, Чан мягко улыбнулся. — Какие участки ты уведомил? Кто знает, где ты? Сынмин резко затряс головой, сжал губы. Он не мог. Если выдаст эту информацию, если сломается — всё будет потеряно. Улыбка Чана погасла. — Ты делаешь неправильный выбор, малыш. Прежде чем Сынмин успел вдохнуть, ботинок Чанбина со всей силы врезался в рёбра Тэхёна. Комнату пронзил звук удара, за ним — рваный, мучительный крик Тэхёна. Хёнджин схватил его за руку, силой удерживая на ногах, пока тот задыхался, кровь окрасила губы. — ПРЕКРАТИ! ПОЖАЛУЙСТА! — голос Сынмина сорвался, он рванулся вперёд, но Минхо удержал его, слёзы катились по щекам и у него тоже. — Ты убиваешь их! Прошу, пожалуйста, не надо — — Тогда скажи нам, — перебил Чан, всё так же спокоен, его голос разрезал хаос. — Нужно лишь одно слово, малыш. Всего одно. Сынмин рыдал, тряс головой. Мысли рушились, дыхание захлёбывалось. Феликс гладил его по спине, вырисовывал круги, шептал отчаянно на ухо: — Прошу, Минни, скажи хоть что-нибудь, я не могу смотреть, как они тебя мучают… — голос его дрогнул, сломался. — НЕТ! — завыл Сынмин. — Нет, я не могу! Не могу! Улыбка Чана стала холоднее. Он выпрямился, тень его легла на дрожащее тело Лиана. — Последний шанс. Молчание. И тогда ботинок снова обрушился, на этот раз сильнее, вдавился в грудь Лиана, и тот закричал — пронзительно, по-звериному. Тэхён, задыхаясь, крикнул имя Сынмина, умоляя его не сдаваться, не произносить ни слова. Сынмин закричал вместе с ними, голос его разорвался, тело сложилось вперёд, будто его рвали изнутри. — СТОЙ! ПОЖАЛУЙСТА! Я СКАЖУ! Слова вырвались прежде, чем он осознал, что сказал. Голос был разбитым воплем. Всё тело обмякло, опустилось, слёзы текли непрерывным потоком, а в комнате воцарилась ледяная тишина. Ботинок Чана застыл. Он посмотрел на Лиана, затем на Сынмина. Его лицо вновь озарила пугающе нежная улыбка. — Молодец, мой мальчик. Сынмин захлебнулся рыданием, грудь его ходила ходуном — он понял, что только что сделал. Комната застыла. — Я… я расскажу всё… — СЫНМИН, НЕТ! — голос Лиана сорвался в пронзительный крик. — НЕ ПОДДАВАЙСЯ! ПУСТЬ ХОТЬ УБЬЮТ МЕНЯ — Его возражение оборвал резкий удар по лицу. Звук треснул, за ним последовал стон. Голова Лиана бессильно мотнулась в сторону, кровь стекала по губам. — Хватит… не надо… — голос Тэхёна прозвучал сипло, сорвано. Лицо его уже превратилось в сплошной синяк, но глаза горели, он отчаянно качал головой, моля без слов: не говори им ничего. Но Сынмин больше не мог поднять взгляд. Он уставился в пол, голос дрожал, когда слова с трудом рвались наружу: — Я… я не знаю, есть ли ещё офицеры, кроме детектива Рю… или нуны Дженни… Тишина, что последовала, стала невыносимой. Даже воздух сгустился, давил на грудь. — Главные участки… уведомил Лиан… — выдавил Сынмин, заикаясь, горло его было разодрано. — И все доказательства… до моего дня рождения… мы передали… Брови Чана нахмурились, его тень легла на Сынмина. Он снова присел, лицо оставалось непроницаемым. — Какие участки? Сынмин дрожал, губы подрагивали. — …По всей Корее. Просто подали отчёты. В основном в Пусане и Чеджу… Тихое проклятие сорвалось у Чана. Сынмин зажмурился. Всё кончено. Он отдал им преимущество. Вина накатила волной, словно желчь в горле. Он думал, что сможет быть сильным. Думал, выдержит. Но не смог. Он оказался слабым — жалким. И всё же, что-то внутри кричало: остановиться сейчас нельзя. Если уж он предал себя — теперь будет сопротивляться до конца, даже если это его убьёт. — …Но, — прошептал Сынмин, и все взгляды разом обратились к нему. Голос его был тихим, надломленным, но в нём звенела твёрдость. — Теперь это уже не имеет значения, Чанни-хён… — он поднял голову, сквозь слёзы глаза его вспыхнули. — Потому что детектив Рю и нуна Дженни уже идут. Они найдут нас… и утащат вас всех в тюрьму. Улыбка Чана медленно изогнулась в хищную ухмылку. Он откинул с щеки Сынмина влажную прядь, его прикосновение было издевательски нежным. — Пусть приходят, сладкий. Мы их встретим. И смех, что последовал, заставил желудок Сынмина сжаться. Ярость пробила туман страха, вспыхнула обжигающим пламенем. Не думая, он резко рванулся и вцепился зубами в руку Чана, пока не почувствовал вкус крови. — Чёрт! — зашипел Чан, отдёрнув руку, в глазах мелькнуло изумление. Сынмин глядел на него, грудь ходила ходуном. — Я знаю, они идут! Они найдут нас и потащат вас за шиворот в тюрьму! Им даже не нужны будут доказательства — вы больные, ёбаные психи— Слова оборвал удар. Кулак Чонина врезался ему в лицо, звук был резким, безжалостным. Тело Сынмина рухнуло набок, издав сдавленный крик. — Чонин! — рявкнул Чан, сжимая окровавленную руку. Но Чонин лишь приложил палец к губам, призывая к тишине, даже не взглянув на него. — Нет, хён, — голос Чонина был ледяным, взгляд его впился в корчившегося Сынмина. — Он слишком часто дерзит в последнее время. Сынмин застонал, пытаясь отползти, но Чонин пошёл следом, опустился на корточки, и его тень накрыла Сынмина с головой. — Веди себя хорошо, щенок, — протянул он слащаво, голос его звенел мертвенной сладостью. — Плохим щенкам не достаётся ласка. Глаза Сынмина налились слезами, лицо его исказили ярость и отчаяние. — ЗАТКНИСЬ, СУ— Очередная пощёчина оборвала слова, голова резко дёрнулась в сторону. Щека вспыхнула огнём. — Что? — Чонин скривился в насмешке. — Думаешь, эти никчёмные детективы придут за тобой? Эти? — Чонин, хватит… — голос Джисона дрогнул, мягкий, полный тревоги. Но Чонин не дал ему договорить. — Нет, хён. Он должен это услышать, — голос его был низким, ядовитым, но уверенным. Глаза не отрывались от Сынмина, пронзали его, словно добычу. — Ты и вправду думаешь… что из всех людей в этом мире… — Чонин растянул слова, каждое звучало, как лезвие. — …детектив Рю спасёт тебя, хён? Рю? Рёта Рюносукэ? Всё тело Сынмина застыло. Дыхание перехватило, поверхностное и рваное. Он поднял взгляд, лицо побледнело, глаза расширились. — …Ч-что ты имеешь в виду? Смех Чонина был резким, безрадостным. Он огляделся, словно смакуя вес момента, затем снова наклонился к Сынмину, губы его скривились. — Ты правда ничего не знаешь, да? Тело Сынмина затряслось сильнее, в груди смешались ужас и непонимание. Голос его был едва слышен: — О чём ты говоришь…? — Чонин. Нет, — голос Минхо был низким, дрожал, в нём звучал такой вес, что внимание всех сразу обратилось к нему. Чонин повернулся, лицо его было слишком спокойным, почти холодным для той бури, что зрела вокруг. — Нет, хён. Мы больше не можем скрывать это от него… он должен узнать правду. Слова только успели зависнуть в воздухе, как голос Лиана прорезал тишину, сорвался в отчаянный крик: — НЕТ! ТЫ ТОЛЬКО ПОПРОБУЙ! ТОЛЬКО ПОПРОБУЙ СКАЗАТЬ ХОТЬ СЛОВО! — вопль был резким, как разбившееся стекло, стены отразили его. Тело Лиана рванулось вперёд. Чанбин схватил его, заключил в стальные объятия, удерживая, пока Лиан бился, скалил зубы, словно готов был разорвать Чонина голыми руками. Его ярость была животной, невыносимой для глаз. Сынмин вздрогнул от этой вспышки насилия, его глаза метались, полные слёз. Сердце грохотало в груди, отчаяние переплелось с паникой. — Ч-что вы имеете в виду?! — голос сорвался, истерический, надтреснутый. Горло болело от напряжения. Он повернулся к Тэхёну, будто тот мог знать ответ. Но друг только замотал головой, лицо его было мертвенно-бледным, глаза ужаснулись. — Я… я не знаю, Мин. Я не знаю, о чём они говорят… Взгляд Сынмина снова метнулся к Чонину, руки задрожали. — Что с детективом Рю, Чонин?! — выкрикнул он, голос сорвался на визг. — Скажи мне, чёрт возьми! — ЧОНИН, НЕТ! — вопль Минхо разрезал воздух, сорвавшийся на отчаянии. Он толкнул Чонина, пытаясь оттащить его от Сынмина, но тело Чонина будто приросло к месту, не сдвинулось. — ПОЧЕМУ, ХЁН?! — голос Чонина взорвался, как ножевой удар. — ПОЧЕМУ МЫ ДОЛЖНЫ МОЛЧАТЬ?! ПОЧЕМУ ТЫ ВСЁ ЕЩЁ ХОЧЕШЬ БЫТЬ ТРУСОМ?! — голос его дрожал от ярости и чего-то ещё, похожего на веру, почти праведность. Слёзы Минхо текли без остановки. Руки дрожали, он обхватил лицо Чонина, словно хотел удержать его, закрыть рот силой прикосновения. — Инни… прошу… не надо… — голос сломался. Но Чонин лишь едва улыбнулся. Он коснулся губами дрожащих рук Минхо — так нежно, так жестоко — и вырвался. Его тело медленно опустилось, он встал на колени перед Сынмином. — Сынмин… — голос Чонина стал мягким, бархатным. — Ты правда ничего не знаешь, малыш? Сынмин застыл, когда палец Чонина провёл по его позвоночнику, и тело пронзила дрожь. Всё сжалось, дыхание перехватило. — ЧОНИН! НЕТ! ПОЖАЛУЙСТА! НЕ ДЕЛАЙ ЭТО! — голос Лиана сорвался на крик, настолько полный боли, что его было невозможно узнать. Он бился в руках Чанбина, в отчаянной попытке вырваться. Но Чонин не обращал на него внимания, взгляд его был прикован к Сынмину, а улыбка выгибалась в острую линию. — Знаешь ли ты… — его палец скользнул под подбородок Сынмина, вынуждая поднять лицо. — …откуда взялось это тленное маленькое тело, детка? — Его голос был низким, мурлыкающим, за ним последовал короткий, злой смешок, полоснувший тишину, как нож. Конечности Сынмина стали ледяными, дыхание рвалось прерывисто и судорожно, пока рука Чонина медленно, нарочито неторопливо скользила по его дрожащему телу. — Ты и правда думаешь, что твоё детство было таким счастливым? — слова Чонина звучали сладко, насмешливо, словно яд, обёрнутый в мёд. — Инни… я думаю, нам не стоит… — голос Хёнджина прорезал пространство, но Чонин продолжал. — Ты и правда веришь, что детектив Рю защитит тебя? — его палец теперь очерчивал линию челюсти Сынмина, мягко, почти как прикосновение любовника. Сердце Сынмина колотилось так яростно, что он думал, вот-вот остановится. — …Когда он даже не смог защитить Минхо-хёна? — прошептал Чонин, его губы изогнулись. Эти слова рассекли комнату, словно лезвие. Минхо вздрогнул всем телом, дыхание сорвалось, будто его ударили прямо в грудь. Улыбка Чонина расширилась, палец скользнул выше, к щеке Сынмина, удерживая его дрожащее лицо. Голос стал тише, каждое слово сочилось ужасом. — …Когда он даже не смог защитить твою мать? Мир остановился. Дыхание Сынмина застряло в горле. Казалось, его грудь разорвали голыми руками, раздвигая рёбра, и воздух вокруг стал ледяным и недоступным. — Что… что ты только что сказал? — его голос дрожал. Чонин улыбнулся. Мягкая, почти нежная, кощунственная в этот момент. Его пальцы скользнули по линии челюсти Сынмина, ласкающие, насмешливые — так, словно утешали ребёнка перед тем, как вонзить нож. — Детка, — прошептал Чонин, его голос был низким, интимным, — всё это время ты жил в милой маленькой лжи. Завёрнутый в тёплый шёлк. Окружённый огоньками гирлянд. В мире, сшитом специально для тебя. — Он наклонился ближе, его дыхание скользнуло к уху Сынмина, бархатное, пропитанное ядом. — Но правда… — он задержал слово, губы почти коснулись кожи, — …правда — это грязь. И она ползёт в тебе с самого твоего рождения. — ПРЕКРАТИ! ЧОНИН, ПОЖАЛУЙСТА! — крик Лиана разорвал тишину, острый, надломленный. Его тело вздрогнуло, изогнулось в конвульсиях, он бился так яростно в руках Чанбина, что тому пришлось вложить всю силу, чтобы удержать его. Голос Лиана сорвался, дикий, животный в своей отчаянности. — НЕ ДЕЛАЙ ЭТОГО С НИМ! ОН НЕ МОЖЕТ УЗНАТЬ ТАКИМ ОБРАЗОМ! ПРЕКРАТИ!! Чонин даже не посмотрел на него. Его взгляд оставался прикован к лицу Сынмина, жадный, вбирающий в себя каждую тень страха. — Заткните его, — произнёс он мягко, почти скучающе, но жестокий блеск в его глазах выдавал, насколько он наслаждался каждой секундой. Желудок Сынмина скрутило, жгучая желчь обожгла горло. Его ногти вонзились в ладони так глубоко, что кожа лопнула, и кровь выступила каплями, размазавшись по дрожащим кулакам. Грудь его сотрясалась, каждый вдох был рваным, поверхностным, почти беззвучным. Он поднял взгляд — покрасневшие, полные слёз глаза — и уставился на Минхо, умоляя без слов. О отрицании. Хоть о чём-то. Но Минхо… Минхо выглядел уничтоженным. Лицо побелело, губы судорожно дрожали. Глаза были полны слёз, и они текли без остановки, прочерчивая дорожки по щекам. Его рука прижалась к губам, будто он мог физически задавить рыдание, рвущееся из глубины горла. — Хён… — голос Сынмина сорвался, превратился в шёпот, ломкий, как мольба. — Ч-что он говорит? Что с моей мамой!? Слово мама разрезало воздух острыми краями — святое, хрупкое. Минхо вздрогнул. Его тело согнулось, словно этот звук выбил из него весь воздух. Глаза сомкнулись в мучении, и всё равно рыдание вырвалось — приглушённое, надломленное, сквозь ладонь. Горло Лиана разорвалось в крике, он вновь рванулся вперёд. — ПРЕКРАТИТЕ! НЕ СЛУШАЙ ЕГО, СЫНМИН! ОН ЛЖЁТ — ОН НЕ ЗНАЕТ, ЧТО НЕСЁТ! ПРОШУ ТЕБЯ! Но Сынмин не слышал. Не мог. В ушах звенело, сердце грохотало, тело тряслось без контроля. — …Инни… — выдохнул он. Улыбка Чонина заострилась, мягкая и жестокая одновременно. Он провёл большим пальцем по его щеке, стирая слёзы почти ласково. — Хён, — прошептал Чонин, голос его стал низким. — Твоя мать была изнасилована. Вот так ты появился на свет. Мёртвая тишина поглотила всё. Никто не дышал. Никто не решился пошевелиться. Сам воздух стал тяжёлым, давил на грудь Сынмина так, что казалось — он задохнётся. Чонин не остановился. Его ладонь гладила влажную щёку Сынмина. — Она не хотела детей. Ни тогда. Никогда. Но твой отец хотел. — Его улыбка стала шире, лишённая всякого тепла. — Так что он взял её. Он насиловал её снова и снова, пока она не сломалась. Сынмин слабо покачал головой, движение было вялым, будто тело боролось с параличом. — Н-нет… — губы дрожали, едва выдавливая звук. — Она пошла в полицию, — продолжил Чонин безжалостно, почти спокойно. — Умоляла о помощи. И угадай, кто принял её заявление? Желудок Сынмина рухнул вниз, вены заполнились свинцовой тяжестью. Он не хотел знать. Он не должен был знать. Но губы всё равно выдохнули имя — сломанное, раздавленное. — …Детектив Рю… — Да, — пропел Чонин, глаза блеснули удовлетворением. — Детектив Рю. Великий защитник. Офицер, за которого ты держался, как за спасательный круг. Он закрыл её дело. Сказал, что доказательств недостаточно. Очередная женщина, которую заставили замолчать. Очередное дело, забытое в папке. И твоя мама — бедная, бедная Ким Суён — осталась одна. Сынмин сидел неподвижно, совершенно застывший, глаза распахнуты, пустые. Его тело казалось живым только потому, что тряслось, словно все нервы внутри его коротило. Было непонятно, дышал ли он вообще. — Но ей пришлось родить тебя, Сынмин-хён, — голос Чонина смягчился, издевательски сладкий. Его костяшки ласково скользнули по влажной щеке. — И она родила. Она принесла тебя в этот мир. А ты… — его улыбка растянулась жестоко, — ты стал её единственным светом во тьме. Неважно, как ты появился. Она всё равно тебя любила. Его рука скользнула назад, убирая липкие пряди с лица Сынмина. — Твой отец всегда был собственником. Одержимым. Она это ненавидела. Она ненавидела его. Они ненавидели друг друга. Но оба… любили тебя. Вот почему они это сделали, хён. Вот почему они построили для тебя тот маленький рай. Они сшили ложь. Красивую ложь, специально для тебя. Чтобы ты никогда не узнал правды. Тишина, последовавшая за этим, была невыносимой. Сынмин сидел застывший. Его взгляд был направлен в пустоту, зрачки расширены, лицо обескровлено. Он не моргал. Он неправильно дышал. А потом — он сломался. Это началось с груди: вдох слишком резкий, словно удар. Его губы разомкнулись, но звука не последовало — только безмолвные вдохи, раз за разом, горло заперто. Его тело сложилось внутрь, руки схватили грудь, ногти разрывали кожу, словно он мог выдрать тяжесть изнутри. Дыхание сбивалось. А затем вырвался звук. Из его груди вырвался звериный, первобытный вопль, такой сырой, что он разнёсся по комнате, словно осколки стекла. Он кричал снова и снова, яростно, истерично, голос ломался на острые куски. Его ногти рвали пол, тело билось, голова дёргалась, будто он пытался убежать от самого воздуха. — НЕТ! НЕТ, НЕТ, НЕТ, НЕТ — ТЫ ЛЖЁШЬ! ТЫ ЛЖЁШЬ! — его крик резал тишину, каждое отрицание было ударом ножа. — ПРЕКРАТИ — ПРЕКРАТИ ГОВОРИТЬ ЭТО — ОНА… ОНА ЛЮБИЛА МЕНЯ — ОНА… ОНА БЫЛА СЧАСТЛИВА — ОНА… — голос взвился выше, сломался и растворился в сиплых рыданиях, тело содрогалось в конвульсиях. Все оставались замеревшими на своих местах. Минхо сполз на пол, опершись спиной о стену, голова повисла. Его глаза были пустыми, мёртвыми, слёзы текли, но лицо оставалось неподвижным, каменным, будто душа покинула его. Он даже не попытался остановить Сынмина. Не мог. Лиан обмяк в руках Чанбина, тело обессилело от шока. Его глаза налились кровью, рот приоткрылся, но теперь не издавал ни звука. Слёзы текли безмолвно. Тэхён сидел, сжавшись там, где его оставили, лицо в крови, выражение опустошённое. Его голова слабо качалась взад-вперёд, будто одно отрицание могло стереть услышанное. Губы размыкались, будто он хотел утешить Сынмина, но ни звука не вышло. Не могло выйти. Сынмин кричал, пока горло не разорвалось, его тело металось, рыдало, оседало на холодный пол. Ложь исчезла. Исчез и он. А ленты всё так же сжимали его запястья.