OBSESSION

Дверь распахнулась, и охранники вошли, держа в руках подносы. Был полдень. Трое — Лиан, Тэхён и Сынмин — сидели в тишине. Они не вздрогнули, когда подносы поставили перед ними. Сухие щелчки замков сняли наручные оковы, однако кандалы на лодыжках остались плотно застёгнутыми. Сынмин моргнул, когда его освободили полностью. Запястья ныли от возвращающегося прилива крови, но охранники не сочли нужным что-либо объяснить. Они просто отошли назад, оставаясь в тени у двери. Никто не притронулся к еде. Наконец тишину нарушил голос Сынмина. — Ешьте, ребята. Нет смысла морить себя голодом. Лиан и Тэхён подняли взгляд, удивлённые тем, что он заговорил. В одно короткое мгновение никто не осмеливался ответить, будто даже слова могли разрушить хрупкое равновесие. Лиан облизнул пересохшие губы, его горло сжало. — Сынмин, а если там… — Не может быть, — перебил его Сынмин, не поднимая глаз. Его взгляд оставался прикован к простой миске перед ним. — Они не станут нас травить. Им не нужно, чтобы мы умерли. По крайней мере… не мне. Эти слова повисли тяжёлым грузом. Лиан застыл, а на лице Тэхёна промелькнула лёгкая тень недовольства. — Ты хочешь сказать… — осторожно начал Тэхён. Сынмин кивнул один раз, опустив глаза. — Они уже всё знают. О полиции. О наших доказательствах. О нуне и детективе Рю. — Его голос дрогнул на секунду, но снова обрёл твёрдость. — Сейчас вы двое для них — угроза. Полностью у них во власти. Возможно, им и не нужно, чтобы я умер, но… — Он осёкся. Но они прекрасно поняли, что он имел в виду. Лиан и Тэхён обменялись взглядом. В их глазах мелькнул страх, но никто не попытался возразить. Сынмин был прав, не так ли? Они не знали, где находятся. Они не знали, сколько прошло времени. Они не знали, сколько времени им ещё осталось. Перед ними стояла еда: яйца, рис, соевый соус, вода. Достаточно сбалансированно, достаточно сытно, чтобы поддержать силы. Достаточно цветов на тарелке. Но недостаточно радости. Сынмин первым поднял палочки, заставив себя сделать первый укус. Лиан медленно последовал за ним, затем и Тэхён. Они ели молча. Мысли Сынмина текли отдельно от движений рук. Он знал, что парни не убьют их. Пока нет. Не Лиана, не Тэхёна — не до тех пор, пока из них не выжмут каждую крошку информации. Всё, что можно добыть. Всё — прежде чем уничтожить последнюю угрозу. Сынмин в самом деле не знал, какова их судьба. Будет ли это смерть. Или нечто хуже смерти. Или свобода — в это ему хотелось верить. Но он не знал. Внутри он был слишком мёртв, чтобы разобраться. А что касается его собственной судьбы, это был лишь вопрос времени. Вскоре все всё узнают. Поэтому он не думал об этом. Просто жевал, глотал и позволял тишине поглотить себя. Когда последние куски исчезли, а вода была выпита до дна, охранники вернулись. Холодные руки вновь защёлкнули кандалы на запястьях Лиана и Тэхёна, металл врезался в ободранную кожу. Сынмин ждал, протянув руки инстинктивно. Но никто к нему не прикоснулся. Его запястья остались свободными. Он медленно поднял глаза, и на лице отразилось замешательство. Охранники ничего не объяснили, не дали ни слова, ни приказа. Они просто забрали его пустую тарелку, развернулись и вышли. Тяжёлая дверь захлопнулась с гулом. Наверху парни сидели за столом, неторопливо беседуя за стейком и вином. Феликс первым отвлёкся от разговоров, нахмурившись и застыв с поднятой вилкой. — Хотелось бы, чтобы Минни мог сидеть с нами, — сказал он тихо. Его глаза вновь наполнились той стеклянной печалью, которая появлялась всегда, когда звучало имя Сынмина. Чан коротко усмехнулся: — Пока нет, Ликси. Если бы мы усадили его сюда прямо сейчас, он бы, наверное, швырялся вещами, пинался и… э-э, кусался. Стол взорвался смехом. Даже Минхо засмеялся, хотя его горло всё ещё саднило после крика. Он поднял вилкой толстый кусок стейка и заставил себя проглотить. Ему стало легче после срыва. Чанбин перевязал его руки — благословенна забота любимого, хотя тот не забыл и строго-настоятельно предупредил больше никогда не срывать злость на стенах. Минхо лишь засмеялся и поцеловал его, благодарный. И вот сейчас они сидели за обедом, как всегда в час дня, пока их новый возлюбленный находился этажом ниже — с лёгкой трапезой и двумя другими пленниками. Минхо сам приготовил обед. Он не хотел давать что-то слишком тяжёлое для «первого осознанного дня малыша в его новом доме». Поэтому он сам встал у плиты вместо повара. — Но хён… — прорычал Чонин, делая медленные укусы. — Сколько ему ещё сидеть в подвале? Он не может оставаться там вечно, правда? Чан отложил вилку. — Он не может. Но он выйдет наверх только тогда, когда мы все ему доверим. Не раньше. — Я уже доверяю ему, — выпалил Феликс, его надутые губы снова вернулись в привычную гримасу, и вилка бессмысленно тыкнула в еду. — Своей жизнью. Чан уставился на него ровным взглядом. — К сожалению, Ликси… он с радостью лишил бы тебя жизни, если бы это помогло ему выбраться отсюда. По крайней мере пока что. За столом воцарилась тишина. Феликс фыркнул: — Жаль. Я не могу столько ждать. Почему бы просто не поднять его и не связать? Надоело ходить туда снова и снова. Я хочу играть с моим щенком наверху. В нашей комнате, в саду… где угодно. Он наш. Он должен быть с нами. Остальные сместились на стульях. Чонин едва кивнул, Джисон немного оживился, улыбнувшись в полголоса. — Было бы весело, — пробормотал Джисон, представляя себе это. — Да, — добавил Чонин тихо, — как… настоящий семейный обед. На мгновение звучало почти по-детски невинно. Почти. Но Чанбин тяжело вздохнул, разрушив краткую фантазию. — Это было бы весело. Но сейчас Сынмин слишком агрессивен. Как сказал раньше Минхо хён… У Минхо уши чуть дрогнули, нож замедлил движение по тарелке. — Щенки сначала агрессивны. Они лают, кусаются. Они сопротивляются поводку. Но… — он остановился, аккуратно разрезал стейк, затем поднял взгляд на собравшихся. — Рано или поздно они учатся. Они учатся любить руки, которые их кормят. Подчиняться. Быть верными. За столом снова воцарилась тишина. Хёнджин первым нарушил молчание. Он некоторое время наблюдал за другими. — Некоторое время назад, — сказал он, — я и Джисон подслушали разговор Сынмина с остальными. Сынмин звучал… травмированным. Что логично после того, что он слышал, но… — он замялся, подыскивая слово. — Он почти действовал так, как будто не в силах принять происходящее и в то же время принял его. Как будто внутри он слишком мёртв, чтобы сопротивляться. Тишина стала ещё глубже. Даже звон столовых приборов приглушился. — Он описывал утро с родителями, — продолжил Хёнджин, — мелочи: пижама с динозаврами, мягкие яйца, отец, покупавший ему шоколадное молоко. Потом он говорил об интернате. Его пальцы один раз постукивали по тарелке. — Но затем он сказал нечто странное. Он поднял взгляд и встретился глазами с каждым за столом. — Он упомянул мисс Хёри. Сказал, что она заботилась о нём. Что она звонила и писала после того, как он ушёл, но он никогда не отвечал. Сказал, что она пыталась до него дозвониться, а потом перестала. Группа обменялась недоумёнными взглядами. Чан нахмурился первым. — Мы проверяли его досье, — сказал он. — В персонале нет никого с таким именем. По тем файлам, что я просматривал. Чанбин кивнул. — Не думаю, что её бы внесли как важную фигуру. Там было много сменяющихся опекунов. Возможно, Сынмин просто помнит человека, который был добр к нему в момент, когда ему это было нужно. Джисон сдвинулся, прищурив глаза в раздумье. — Если она была незначительна, почему Сынмин помнит её так чётко? И почему она пыталась связаться с ним после его ухода? Это необычно. Минхо скрестил руки и откинулся назад, говорил медленно: — Возможно, она была для него особенной. Родители бросили его. Может быть, мисс Хёри была единственным взрослым, кто остался добр к нему. Это могло заставить её выделиться в его памяти сильнее сотни других. Феликс постучал по бокалу, скептически. — Если она была опекуном, почему нет записей? Приют ведёт документацию. Несколько человек одобрительно зашуршали. Минхо тяжело вздохнул и слегка кивнул. — Это странно. Но сейчас у нас более важные проблемы — Рю и Ким. Его голос стал твёрже; имя детектива тут же привлекло внимание. — Это правда, — согласился Чан. — Чёрт возьми. Клянусь, если бы они были здесь, я бы убил их голыми руками и сказал бы им отвалить и заниматься своими делами, — внезапно рявкнул Джисон, стоня. Минхо бросил в него салфетку, полуусмехнувшись: — Доешь овощи. Дженни сидела прямо. Кафе вокруг бурлило: колокольчики над дверью звенели при каждом входе и выходе, пар от кофемашины шипел и измельчал зерно. Её пальцы сжали бумажный стакан. Взгляд не отрывался от мужчины напротив. — Ты не сказал мне, — её голос прорезал шум как лезвие. Детектив Рю сидел, согнувшись, плечи его тяжело опускались под бременем, более тяжёлым, чем значок в кармане пальто. Он глубоко вдохнул, затем выдохнул через нос. — Я тоже не знал, — тихо произнёс он. Губы Дженни выгнулись в безжизненной усмешке. Она наклонилась вперёд. — Нет. Ты знал. Но ты не сказал мне. Её глаза пронзили его. — Почему, Рю? Колокольчики вновь зазвенели. Официантка выкрикнула заказ на латте. Позади слышалось шипение пара. Рю долго смотрел на неё, затем оторвался, его челюсть сжалась. — Прошло двадцать лет, Дженни, — наконец сказал он, голос хриплый, сырой. — Я был тогда младшим. Молодым. Безрассудным. Глупым. Его взгляд упал на стол, пальцы обвели край нетронутого стакана. Дженни молча ждала. Рю поднял голову, собрался и сел прямо. — Ким Суён была всего на первом триместре, когда пришла ко мне. Законы тогда… Боже, они были нарушены, Джен. Никому не было дела. Ни до неё, ни до того, что она говорила. Она утверждала, что её изнасиловали. Он сглотнул. — Но она была замужем. Для многих это означало отсутствие серьёзности. На участке — никто. Я — никто. Тогда это называли согласие. Он выплюнул это слово, как горькое. Пальцы Дженни вжали стакан так, что картон вмялся. — Я посоветовал ей самое лучшее в тот момент — избавиться от этого. Сделать аборт, — продолжил Рю, голос его слегка дрогнул. — Но она повернулась ко мне со слезами в глазах и сказала — Он вздрогнул, затем проговорил, дрожа: — Это может быть мой единственный шанс на счастье, офицер Рю. И ушла. Я больше её не видел. Его глаза блестели; он успел моргнуть, чтобы не дать слезам упасть. В горле Дженни застрял ком. Она посмотрела в клубы пара, вздымающиеся над кофе. — И потом… — Потом родился Сынмин, — тихо сказал Рю. — Его растили шесть лет, прежде чем она… прежде чем она оставила его в приюте. Прежде чем она убила мужа. Потом себя. Дженни выдохнула, и дыхание её дрогнуло. — И Минхо, — прошептала она, голос стал едва слышным. Рю кивнул, откинувшись, словно воспоминание давило на грудь. — Минхо был… заметно умнее сверстников. Но когда он пришёл в участок в тот день, он звучал… испуганно… как Суён. Он подал заявление о преследовании в сети, об угрозах, но киберполиция едва придала этому значение. Считали, что это подростковая шалость. Я… Его челюсть задергалась. — Я тоже так подумал. Мы отпустили его. Мы не восприняли всерьёз. Дженни подняла глаза, и они уже блестели. — А потом появился Сынмин, — сказал Рю, почти шепотом. — Когда Сынмин впервые пришёл к нам, Джен, он… он показался мне знакомым. Мне казалось, что я где-то видел его раньше. И я действительно видел. Он мягко улыбнулся. — У него были глаза матери. Тот же дрожащий голос… сначала я думал, что всё прекратится, что это какой-то розыгрыш, и после заявления всё закончится. Но… я больше не видел Сынмина после того случая… он просто исчез. Мне захотелось узнать, всё ли с ним в порядке… не знаю, почему. И после того анонимного сообщения, когда мы снова увидели Сынмина, у меня появилось желание защитить его. Мне показалось, что он — моя ответственность, и разве он не таков? Я подвёл всех, Джен. Его рука слегка дрогнула, он провёл ею по губам, как будто пытался стереть привкус вины. Он посмотрел на Дженни, глаза у него были красными, голос вдруг стал твёрдым. — Мы должны найти его. Я не могу вновь подвести его так же, как подвёл Суён и Минхо. Я не могу снова подвести Сынмина. Мы должны найти его. Понимаешь? Любой ценой — мы должны вернуть его. Я не позволю себе снова подвести его.