OBSESSION

Минхо медленно очнулся. Он моргнул и расфокусированным взглядом уставился на спящую фигуру Чана, устроившегося рядом. Это должно было быть утешительным зрелищем. Может, так и было, потому что, прежде чем он успел об этом подумать, губы Минхо коснулись макушки Чана. Но когда он отстранился, сев на край кровати, улыбка, едва тронувшая его лицо, растворилась так же быстро, как и появилась. Воспоминания нахлынули волной — вчерашняя ночь. Слова Чонина, крики Сынмина, удушающая тишина, что последовала за ними. Горло Минхо сжалось, словно тело пыталось физически удержать нарастающий ужас, но ком только распухал. Он провёл ладонями по лицу, сильно вдавливая пальцы в глаза, словно надеялся размыть всё произошедшее. Дом казался слишком тихим. А он знал, что это значило. Сынмин, Лиан и Тэхён всё ещё оставались внизу — в темноте. И он не остановил этого. Он даже не попытался бороться. Едва переставляя ноги, Минхо добрёл до ванной и щёлкнул выключателем. Отражение встретило его, словно чужак. Кожа бледная и болезненная, глаза покрасневшие, обведённые красными ободками, волосы торчали в разные стороны, будто не знали, где им найти опору. Он наклонился ближе, сжимая края раковины так сильно, что костяшки побелели. И впервые за долгое время он не увидел той аккуратной маски, которую всегда носил для других. Он увидел себя. Хрупкого. Сломанного. Бесполезного. Кем он вообще стал? Что он делал? Всё ощущалось спектаклем, бесконечной сменой ролей — быть «старшим хёном», опорой, тем, кто всегда рядом ради остальных. Но под этим, под улыбками и прикосновениями, зияла пустота. Он чувствовал себя тем же мальчишкой, которому твердили, что он недостаточен. Что он ошибочный, сломанный, отвратительный. И вдруг воспоминание всплыло. Ему снова восемнадцать, он стоит неловко в сиянии свечей на торте, и слова дрожат на его губах: — Мам… Пап… Я гей. Тишина была мгновенной. Тяжёлой. Лицо матери сморщилось, глаза наполнились слезами. Челюсть отца напряглась, вены вздулись, и из груди вырвался крик. А затем всё рухнуло. Мать рыдала так, словно он разбил её в осколки. Голос отца гремел, обрушивая на него потоки мерзких слов, как ядовитые стрелы. И наконец — толчок. Дверь, захлопнувшаяся за его спиной. В восемнадцать лет Минхо понял, как быстро любовь может сгнить. Он не остался на улице, у них были деньги, было достаточно стыда, чтобы снять ему квартиру, лишь бы никто не сказал, что они совсем бросили сына. Но это не был дом. Там не было тепла. И уж точно не было родителей. Он никогда не слышал сказок перед сном, не ощущал ласковой руки, разглаживающей волосы после кошмара. Никто не сидел рядом за столом, помогая с уроками. Никто не целовал в лоб и не говорил: «Я горжусь тобой». В восемнадцать он научился жить с камнем вместо сердца. Или, по крайней мере, пытался убедить себя в этом. Воспоминание раскололо что-то внутри, и прежде чем он осознал, слёзы хлынули по лицу. Горячие, стремительные, обжигающие кожу. Он даже не пытался их стереть — какой в этом смысл? Эти слёзы жили в нём годами. Они были его самым подлинным отражением. Он ненавидел это. Ненавидел, что когда-то любил этих людей. Любил всей полнотой, на которую способен мальчик. Он ненавидел ту часть себя, что всё ещё тосковала по ним, что всё ещё помнила тепло материнских объятий до того, как всё испортилось, что всё ещё — глубоко внутри — хотел быть сыном, которого отец смог бы полюбить. Он ненавидел себя. Но не всего. Не ту часть, что нашла семью снова, пусть и в хаосе, пусть и в безумии. У него теперь были мальчики. Чан, Чонин, Хёнджин, Феликс, Джисон, Чанбин. И теперь — Сынмин. Да, даже Сынмин, их хрупкий, яростный, прекрасный Сынмин, который вцепился когтями в самое сердце каждого из них, хотел он того или нет. Это и была семья теперь. Это и была любовь. Долго он не двигался. Лишь стоял, сжимая края раковины, пока костяшки не побелели. В отражении смотрел на него чужак. И где-то внутри что-то шептало: нужно измениться. Нужно срезать всё до нового, до чего-то лёгкого. Его рука резко опустилась, он распахнул ящик под раковиной. Пальцы нащупали холодную сталь ножниц. Он достал их, держа в ладони, и несколько секунд просто… смотрел. Дыхание сбивалось, грудь поднималась и опускалась рывками. Волосы отросли слишком длинными. Тяжёлыми, липкими к коже. Захват ножниц крепчал. Без раздумий он поднял их, завёл лезвия в чёлку и — щёлк. Первый срез оказался лёгким. Пряди упали в раковину мёртвым грузом. Минхо моргнул, странно облегчённый. Его выдох дрогнул, он потянулся к следующей пряди, потом к другой, обрезая всё быстрее, всё рванее. Волосы соскальзывали с плеч. Он подрезал перед, бока, затылок, проводил дрожащими пальцами по неровным прядям и снова срезал короче. Когда он остановился, дыхание его выровнялось. Отражение стало резче. Иным. Он чувствовал себя легче, свободнее, словно сбросил с себя кожу. Взгляд его скользнул вверх, к шкафчику над раковиной. Он замер, зная, что внутри. Запас Феликса. Тайная слабость его парня: коробки с красками всех возможных оттенков. Губы Минхо тронула мягкая улыбка. Феликс и его мания к волосам, вечное обновление, вечные перемены. Он открыл дверцу. Десятки цветов встретили его: красный, серебристый, фиолетовый, мягкий блонд, пастель. Взгляд скользил медленно, пока не остановился на одном. Минхо улыбнулся. Перевернул коробку в руках, ещё раз улыбнулся и поставил её на столешницу. Инструкция была проста. Он разорвал упаковку. Перчатки на руки. Крем и окислитель смешаны в миске. Он аккуратно размешал. Кисть в краску — и прядь за прядью, медленно, тщательно, от корней до кончиков. Сначала пальцы дрожали, но вскоре движения стали твёрдыми. Он работал в тишине, секция за секцией, пока каждая прядь не пропиталась цветом. Перчатки скользили по волосам, втирая краску глубоко, будто он мог втереть себе прямо в кожу головы новую сущность. Закончив, он заколол волосы и стал ждать. Минуты тянулись как часы. Краска проникала всё глубже. Он облокотился на раковину, глядя на ладони, на следы краски, отпечатавшиеся на коже. Наконец, он смыл её. Холодная вода хлынула на голову, сливаясь в тёмные потоки. Он массировал кожу головы, вода текла в глаза, но ему было всё равно. Он смывал и смывал, пока вода не стала прозрачной, потом взял фен. Медленно пряди высыхали, поднимались, ложились в новом виде. Он опустил фен, наклонился к зеркалу и посмотрел. Мальчик в отражении смотрел на него. Губы Минхо приоткрылись. Грудь сжалась. На миг он увидел не мужчину, каким стал, а себя восемнадцатилетнего — дрожащего, испуганного, ждущего любви. Тот мальчик смотрел на него из-под синих прядей. Минхо поднял руку и прижал ладонь к зеркалу, словно мог коснуться его. Горло сжалось, дыхание перехватило, слёзы скатились прежде, чем он успел их остановить. Он мягко провёл ладонью по стеклу, будто утешая что-то хрупкое, потом глубоко вдохнул. И улыбнулся. Синий ему шёл. Подвал был неподвижен. Минхо медленно спустился по лестнице. Сынмин всё ещё сидел, привалившись к нижней части койки, запястья и щиколотки связаны. Его голова была опущена, волосы закрывали безжизненные глаза. Он казался скорее мёртвым, чем спящим. — Привет, малыш. Доброе утро. Минхо присел перед ним, убрав прядь с лица Сынмина. Его ладонь обхватила челюсть, осторожно подтолкнув. Ничего. Ни малейшего отклика. — Ты сегодня какой-то слабый. Как себя чувствуешь? — голос его был мягким. Сынмин не ответил. Даже не моргнул. Просто продолжал смотреть в пол. Бровь Минхо чуть приподнялась. — Как содержательно. Благодарю. Его взгляд скользнул в сторону, туда, где Лиан и Тэхён лежали в изнеможении, свалившись в одну кучу, их лица покрыты коркой засохшей крови и пота, несмотря на холодный воздух. Минхо закатил глаза, пробормотал что-то себе под нос и вновь обернулся к мальчику, который даже не пытался взглянуть на него. — Видишь во мне что-то новое? — снова попробовал он, склонив голову набок. Сынмин не шелохнулся. Не посмотрел. Не проявил ни капли интереса. — Я покрасил волосы. В синий, видишь? — Минхо наклонился ближе, растянув губы в широкой улыбке, словно ожидал хоть какой-то реакции — удивления, восхищения, чего угодно. Его голос стал мягким, почти умоляющим. — Тебе нравится? Тишина растянулась так долго, что казалось, будто сам воздух затаил дыхание. И только потом, наконец, в самом крошечном, плоском голосе прозвучало: — Ты выглядишь уродливо. Мгновение Минхо просто уставился на него. — Вау. Эм… спасибо. Он хотел было сказать ещё что-то, но вдруг тишину разрезал другой голос: — Оставь его в покое, Минхо. Голос Лиана. Минхо обернулся, приподняв бровь. — Ты жив. Лиан усмехнулся: — К сожалению для тебя. Глаза Минхо сузились. — Мы предупреждали тебя, Лиан. Ты сам навлёк это на себя. Тэхён пошевелился, всё ещё окровавленный, но несломленный. Он слегка наклонил голову, его тон был сухим, но с острыми краями: — Навлёк что? Избиение от головорезов? Минхо нахмурился: — Что— Но Тэхён перебил его, слова резанули остро и чисто: — О, прости, хён, но разве это не ты изображал старшего брата Минхо? Разве не ты говорил: «О, Сынмин, я всегда тебя защищу, я твой хён, ты со мной всегда в безопасности, бла-бла-бла—» Челюсть Минхо отвисла. — Я не говорил «бла-бла—» — Какая разница, хён, — голос Лиана звучал тише, но весомее. — Ты всё равно разрушил доверие Сынмина. Эти слова высосали воздух из комнаты. Минхо застыл. Его лицо на мгновение опустело, а затем исказилось. Он медленно поднялся на ноги. Сначала он посмотрел на Сынмина. На своего Сынмина, бледного, безмолвного, с опущенными глазами, словно тот не мог вынести даже их взглядов. Затем — на Лиана. Потом на Тэхёна. И вдруг рассмеялся. А затем смех раскололся, расползся чем-то истерическим, безумным, нарастал и нарастал, пока не заполнил собой всё пространство. Лихорадочный. Безумный. Тэхён невольно отпрянул, и в его браваде мелькнула тень страха. Смех Минхо оборвался внезапно. Он наклонился вперёд, нависая над ними. Его глаза полыхали злобой, но в глубине них пустота зияла мёртвым светом. — Почему? Вы думаете, что ваша маленькая команда супергероев смогла бы защитить его? — его голос сочился презрением. Брови Лиана сошлись: — Что— — Точно. Потому что это вы обнимали его, когда ему было плохо? — голос Минхо понизился, стал интимным, почти нежным, но каждое слово резало, как нож. Он шагнул ближе. — Это вы пополняли его карту, когда ему были нужны деньги? Это вы чинили ему обогреватель в зимние сеульские холода? Его голос взметнулся выше. Лицо исказилось. — Это вы любили его, когда он сам не мог себя любить? Сынмин вздрогнул. Эти слова ударили больнее любого удара. Грудь Минхо рвано вздымалась, голос стал хриплым, разорванным изнутри: — Скажите мне, где вы были нахрен, когда он засыпал в слезах? Когда умолял — кого угодно — заметить его? Кто был рядом? Кто? Смех вернулся вновь, но тише, почти как всхлип. Глаза Минхо вновь нашли Сынмина — отчаянные, стеклянные. — Это был я. Всегда я. А вы хотите это отнять? Хотите выставить меня чудовищем? Ну ладно. Он развёл руки, его плечи дрожали. — Но не смейте даже притворяться, что вы смогли бы лучше. Тишина обрушилась, острая, как лезвие. Грудь Минхо тяжело вздымалась. Его глаза блестели влажно. А затем, без предупреждения, он сорвался с места. Скрежет его обуви по бетону, тяжёлый хлопок двери — и звук отозвался, как выстрел. Охранник вогнал железный засов, звон металла был последним аккордом. Минхо остался один в коридоре — и тогда давление внутри него разорвалось. Из его груди вырвался крик. Он ударил кулаком в стену. Раз. Два. Снова. Боль расцветала острой жаркой вспышкой, кожа рвалась, кровь мазалась по холодной штукатурке. Но этого было мало. Он бил сильнее, быстрее, пока костяшки не разодрались в клочья, пока каждый удар не стрелял жгучей агонией вверх по руке. Дыхание сбилось на рыдания. Слёзы застилали взгляд. Колени под ним дрожали. Неужели это то, что чувствовал Сынмин вчера? Эта мысль пронзила его больнее, чем раны. Неужели это и есть та пустота, то невыносимое давление в груди, та душная безысходность? Или же боль Сынмина была ещё глубже, бездонной пропастью, которую Минхо никогда не сможет измерить, никогда не сможет преодолеть? Вопрос выпотрошил его. Он захлебнулся им. И вдруг… руки. Сильные руки сомкнулись на его запястьях, остановив очередной удар до того, как он обрушился. — Хён, — позвал голос. Он дёрнулся, попытался вырваться, но хватка только усилилась, удерживая его, пока силы не иссякли. Его кулаки дрожали, кровь стекала по коже и капала на пол. — Ш-ш-ш. Хватит. Ты себя сломаешь. Эти слова окутали его, как целебное тепло. Тёплые руки притянули ближе, прижали изуродованные кулаки к груди, которая не оттолкнула кровь, не отпрянула от грязи. Его тело рухнуло в эти объятия раньше, чем разум успел осознать. Чанбин. Дыхание Минхо сорвалось, треснуло. Он уткнулся лицом в плечо Чанбина, дрожа, и тогда хлынули рыдания. Он вцепился в своего парня, как утопающий в спасательный круг. — Я… он… — слова Минхо застревали, не могли прорваться сквозь нож, вонзившийся в рёбра. Чанбин его успокаивал. Тихо. Раз за разом. Его пальцы скользили в волосы, массировали основание черепа — так, как всегда помогало Минхо прийти в себя. — Я здесь, хён. Я держу тебя. Просто отпусти. Не держи это в себе. Плечи Минхо сотрясались, каждый всхлип только сильнее сжимал грудь, будто само рыдание рвало его на части. Он чувствовал себя жалким, раздавленным, но объятия Чанбина не ослабевали. — Тебе не нужно быть сильным прямо сейчас, — шептал Чанбин, его губы касались виска Минхо. — Не здесь. Не со мной. Кулаки Минхо так и остались зажаты в ладонях Чанбина, липкая кровь связывала их кожу, но Чанбин не отпускал. Тишина в подвале была тяжёлой. Сынмин не пошевелился с тех пор, как Минхо ушёл, всё так же сгорбленный у ножки кровати, с руками, привязанными к коленям, и лодыжками, истёртыми верёвками. Его голова была опущена, лицо скрыто, тело неподвижно — словно выброшенная на пол сломанная кукла. Горло Лиана саднило. Он хотел сказать хоть что-то — доказать Сынмину, что он не один. Но тот выглядел таким хрупким, таким близким к тому, чтобы разбиться, что даже шёпот казался слишком опасным. Но кто-то должен был попробовать. — Сынмин? — голос Лиана дрогнул, несмотря на старания звучать мягко. Ничего. Ни малейшего движения. Лиан метнул взгляд на Тэхёна, в глазах вспыхнуло отчаяние. Тот с трудом сглотнул и тоже попытался: — Сынмин— Но его перебил чужой голос. — Я раньше вставал в восемь утра. Оба замерли. Голос Сынмина был тихим, словно он говорил не им, а кому-то далёкому. Его взгляд всё ещё был прикован к полу. — Я просыпался в пижаме с динозаврами, — прошептал он. — Зелёная. С маленькими шипами на капюшоне. — Его губы дрогнули, почти в улыбке. — И выходил завтракать. Мягкое яйцо и тосты. Мама всегда готовила их восхитительно. Улыбка осталась, но когда глаза Сынмина поднялись, они были мёртвы. Грудь Лиана сжалась так сильно, что стало больно. Дыхание Тэхёна дрогнуло, но ни один из них не решился перебить. — А потом, — продолжил Сынмин, его голос был лёгким, слишком лёгким, словно он цеплялся за детскую память, которую боялся потерять, — я собирался в школу. Папа отвозил меня на машине. Мы болтали всю дорогу, о всякой ерунде. Иногда он покупал мне шоколадное молоко в магазинчике на углу… — он издал слабый смешок, мягкий и сломленный. — Хотя мама всегда говорила, что с утра мне нельзя столько сахара. На миг он снова будто оказался там — маленьким, в безопасности, в лучах утреннего солнца и запахе тостов. Но, как пламя, угасшее в секунду, смех оборвался. Улыбка погасла. — А потом… они меня бросили. Слова упали тяжёлым грузом. Его взгляд поднялся и зацепился за Лиана. — Мамочка бросила меня, — прошептал Сынмин, голос дрожал. — Папа… он тоже бросил… — его губы затряслись, глаза наполнились слезами, пока они не хлынули наружу. — Мы же были счастливы, — выдохнул он, срываясь. — М-мы были счастливы. Папа бы никогда… мамочка бы никогда… — слова захлебнулись, оборвались, и из его груди вырвался всхлип. Он прижал связанные руки к лицу, но не смог сдержать дрожи. Слёзы потекли по щекам Лиана прежде, чем он успел их остановить. Тэхён отвернулся, его челюсть дрожала — смотреть прямо на горе Сынмина было невыносимо. — Мне очень жаль, — выдохнул Лиан, голос разорвался. — Сынмин, мне так, так жаль. Но Сынмин только выдавил дрожащую улыбку сквозь слёзы. — Н-но… — его голос переломился, стал высоким и маленьким, хрупким, как стекло. — Мисс Хери была хорошей. Мисс Хери заботилась обо мне! Даже когда я был плохим, даже когда был грубым, она всё равно была рядом. — Его губы изогнулись в улыбке, от которой болело сердце, наполовину радостной, наполовину задавленной. — Она всегда звонила мне после того, как я ушёл из приюта. Всегда звонила и писала. — Его смех зазвенел пусто, отразившись эхом от стен подвала. — Но я не отвечал, ха-ха! Я игнорировал её. Она… мешала мне. Я думал, что она надоедает. А потом… она перестала. Смех оборвался. Всё лицо его рухнуло. — Ни звонков. Ни сообщений. — Его голос задрожал, стал еле слышным. — Я никогда не возвращался. Никогда больше не думал о том месте. Он снова опустил голову, слёзы текли свободно, и слова сорвались с его губ в самом слабом, юном голосе: — Мисс Хери сказала, что всегда будет рядом. — Он тяжело сглотнул, его губы дрожали. — Но она меня бросила. Тишина вернулась. — Так же, как родители. Его голос надломился на последнем слове. Голова опустилась вперёд, плечи сотряслись, и рыдания снова вырвались наружу. Хёнджин стоял перед экранами наблюдения. Он никогда ещё так не ненавидел тишину, никогда так не ненавидел расстояние — не тогда, когда Сынмин находился прямо перед ним, увеличенный до невероятных размеров на шестидесятидюймовом мониторе, и при этом оставался недостижимо далёким. Его руки сжались в кулаки. Каждый инстинкт в теле кричал — броситься к нему, заключить в объятия, держать, пока дрожь не утихнет, шептать, что он в безопасности, что ничто больше не причинит ему боли. Его малыш не заслуживал этого — ни верёвок, ни воспоминаний, которые ломали его по частям. Хёнджин жаждал забрать на себя всё это. Но не сейчас. Ещё нет. У них оставалась работа. Он заставил себя не отводить взгляда от экрана — пока одно слово, всего два коротких слога, не прорезало туман в его голове. Мисс Хёри. Брови Хёнджина дрогнули. Слух обострился. Сынмин произнёс это имя так, словно цеплялся за спасительный круг. Но… они никогда прежде его не слышали. Парни знали прошлое Сынмина. Его мать, растоптанная и сломленная, убила отца из мести, а затем лишила жизни и себя. Так, в шесть лет, Сынмин оказался в Доме «Солнечный свет» для детей. Там он прожил двенадцать долгих лет — вырос из ребёнка в того самого юношу, которого любил Хёнджин, сформированного обстоятельствами, которых они никогда не могли до конца постичь. Они перерыли всё — документы, архивы. В «Солнечном свете» было множество воспитателей. Никто не задерживался надолго, никто не выделялся. Дети проходили через бесконечную череду безымянных взрослых, обязанных лишь кормить, купать, наказывать. Никто никогда не становился особенным. Хёнджин нахмурился. Отрывая взгляд от экрана, он скосил глаза на Джисона. Старший стоял неподвижно рядом, сжатыми челюстями, губами, сведёнными в жёсткую линию, но в его взгляде блестела та же мысль. Им не нужно было говорить, чтобы понять друг друга. Хёри. Кто она? Почему её не оказалось ни в одном отчёте, ни в одной истории, что им попадались? Почему её имя всплыло только сейчас —из уст самого Сынмина, спустя годы после того, как он покинул приют? Взгляд Джисона задержался на экране, на мальчике, которого они оба отчаянно хотели защитить, а затем вернулся к Хёнджину. В его выражении появилось что-то твёрдое, решительное, опасное. Сердце Хёнджина ударилось в такт тому же чувству. Мисс Хёри. Что ж. Пора нанести вам визит.